Омерзительно мягкий

Небольшая группка обджектов стояла недалеко от плавного высокого холма, поросшего кустами. Они пришли от стола к Долине ветров — самый край острова. Именно там, у горы, Брялок хранила запрещённое. С места, где стояли обджекты, плохо видно те самые заросли, за которыми она всё и прятала, но группа не собиралась ничего воровать, они ожидали. Из-за кустов показался Курасан. Он выглядел зажато: неуверенно двигался, заметно скованный. Кнайф помахал хлебному издалека, приглашая за собой. Пикчер, Клеви и Лампчка, уже присевшая на корточки поразглядывать красивые травинки, стояли за ним в ожидании. Курик серьёзно покосился на них и отвернулся. В руках у него было что-то прямоугольное. «Не мешайте» — он потёр костяшками пальцев щёку. — Кнайф, что этот жест значит? — скромно поинтересовался Пикчи. Данные жесты были понятны только Куре и Кнайфу, остальным в банде их не объясняли. — Он занят, — растерянно ответил нож. — Похоже, Брялок его ещё не отпустила. За Курасаном показалась мохнатая, раздраженая и в злобном прищуре. Она что-то зашипела Курасану, выдрав задней лапой предмет из рук так, что хлебный чуть не упал. Лампчка отвлеклась от дела и посмотрела в сторону двоих, медленно поднявшись на ноги. Предмет, оказавшийся книгой, полетел на землю, страницы мелькнули в полёте и смялись при падении. Книга покатилась с некрутого склона, прыгала на кочках, хлопала и в какой-то момент просто заскользила. Измятая, она остановилась почти на конце листами вверх. Дети рассмотрели только бежевые углы обложки, боясь дотронуться. Лампчка вскочила и насторожённо прижалась к Кнайфу, тот пошатнулся. Курик старался сохранять спокойствие — отводил глаза, кивал, бормотал что-то, царапал ладони ногтями, лишь бы не навлечь большие неприятности. Было заметно, как он зажался и сбивчиво мямлил, по привычке закрываясь от возможных ударов при каждом резком движении старшей, жмурясь. Она куда крупнее хлебного. В её криках были различимы отдельные быстрые фразы: «Без разрешения!», «Запрещено!», «Сложным!»… В какой-то момент, мохнатая внезапно с размахом зашибла Курасана подвеской. Ребята вздрогнули, зажмурившись и сжавшись. Курик еле удержался на ногах. Похоже, он взял одну из запрещённых книг. Дети сочувственно наблюдали за бранью и тяжёлыми тычками со стороны Брялоки, хотя даже не сдвинулись с места. Она яростно зыркнула на стоящих вдалеке. — А ну, кыш отсюда! — рявкнула она, оскалившись. Четверо нехотя, сначала медленно, потом резче, побежали к болоту с правой стороны от них. Оно находилось далеко, хотя по ощущениям не прошло и минуты. — Ну и зачем ты туда полез? — спросила Лампчка без улыбки. Крохотные чёрные глаза-пуговки сосредоточены и блестели от интереса. Кнайф сидел, приобняв Курасана, и гладил по ушибу под рогом. Хлебный обхватил колени, прижавшись к Кнайфу, и тихо шмыгал, раздраженно уставившись в пол. — Хотел книгу взять, — сдавленно выдохнул он. — Зачем? — повторила вопрос стеклянная. Пикчер присел возле Лампчки. После недолгого молчания Курасан ответил: — Я… Я заметил, что на получении вещей она очень пригляделась Кнайфу, и… Когда Брялок сказала, что нам нельзя её читать, я решил, что… Украду её, — он вовсе сник. Кнайф невольно нахмурился. — Погоди, — начал он, — то есть, ты пошёл на это… Для меня? — сглотнул. Курик покрылся лёгким румянцем. — Да… Внутри затаилось чувство вины. — А она… Сильно тебя била, когда мы убежали? — Кнайф