1. Если бы камни умели говорить

Если бы камни умели говорить, то они бы давно рассказали, как одна девушка приходит к ним каждый год в один и тот же день. Они бы давно рассказали, как она стоит рядом с ними, а по её щекам текут слёзы. Они бы обязательно об этом рассказали, вот только камни не умеют говорить. Алина приходит сюда каждый год в этот день, вне зависимости от погоды или своих дел. Приходит, чтобы оплакать своё сердце, которое перестало биться здесь много веков назад. Она пыталась сбежать от этого, как сбегала ещё тогда, в прошлом, из дворца и от самой себя, но всё равно в этот день возвращается сюда, будто кто-то настойчиво тянет её за поводок, а она и не сопротивляется. Она просто не может сопротивляться, потому что где-то здесь всё ещё живёт кусочек её сердца, которое всё ещё бьётся. Она уже давно не горюет по умершим родным, которые остались где-то там, в путанице прожитых ею лет. Она уже давно не плачет по умершему Малу, с которым удалось прожить всего несколько десятков лет. Не плачет по тем, кто стоял рядом с ней тогда, и кто покинул её спустя время. Но каждый год она плачет здесь, где вонзила клинок в чужое (своё) сердце. — Знаешь, это так глупо, что мне потребовалось несколько столетий, чтобы всё осознать, — тихо говорит Алина, смотря куда-то вдаль, — Была ли я счастлива с Малом? Скорее да, чем нет. Был ли он счастлив со мной? Скорее нет, чем да. Особенно, когда я так и не начала стареть. Он будто разочаровался. Знаешь, я тоже тогда разочаровалась в себе. Когда-то ты сказал мне, что чем сильнее гриш, тем дольше он живёт. Но я больше не гриш. У меня нет больше этой силы. Так почему я всё ещё жива? Почему я должна быть одинока в своей вечности? Она даже не пытается стереть слёзы, которые катятся по щекам, разбиваясь о первую преграду, которую встретят на своём пути. Если бы камни умели говорить, они бы обязательно рассказали, что это первый раз, когда девушка заговорила здесь, но они не умеют говорить. И они думали, что она тоже не умеет. До сегодняшнего дня. — Было ли тебе так же одиноко, когда столетия сменяли друг друга, и все, кого ты знал, умирали? — из её горла рвётся хрип, потому что слёзы уже душат. Ей хочется упасть на землю и просто закричать от той боли, которая вдруг навалилась на неё, — ответь мне, пожалуйста. — С одиночеством можно подружиться, моя милая Алина, — чужой голос, раздавшийся за спиной, заставляет замереть. Ей кажется, что из неё разом вытащили все внутренности, разложив их тут, среди камней, чтобы иссыхали на солнце. Ей кажется, что мир вокруг замер, перестав существовать. Ей кажется, что если она сейчас повернётся, и там никого не будет, то она сойдёт с ума. Она уже сошла с ума, раз слышит этот голос, потому что других объяснений этому нет. — Ты жива, потому что нельзя перестать быть гришом. Если ты не можешь вызвать свет, это не значит, что у тебя нет силы, — голос раздаётся совсем рядом. Алина всё же поворачивается, понимая, что если не повернётся, то её сердце перестанет биться во второй раз. Она смотрит на Дарклинга, который выглядит точно так же, как и в тот день. И именно это наталкивает её на одну простую мысль. — Ты не настоящий, — тихо произносит она и мотает головой, будто сама пытается себя в этом убедить. — Потребовалось очень много времени, чтобы найти тебя через связь, — он подходит к ней и проводит костяшками пальцев по её щеке, смахивая очередную слезу. — Как? — выходит как-то слишком жалобно, потому что она смотрит на него, и слёзы снова собираются в уголках глаз. — Что именно, моё солнце? Как я выжил или как я нашёл тебя? — он берёт пальцами прядь её волос, которые Алина настойчиво красит в рыжий цвет, будто это поможет ей забыть себя, — белый больше шёл тебе. — Ты не имеешь права приходить ко мне и делать вид, что всех тех столетий не существовало, — её вдруг злит его спокойствие, хочется топнуть ногой, вырвать эту прядь из его пальцев и убежать, но она ни за что не сделает этого. — А ты не имела права всаживать клинок мне в сердце, — Дарклинг чуть наклоняет голову, продолжая смотреть на неё. Взгляд тёмных глаз всё такой же колкий, как и тогда. Этот взгляд вытаскивает из неё душу, но есть в нём что-то такое, из-за чего её сердце в очередной раз замирает. Алина не знает, что ответить ему, потому что за всё время, что прошло, она поняла, что и правда не имела права прерывать его жизнь. Они должны были умереть вместе, потому что она его противовес. Умирает он — должна умереть и она. Вот только у мироздания были другие планы. Ей потребовалось слишком много времени, чтобы осознать это всё. Так много, что он ожил и пришёл к ней сам. — Когда-нибудь я тебе расскажу историю о том, как я выжил, — он наклоняется уже к ней, из-за чего девушка замирает, потому что её тут же окутывает знакомый запах, — почему я здесь? Ты сама меня позвала. Кажется, в ней что-то ломается. Ломается с громким треском, потому что она всхлипывает и обхватывает его руками, утыкаясь лицом в плечо. Она чувствует, как ткань тут же намокает от её слёз, но не может ничего с собой поделать. Она лишь громче всхлипывает, когда чужая рука ложится ей на поясницу, легко поглаживая. Они стоят так какое-то время, пока Алину сотрясают рыдания. — Тише, солнце, — он сильнее прижимает её к себе, но одновременно с этим слишком бережно, будто боится сломать. Но ломать тут уже нечего. Алину трясёт, будто всё то, что копилось в ней столетиями, вдруг вырвалось наружу. То, что она копила в своём сердце, лелеяла своё одиночество, приходила сюда каждый год, оплакивая того, кто был ей врагом, и того, кто оказался для неё всем. Ей хочется расцарапать ему лицо, чтобы он ощутил всю её ярость от того, что он так долго не приходил к ней, и в то же время хочется поцеловать, чтобы осознать, что он правда здесь. Пусть и в виде некой проекции, пусть она не знает где он, это не важно. Сейчас он здесь. — Не уходи, — выходит как-то слишком надрывно, когда спустя время он осторожно отстраняет её от себя. — Я скоро приду к тебе, — Дарклинг кладёт ладонь на её щёку и смотрит пристально. Алине даже на секунду становится смешно с того, как она, наверное, сейчас выглядит: заплаканная, с опухшими глазами и совершенно нелепым цветом волос. — Обещай, Александр, — не просьба. — Обещаю, моё солнце.