Глава 3. О том, как Трифпир пришёл к власти, чем он для этого пожертвовал и почему они с Филией так сильно друг друга ненавидят

      Вы, наверное, помните, как в первой главе упоминались наиинтереснейшие события, изменившие всеобщее отношение к Трифпиру. Вот и настало время нам о них поговорить. Мы, правда, не обозначили, куда же направился Антепенсар, но, думаю, это ничего страшного. Мы успеем закончить к тому моменту, как он доберётся до места назначения. А там уже будет видно.       Итак, во времена, когда Великого Тройного Пламени ещё не существовало, а у Трифпира было целых два зрячих глаза, а не один, богами правила Магна, великая богиня огня. В целом, боги были довольны её правлением и особо на неё не жаловались. Однако обычно хорошие правители правят меньше не хороших, так как обычно хорошие правители считай что полностью посвящают себя созданию условий для считай что всеобщего счастья, чего обычно не делают не хорошие правители. И, когда царствование Магне опостылело, она решила уйти на покой и разделить власть между тремя своими сыновьями: Витой, богом Пламени Жизни, Рестом, богом Пламени Смерти и Трифпиром, богом Пламени Силы. Она дала им выбрать, кем бы они хотели править: богами, людьми или умершими.       — Если вся жизнь, от рождения и до смерти, сосредоточится в мире смертных, то тебе, Вита, и править там, — рассудил Трифпир.       Вита с радостью согласился на это, так как беззаветно любил мир, в котором живут смертные, а самих смертных любил ещё больше.       — А тебе, Рест, наверное, лучше править умершими, ведь именно смерть умерщвляет живое, — продолжил Трифпир.       Рест еле заметно кивнул, не возражая. По большей части ему было всё равно. А в загробном мире у него скорее всего было бы больше времени, чтобы заняться его любимым делом — думой. Поэтому этот вариант его более, чем устраивал.       — Ну а мне, получается, остаются бессмертные… — скрыл Трифпир непередаваемую радость, наполнившую его в тот момент, и, с едва-едва заметной неконтролируемой фальшью, сделал вид удручённости оттого, что ни выбора, ни иного варианта у него нет.       Вита с подозрением посмотрел на него, заглядывая в самую душу, как настоящий друг видит в душе у друга всё, что тот держит внутри себя. Вероятно, уже тогда Вита осознал, что столь сильная жажда власти, как у Трифпира, может доставить множество неприятностей. Но он верил в брата с той же искренностью, с какой дети из нашего мира верят в Деда Мороза, любил его больше, чем самый неисправимый эгоист любит самого себя, и до конца надеялся на его благоразумие, как Эдмон Дантес надеялся на чистейшей души прокурора Жерара де Вильфора. Рест без слов понял опасения Виты, ведь все они были вполне логичны и оправданы, особенно для его стройного и рассудительного стратеговского ума. Тем не менее он ничего не предпринял, а проявил главные качества, свойственные смерти — терпение, невозмутимость, умение и готовность ждать. Так один из братьев Трифпира ждал, а второй — надеялся.       Как жаль, что в нашей ситуации это было напрасно.       Магна оставила божий престол к почти всеобщему сожалению. Можно безоговорочно заявить, что Трифпир точно об этом не переживал, ведь именно с уходом матери он мог получить хоть и не абсолютную, как у неё, но какую-никакую власть.       Вот только власти над миром богов и над Пламенем Силы ему оказалось мало.       И он позволил себе пойти против братьев.       Словно Цезарь, переходящий Рубикон, он ворвался в владения Реста и без предисловий напал на него.       — Дождались… — с улыбкой на бледных, как камень, губах просопел бог умерших, отброшенный ударом Трифпира на землю, и приподнялся посмотреть на брата, — Что случилось, брат мой?       Трифпир смотрел мимо, дышал и дёргался.       — Не ценишь того, что имеешь? Пришёл это всё потерять? — Рест выговаривал эти слова так, как вода по капле наполняет море, расставляя высокие акценты и паузы, так же медленно, как старость настигает человека.       Крик.             Треск.                   Жар.       Прямо в Реста направился залп остроязычного пламени.       Рест вызвал из земли огромный гранитный пласт, чтобы сдержать удар.       — Чего ты хочешь? — аккуратно поднялся он, когда Трифпир прекратил, и невозмутимо продолжил, смахивая пыль с своего меньшего рога: — Править над умершими? Убей меня да правь. Пламя Смерти? Попробуй да забери. Попробуй, попробуй. Смотри, я не сопротивляюсь. Пойди на своего не сражающегося брата, убей да правь. А? А потом посмотри в глаза матери. Братоубийца.       