вдохнул. — Ну… Неприятно, конечно, но как обычно, — Курасан хекнул. Не делай из этого драму, не делай драмы — Кнайф не считал, сколько раз за жизнь повторял себе эти слова. Куро просто захотел и сделал это. В этом нет ни капли твоей вины. А вот случаи, когда слова помогали, считать и не приходилось. — Это так странно, — ножу от чего-то становилось морально плохо. Зачем Куре это? — Ты не был обязан… — Ничего странного! — Курасан фыркнул. — Ты же для меня делал что-то. Ну вот как в тот раз. Вот и мне нужно чем-то отплатить. Он сделал это из-за тебя… А ты сейчас даже не в силах его поблагодарить. Тряпка. Так ещё и ныть хочешь. Рукоять незаметно судорожно дёргалась при попытках дышать. Смотри в сторону, у тебя сейчас глаза намокнут. Так ещё, что за повод?! Кнайф попытался непринуждённо отвернуться. — И всё-таки, это очень глупо! — Пикчер нахмурился. — Шансов на успех не было, Брялок нас всех контролирует, и… — А как по мне, это ужасно мило! — Лампочка была воодушевлена. Проводки внутри неё заискрились на секунду. — Да отстань ты со своими шансами, — буркнул Курасан и покосился на Кнайфа. — Я… Не должен был этого говорить, да? Нож подавился воздухом. — Н… Нет, я просто переволновался, знаешь, как обычно, — Кнайф с досадой заметил, что его голос трусливо дрожит. Курик поджал губы и уткнулся взглядом в болото. — Плохо вышло, конечно. — Он подпёр щёку кулаком. — Надо было хватать, пока она не пересчитала, а ведь первые подозрение всегда на меня! — Курасан всплеснул руками и вновь облокотился на Кнайфа. Тот никак не отреагировал. — Ну почему так?! — Потому что она знает, что всегда всё ты и Кнайф вытворяете. — Пикчер закатил глаза, сложив руки на груди. — Смеётесь за её спиной, постоянно ещё жесты эти… Хлебный лишь поморщился. — Пофиг на это. Она служила. Все трое укоризненно посмотрели на него. — Ну Куричек, ну нельзя так, — протяжно запричитала Лампчка. — Она ведь о нас заботится. — Ничего она не заботится, только бьёт и кричит! — Курасан ощетинился. — Не люблю её. Пикчер возмущённо ахнул, поднялся и направился к воде. Хлебный рассерженно за ним наблюдал. Пикчи опустил ноги в воду и сделал вид, будто ребят не существует. Курасан недовольно посмотрел на Клеви, всё это время прятавшегося за Пикчи. — Ну вот и что он от меня хочет?! — Курик стал спорить уже с Клеви, кажется, забыв, что Пикчер не испарился, а сидит рядом. — Я не собираюсь терпеть, как вы… Мог бы — вообще сбежал! — Ты не понимаешь, ей тоже плохо. Нас много, а она — одна, — серьёзным тоном произнёс Пикчер, сидя спиной к остальным. — Но… Но это не должно её оправдывать! Правда ведь?! — Курик с надеждой оглянулся на друзей. Все молчали. Им было страшно говорить на такие темы. Хлебный знал это. Знал, и его злостно бесила их трусость. Или глупость. Он поджал губы и скривил брови, лицо подрагивало. — Понятно всё с вами. — Курасан обессиленно поднялся на ноги и направился с низкой горки. — Я хочу побыть один. — Курик, ты куда? — Кнайф вскочил, рысцой сделав пару шагов. Все остальные жалобно смотрели то на него, то на уходящего хлебного, кроме Пикчи. Он был абсолютно серьёзен, в глазах читалась грусть. Где-то за границей болотной местности замелькала Стёрка. Она бежала со стороны главной поляны с высоко поднятой над головой кастрюлей и мощной палкой, ударяя ей по наружному дну посудины, от чего шёл громкий грохочущий звук. Широко улыбаясь, Стёрка во всю силу горланила «Обед! Идём все на обед! Обед!»

***

Кнайф отряхнул смятое покрывало и скрутил. Обджекты толпились вокруг стола, поочерёдно складывая пледы в отдельный ящик. Утро выдалось бодрым, завтрак совсем скоро, хотя многие ещё не чувствовали голода, да и почувствуют, только увидев еду. Сока несла сразу два пледа, что немного удивило Кнайфа. Обычно свой плед несла Чарджери (почему-то она была первой, о ком ножу подумалось) либо в зубах, как почти все безрукие, либо меж вилок, совсем редко просила кого-то другого понести свои вещи из-за излишней самостоятельности. Предположение о том, что это плед Чарджери тут же развеялось, когда Кнайф увидел ту, как раз несущую свёрток одеяла на голове, так, что его концы свисали сзади и спереди, слегка закрывая заряднику обзор. Уже скинув одеяло в ящик, нож непринуждённо приблизился к Соке, некоторое время следовал за ней, пока та его не заметила. Она перепугано вздрогнула, Кнайф подскочил от резкого движения. Сока не проронила ни слова, смущённо и вопросительно уставившись на него. Ножу пришлось немного выгнуться, чтобы смотреть ей в глаза, в то время как носок наклонилась — иначе ей ничего не было видно из-за выступающего мыска. Чарджери остановилась и покосилась на Кнайфа. Тот не обратил внимания. — Сок, а чьё одеяло ты несёшь? — спросил он. Та в смятении озиралась по сторонам и коротко глухо помыкивала, решаясь что-то сказать. — Лампчки… — хрипло выдавила Сока. Говорила она не так часто и давалось ей это с трудом. — Она н-не захотела его собирать… Кнайф округлил глаза. — Она спала с вами? Она что-то говорила? — вопросы посыпались сами. Сока пригнулась, прижала к груди пледы и с мольбой повернулась к Чардж. Та удручённо вздохнула. — Лампчка спала неподалёку от нас, даже в плед нормально не обернулась, — роботизированный голос звоном отдавался в ушах. — В том-то и дело, что ничего не говорила! Странно будет, если она придёт. И вообще, не пугай Соку. Кнайф кивнул и поспешил убраться от девочек. Старшую Чардж он побаивался, хотя та и была старше него всего на два года. Она провожала его стыдящим взглядом. На удивление, через какое-то время Лампчка таки появилась у стола и просто стояла. Кнайфу было страшно подходить к ней. Та пялилась в никуда, отвернувшись от ножа, и почти не двигалась так же, как и вчера. По плечу похлопали. Нож боязливо обернулся, увидев Пикчера. — Ты чего? — начал Кнайф. Пикчер не часто подкрадывался. — Ты видел? Брялок куда-то ушла, — зачем-то шёпотом сказал картина. — Мне кажется, она пошла за Ёшкой. Нож задумался. — Скорее всего, но зачем ты шепчешь? Пикчи замер и моргнул. — Эм… Не важно! — отмахнулся он. — Я просто сказал. Кнайф хмыкнул. Брялок и вправду вернулась с Ё, опять чему-то недовольная. Правда недовольной она была всегда, и все привыкли. — Собираемся! Стёрка! — она подозвала главную помощницу. Стёрка стремглав ринулась к мохнатой, та что-то ей буркнула. Скорее всего Брялок спросила, сколько обджектов у стола — она часто доверяла пересчёт серой. Ё стоял рядом и молчал, внимательно слушая. Кивнув, мохнатая опять повернулась к остальным. Стёрка стояла рядом с дико довольным видом. Брялок подошла к столу и вытянула другой ящик, серая ей помогала. На этот раз в нём был хлам и множество полотенец. — Ко мне! — скомандовала мохнатая. Толпа окружила её. — А куда вы собираетесь? — поинтересовался у старшей Ёшка, стараясь перекричать толпу. — К бескрайней воде! Мыться! — на той же громкости ответила Брялок. Ёшка приподнял брови. Сиреневый присоединился к ребятам. Он старался заговорить с кем-то, слиться с группой. Только дети, несмотря на всё доверие пушистой, слегка сторонились его. Вот, Замазыч поспешит вернуться к обсуждению со Стёркой, пусть даже та заинтересована вовсе и не была, Сока как обычно шарахнется и чуть не задавит