Рест едва улыбнулся.       Резко отскочил.       Место, где он стоял прежде, охватило жёлтое остроязычное пламя.       — Так ты действительно этого хочешь? Ладно. Я не буду возражать.       Рест раскинул руки в стороны,       — Мёртвый, но я дождусь, пока ты пожалеешь о том, что совершаешь.       Он смотрел брату в глаза, в точности зная, что произойдёт сейчас и даже что произойдёт позже. Когда пришло время, он окружил себя каменным барьером, и в тот же миг барьер охватило Трифпирово пламя. Оно буревало, ревело и трещало вокруг каменного щита, пока камень не распался с диким грохотом, застелив всё пылью. Сквозь пыль виднелось лишь синее, мирно вьющееся неторопливое пламя с вихрящимися, как узоры на зимнем окне, язычками; такое же, как эти прекрасные узоры, холодное.       — «Пламя можно передать только по доброй воле», — вспомнил Трифпир, — Кто будет передавать его, когда у него нет хозяина? Некому. Но ему же нужен новый хозяин? Тогда им стану я, — он слегка ухмыльнулся и поглотил Пламя Смерти.       «Назад пути нет. Теперь уж точно. Если я начал, я закончу. Если не могу закончить, то и не надо было начинать. Если я не закончу, что скажет Вита, когда узнает об этом? Вот, ненужно ему ничего говорить. Я убью и его, и тогда ни он, ни кто-либо ещё мне ничего не скажет — побоятся ничтожки,» — эта мысль засела в его голове в тот момент. Она успокаивала его, придавала сил и решимости. Она и привела его ко второму брату — на дивный луг у леса, под палящее летнее солнце.       — А вот и ты, брат! — побежал Вита босиком по прохладному ручью и бросился заключить Трифпира в свои жаркие вселюбящие объятия, — Знаешь, вот, только вспомни тебя — и ты появишься! Настоящее братское чутьё! Я вот что… Погоди! А что сердце так странно бьётся…       Вита приложился ухом к груди Трифпира и тут же вскрикнул.       Скривив лицо, отвернулся и положил ему руки на грудь.       Аккуратно толкнул, и массивная энергетическая волна развела братьев по разные стороны луга.       Вита взмыл в воздух, как быстрая птица, и вслед за ним из земли потянулись корни деревьев. Они ринулись обвить Трифпира, но тот моментально поджёг их и тоже взлетел.       — Ну а мне ты что-нибудь скажешь? — крикнул Вита, пока Трифпир поднимался до его уровня.       Трифпир фыркнул.       Залп.             Вита увернулся.       Залп.             Вита отразил.       Залп.             Вита сдержал.       Залп.             Вита упал.       На расстоянии вытянутой руки над землёй он коснулся пальцами почвы и молниеносно устремился в небо, ведя за собой плотное сплетение стеблей и корней. Трифпир стрелял в Виту, но промахивался. Стрелял в стебли, но они тут же срастались заново. Вита метался вокруг Трифпира, заматывая его в клубок из стеблей, которые, словно обладали разумом, потянулись к его тёмному телу, чтобы сдержать. Но стоило им коснуться Трифпира, как он невольно усмехнулся и все стебли чуть ли не разом покрылись ажурными узорами, мерцавшими синим.       — Что за… — остановился Вита, когда стебли прекратили расти.       Из них ушла зелень, они залились жёлтым, высохли коричневым и наконец рассыпались серой пылью.       — Убил! Да действительно! — ударил себя в лоб Вита.       Его руки зажглись алым пламенем. Сосредоточившись, Вита превратил серую пыль в листья и закружил их смерчем вокруг Трифпира, разгоняя и разгоняя их всё сильнее. Трифпир прищурился, закрыл лицо рукой, защищаясь от пыли и, вполне вероятно, готов был что-то предпринять. Но бушующая листва вдруг всем вихрем воспламенилась — зажглась Пламенем Жизни — и с каждым мигом загорала всё ярче и ярче. Сожжённые листья распадались на крохотные, но до боли блестящие частички света, которые сливались воедино и образовывали вокруг Трифпира прочнейший, постепенно сужающийся барьер огненного цвета.       Трифпир открыл глаза и сквозь мутные разводы, как на стенках мыльного пузыря, увидел козу, выглядывавшую из леса. Она стояла далеко, но её искрящие зелёные глаза, казалось, были бы видны с любого расстояния. Коза заглядывала прямо в душу и заставила Трифпира содрогнуться.       — Что это… Пошла прочь! — проорал он, пуская в неё огненные шары один за одним.       Барьер абсорбировал каждый из них и испустил после каждого огромное количество света.       Трифпир прищурился. Коза не двинулась с места.       Он посмотрел на неё левым глазом, правым.       