кого-то, про Брялок и говорить нечего. А Пшика… Пшике, кажется, плевать на всех — она просто шла, разглядывая доселе незнакомые места. Она вроде говорила, что жила в городе, возможно, там нет такой дикой растительности. Краткого не интересовал быт обджектов вообще — только шоу, только испытания и редкие появления на главной поляне. Он чаще ходил просто по острову. Кнайфу это даже нравилось. К лучшему, что красный не преследует обджектов, не провожает их повсюду, и уж тем более почти не наблюдает за… мытьём… Как же всё-таки хорошо, что его не всегда нужно слушать, не надо следовать его указаниям. Спустившись к воде, обджекты тут же ринулись в воду. Они на берегу, где в основном все мылись и стирались. Если на той стороне с «пляжем» даже было что-то похожее на песок, то тут простая щебёнка. Кнайф задержался на берегу, что-то раздумывая. В последнее время он не особо любил мыться с остальными, хотя все так делали с детства. Чувство незащищённости появилось давно и от чего-то росло. Ёша говорил с Брялокой рядом. Неосознанно, нож прислушался. — И… Что в сумке? — задал вопрос Ё. Похоже, теперь он постоянно будет ходить за детьми. — Мыло, зубные щётки, порошок этот… Зубной, — буркнула мохнатая. — Оу… Вы моетесь вместе? — Ёшка беспокойно глянул на воду, дети резво ополаскивались, только единицы остались на берегу. Кто-то брызгался, другие надолго ныряли, задержав дыхание. — Ну да, как иначе. — А, хах, — Ёшка звучал слегка сконфуженно, — ну там… Девочки и мальчики же разные… Не знаю, как правильно сказать. — Мы все разные, разве нет? — непонимающе заперечила Брялок. — Ам… понятно, проехали… — сиреневый уловил обескураженное выражение лица мохнатой. — Ой! То есть, закрыли тему. — Сразу после этого Ё отошёл и присел на камни. Нож глянул на обджектов. На берегу только Чардж, Нансен, Лампчка и Курасан. Стеклянная спряталась в тени скалы, Нансенсу распласталась на щебёнке, Чарджери уже оттряхивалась, только войдя и выйдя, её хвост-провод валялся рядом. Курасан… он сидел на корточках по щиколотки в воде и ополаскивался руками. — А ты чё не купаешься? — крикнула хлебному Пшика, окатив его брызгами. Она плыла, погрузившись лишь дном конусообразной бутылки. После толчка ногой она мигом с хлюпаньем и плеском свалилась головой под воду, беспомощно барахтаясь. Брялок бросилась к морю, высматривая, как бы вытащить Пшику, но та уже перевернулась обратно, шумно глотая воздух. — Тьфу! Да ну вас! — Пластмассовая отплёвывалась от воды, неуклюже, почти плывя, пробиралась к берегу. Курасан усмехнулся. — Я слишком мягкий после воды, мне не нравится. Честно говоря, по воспоминаниям Кнайфа, хлебный всегда был мягким, после купания он скорее… Водянистый: в нём — вода, на нём — вода, если обнять, то с него сильнее льётся жидкость, заполонившая внутренности. Но он точно не становился мягче, мягче некуда… Стоп. Нож поморщился. Кнайфу всё-таки не захотелось купаться с остальными, он отошёл вглубь, подальше от других. Взял мыло, зубной порошок и щётку, собравшись сделать всё самостоятельно. Сплюнув пенистую субстанцию, в которую превращался порошок, если его хорошенько перемешать с водой, нож плюхнулся на камни. Ещё слегка холодноватые. — Эй, Кнайф! — Он нехотя приподнялся, сонно посмотрев на пришедшего Замазыча. Тот держал в руке свою кисточку — видимо мыл и внутреннюю часть «бутылька». — Мы скоро уходим. — Угу, придёшь, когда будем собираться? — Нож опять опустился греться. — Я вообще рядом полежать хотел, а то там шумно слишком. — Замазыч ковырял пальцами ног щебень. — Не против? — Да я и запретить не могу. — Кнайф лежал на спине, вытянув руки вдоль туловища, головой-лезвием повернулся в тень. Замазыч лёг рядом, в ногах положив кисточку. Они просто лежали и наслаждались теплом.

***

«Спина» несколько затекла от долгого сидения в одной позе, колено горело от впивавшихся песчинок мелкого гравия — было больно, но менять позу не хотелось. Тогда бы пришлось вновь искать подходящую опору. Кнайф неспешно тёр тарелки от объедков серой мокрой тряпкой на берегу острова. Сегодня ему нужно мыть посуду в качестве наказания вне очереди. И хоть убирать за дюжиной ребят сложно, Брялок злить никто не хотел. Она — авторитет, старшая сестра и мать. Где-то пять или шесть уже помытых тарелок лежало поодаль от воды. Ждали ещё несколько, ножи, вилки с ложками и котелок из-под каши. Тонкие слабые руки болели, и не упустить столовые принадлежности было испытанием. Кнайф отвёл руку в сторону, намереваясь положить тарелку к остальным. Внезапно он дрогнул, и склизкая посуда выскользнула из неумелых пальцев, с приглушённым звоном разбившись о гравий на крупные осколки. Кнайф вздрогнул. Страх получить новые царапины в наказание от Брялок подгонял собирать осколки. Ножу, конечно, всё равно прилетит, но пушистая хоть не увидит его растерянности и беспорядок. Неаккуратное движение, и ладонь уже истекает кровью, роняя окровавленный кусок тарелки в воду. Плеск, водная гладь расплывается мутными бордовыми пятнами. Кап. Кап. Кнайф смотрит на ладонь, как заворожённый. Из неглубокого пореза неторопливо струится алая жидкость. Кап. Бесцветными лентами тянется едкий аромат, оплетая. Яркий и четкий, пусть собственная кровь чувствовалась хуже. Это выглядит красиво, даже очень. Куда красивее, чем тогда. Кап. Кап. Тогда это было морально больно. Кап. И крови было больше. Это было невыносимо. Кап. Воспоминание отдаётся дрожью в коленях и болью где-то внизу. Кап. Становится неприятно, порез теперь не кажется таким красивым. Он вызывает рвотные позывы и страх. Ужас перед чем-то большим этого пореза. Кап. Кап. Кровь сочится уже не так охотно и мутная дымка перед глазами уходит. Нужно всё это убрать. Кнайф вытащил кусок тарелки из воды и отправил к общей куче, после чего вымыл руку и пару раз сжал в кулак, размазав по ладони кровь. На тёмной коже не покрытой шерстью ладони разводы не заметны. Осколки быстро отправились за камни, к этому моменту кровь уже почти не текла. Кнайф продолжил мыть посуду, теперь уже смывая ещё и иногда появляющиеся красные разводы. Алые пятна на воде стремительно расстворялись. Брялок пересчитала столовые приборы, затем тарелки с котелком, после недобро покосилась на Кнайфа. Тот сжался, по телу прошёл холодок. Сестра была явно не в духе и выглядела слегка потрёпанной. А ещё пропажа одной тарелки… — Где двенадцатая? — более раздражённо, чем обычно, процедила она. Кнайф на шаг сдвинулся назад. — Я… Её разбил. — Он чуть зажмурился и поджал руки, уведя их за спину, готовый к крикам. Брялок ощетинилась, лицо перекосило. Кнайф физически ощущал её ярость. Старшая, сколько её помнили, почти не контролировала эмоции. Она была уже готова метнуться к младшему и начать ругань, как тут поджала губы и шумно вдохнула, успокаиваясь на выдохе. Нож приоткрыл один глаз, невольно удивившись тишине, и медленно отмер. Брялок смотрела куда-то вниз, беззвучно бормоча. — Чёрт с тобой, мне на вас нервов не хватит, — печально и недовольно пробубнила Брялок, отворачиваясь к тарелкам. — Один хлебный тарелки бьёт, второй дубоголовый тоже… Теперь даже запасной нет! Кнайф удивлённо покосился на неё. Что вообще должно было случиться, чтобы она так просто взяла и успокоилась? — Что? — неуверенно промямлил он. — Что, «что»? Что слышал. Иди осколки от неё собирай, клеить будем. Кнайф моргнул и осторожно, чуть ли не бочком, направился к камням, где спрятал разбитую тарелку. Пока он собирал осколки, Брялок куда-то ушла, вернувшись