Трифпир тяжело разочарованно вдохнул и выдохнул, опустив взгляд в землю.       — Вита! — прокричал он как можно громче, чтобы Вита услышал, — Я сдаюсь!       Барьерные разводы ускорили движение и наконец получили единое направление — вверх. Постепенно стена ослабела, преобразовалась в энергию и неспокойным потоком ворвалась в грудь Вите. Его ступни ощутили под собой траву и уставший, с лёгкой одышкой, Вита посмотрел брату в глаза. От усталости он потерял должную концентрацию.       — Я поступил ужасно, я был неправ, — упал к его ногам Трифпир.       — Ты чего, что ты! — поднял его Вита, — Встань передо мной, как лист перед травой, и говори со мной на равных!       — Хорошо…       — То, что ты сделал, не может быть ничем оправдано.       — Да…       — Ты должен предстать перед судом несмотря на то, что ты царь божьего мира.       — Я понимаю, — опустил голову на руки Трифпир и почти заплакал, — Прости, прости, прости меня! я отвратителен, я, я убил Реста, я…       — Я тебя прощаю, — улыбнулся Вита. — Но ты должен понимать, что то, что ты совершил…       В лесу громко заблеяла коза.       Вита грустно улыбнулся и сдержал влагу, подступившую к глазам. В груди закололо.       — Это отвратительно, ужасно, бесчеловечно, бессовестно, без… — продолжил Трифпир.       — Да, — твёрдо согласился Вита.       — Я готов понести заслуженное наказание, и, клянусь вот этим левым глазом, я никогда не позволю себе напасть на кого-либо!       Коза заблеела громче и снова показала свои зеленющие глаза.       — Я горжусь тобой, брат. Пойдём, — похлопал он по плечу и развернулся.       Но не успел Вита повести брата на суд, как этот самый брат ударил его в спину. Вита вскричал от боли и упал, прижался всей грудью к земле, зарылся носом в густую траву и заплакал.       — Всю жизнь знал, что больше себя люблю других… И лишь под конец жизни узнал, что больше других люблю тебя… жизнь… — то ли простонал, то ли прошептал он перед тем, как Трифпир снова в него выстрелил, и тем, как тело начало отниматься и рассыпаться с мягким тёплым светом, — А я ведь надеялся… верил… видно не судьба… — обратился он к брату напоследок и совсем исчез.       Осталось лишь пламя, красное, как осенняя листва, бушующее, как человеческие эмоции, непостоянное, как жизнь, и жаркое, как объятия самого дорогого для тебя человека.       Трифпир ликующе поглотил и его.       Вдруг в его глаз мгновенно, будто просто возникло, прилетело что-то большое и острое, выгнутое и негладкое.       Трифпир завопил. Боль была непереносимой.       Если бы это был обычный козий рог, бог бы вряд ли почувствовал такую истязающую боль.       «Так что же это за чертовщина тогда?!» — рассматривал рог Трифпир.       — Знал же, что неспроста, скотина, из леса смотрела… — ворчал он, всё корчась от боли, — Ненавижу…       Глаз восстановить не удалось. Это ещё раз подтвердило Трифпиру божественную природу этого рога. Но он не сильно расстроился:       — Всё равно он совсем плохо видеть стал.       Боги испугались и приняли Трифпира как своего Царя. Были и несогласные, только им грозились смертью как сам Трифпир, так и его приближённые и даже отдалённые, которые не хотели лишний раз злить Царя. Готовых рискнуть и выступить против Трифпира, который собрал в своих руках все три Пламени, было ничтожно мало. И если бы они всё-таки выступили, то их выступление выглядело бы так, будто бы простой отчаявшийся или даже безумный человек с корявой палкой ринулся в атаку против армии танков. Одной из таких отчаявшихся была и дочь Виты, Филия, которая, на удивление всем включая меня, всё же сдержалась. Однако, благодаря этому она смогла сделать множество других, намного более полезных и значимых вещей. Некоторые из таких вещей вы уже знаете. О некоторых других вам только предстоит узнать. А о прочих вы если и узнаете, то вряд ли из этой истории.       Люди же испугались Трифпира больше всех. Они долго горевали по Вите, горевали по Ресту и не хотели принимать того, кто их убил, на вершине пантеона. Но грубая сила умеет убеждать, особенно когда ты от неё не защищён ни законом, ни фактом, ни собственной верой в то, что все твои страдания имеют огромную ценность для тебя и для дорогих тебе людей. Мне даже не хочется говорить, сколько жизней потребовалось забрать Трифпиру, чтобы запугать простых, неспособных защитить себя смертных. И люди смирились.       Так продолжалось примерно до рождения Антепенсара — всё изменилось даже раньше, чем он родился. Но об этом в другой главе.