через пару минут с пакетом в зубах. Выплюнула тот и повернулась к младшему. — Складывай осколки сюда. Кнайф аккуратно, пытаясь не прорезаться снова, выполнял поручение, Брялок молча наблюдала за его движениями. — Дай ладонь, — приказала она, вытянувшись на цыпочки. Нож опасливо протянул руку, готовясь к чему угодно, даже к тому, что она попробует её откусить со злости. Такого, конечно, ещё не происходило, но могло и случится. Наверное. — Порезался шоль? — вся злоба куда-то испарилась. — Овощ ты мой деревянный… Придём к столу и обработаем. У Кнайфа ёкнуло что-то в груди. Как только нож вырос из возраста яслей, нечастые проявления заботы стали ещё более редкими, если вообще не пропали. От части в этом был виноват он сам, докучая ей выходками и поведением в прошлом. Пакет с осколками Брялок несла в зубах, между ушей несколько столовых приборов. Кнайф шёл следом, лавируя на кочках и пытаясь не уронить всё остальное. Первым делом, придя к столу, двое оставили ношу, и Брялок выцепила из-под стола ящик с разными вещами. Там были свалены полотенца, таблетки, пара бутыльков с какими-то жидкостями, вата, марля и что-то ещё. Брялок удерживала в зубах открытую розовую упаковку марли и схватила лапой бутылёк с перекисью. Всё это она вывалила на землю и приземлилась сама, вытянув ноги. — Садись, мне так будет удобнее. Кнайф послушно сел и дал руку. Брялок оторвала кусочек ваты ногой и стала раскручивать крышку бутылька острыми зубами. Гибкие ноги мохнатой помогали быть не хуже в мелкой моторике, чем остальным. Они по строению чем-то напоминали руки, более вытянутыми пальцами, чем у обычных стоп. Намочив ватку, она промокнула рану. Ладонь дрогнула от колкой боли. — Терпи, — без угроз и напора сказала она. Ощущения странные. Брялок почти никогда не была такой доброй, тем более с ним. Душа почти трепетала от счастья и удовольствия. Что-то давно забытое отдалось теплом по телу. — Что-то случилось? — неуверенно спросил Кнайф. Брялок подняла взгляд. — В смысле? — Ну… Ты сегодня какая-то спокойная. Старшая грустно фыркнула. — А то что? Я какая-то тиранша? — Брялок обращалась не к Кнайфу, а куда-то в пустоту. Она замучено вздохнула, теперь уже ища что-то в коробке. — Так, Курасан со своими бандитами опять бунтует. Бегали, кричали на поляне и другим покоя не давали. Так ещё и тарелку запасную вдребезги! У меня сил злиться не осталось, не железная я, идиот. Оба умолкли. Кнайф смущённо потупил взгляд. — Всё, я закончила. — Брялок отстранилась, положив всё обратно в коробку и задвинув её на место. Кнайф посмотрел на руку. Белоснежная повязка из марли слабо покраснела и намокла на месте царапины. Клеить тарелку муторно. Брялок вытащила тюбик с надписью «Суперклей» охристого и чёрного цвета, приказала клеить как можно аккуратнее и не пачкаться, а то смесь сохнет за секунды и почти не смывается. Перед работой она приказала прочистить трещины ещё какой-то жидкостью. Кнайф старался и даже почти не запачкался «Суперклеем», хотя и этому Брялок была не рада, срочно направив его отмываться. Выводилась эта вещь и вправду с трудом, особенно с шерсти. Когда нож вернулся, Брялок уже вставляла последний кусочек, сидя на столе. — Отмылся? — Да. — Хорошо, теперь не перепутай — эту выдавай мне. И другим скажи, чтобы так делали. — Но ведь есть ещё тарелка Клеви, пока он исключён. Брялок с укором посмотрела на него. Удивительным образом в ней читалась и особая тоска. — Оставь её. Она для Клеви… Когда он вернётся. Какое-то время Кнайф просто стоял, молча провожая её взглядом, пока та уходила за Ё. Тот появился неожиданно и настоял, чтобы Брялок пошла с ним к бескрайней воде, назвав то морем. Ножу не оставалось ничего, кроме как пойти и поискать себе какое-то дело. Как на зло, Пикчер ещё ходил с Замазычем непонятно где, а когда они вернутся известно не было. Сначала говорит, чтобы Кнайф проводил с ним больше времени, а потом с белым гуляет. Нож решил пойти к одному из уединенных мест внизу острова. Оно расположилось чуть дальше болота. Кнайф протиснул руку в кусты, пошарил, то и дело нащупывая тонкие веточки. Он надавил на более мягкий участок земли. Послышался хруст, под насыпью почувствовались колючие сломанные ветви и листья. Острый протиснулся вглубь, дабы ничего слепо не задеть. Ком земли с края провалился под настил, открывая путь солнечным лучам. Кнайф смахнул оставшуюся землю, убрал выложенные сеткой палки, после чего снял выцветшие газетные листы с яркими надписями и картинками — острый уже после первого абзаца признал эти газеты скучным чтивом, а все возможные кроссворды давно забрал себе Замазыч. Под настилом находилась толстая стопка книг в углублении. Стенки ямы тоже были аккуратно спрятаны за отсыревшими листами бумаги для защиты от времени. Кнайф вытащил пару увесистых книжонок, сдувая клочки пыли и грязи с обложек. Ни одну из них он не собирался открывать сейчас. Наконец, нож вытащил ту самую откровенно детскую книгу по внешнему виду с клубнично-кремовым пирожным в тарелке на обложке и возвышающейся устрашающей тенью ножа с треснувшим лезвием. На этой книге Кнайф остановился, тупо уставившись в обложку. От одного только взгляда на нее посыпались неприятные мысли о прошлом. Ещё когда у ножа только появилась эта книга. Он принёс её без спроса, иначе бы такой сюжет вряд ли попал ему в руки. Кнайф бережно провёл кончиками пальцев по переплёту — не мог повредить даже те книги, которые ненавидел. Он раскрыл её, начав читать с середины страницы. «Но она не слушала никого, сбегая каждую ночь к возлюбленному — Эдги. Острый, как когти самого свирепого хищника, нож был в её голове, душе и сердце постоянно.» Да, обычный роман про мягкую, добрую девушку и наглого, криминального, красивого парня. Это была единственная книга, где вместо всех цифр, букв, знаков и прочих странных закорючек главными героями и в принципе большей частью персонажей выступали обджекты. Кнайф ещё тогда, несколько лет назад, заинтересовался таким исключением. Тем более одним из основных персонажей был нож… Даже похожий на него! Кнайф всегда ходил весь в синяках и ссадинах — будучи весьма неуклюжим, получал он их с лёгкостью. Ещё и Брялок со своей небывалой агрессией иногда помогала. Эдги поначалу казался Кнайфу крутым, даже очень! Весь нахальный и опасный. Курасан на его плане выглядел просто душкой. Стыдно вспоминать, но иногда острый представлял того на месте героини. Мысль о Курике отдалась теплом по телу, тут же задавленным волной отвращения. Стало почти физически больно. Казалось бы, самый обычный низкосортный романчик, в конце которого милая дама обязательно изменит своего суженого в хорошую сторону, и всё будет хорошо. Какое-то время при прочтении так и казалось, но где-то на середине стало понятно, что не такой уж этот Эдги и крутой, а очень даже страшный. Его поступки в сторону пирожного становились всё более необоснованно жестокими, чередуясь с моментами безграничной любви и заботы о героине. Уже тогда стало понятно, что это переходит черту между приёмом для завлечения читателя неожиданными поворотами и насилием ради насилия настоящего психопата. Уже тогда Кнайфу стало не по себе. А конец на пару дней выбил мальчика из колеи (в то время он воспринимал книги слишком близко к сердцу). В какой-то момент пирожное всё поняла и хотела сбежать, а Эдги… Эдги зарезал её. Собственным лезвием! Даже сейчас Кнайфу было неприятно от этого. А ведь он казался ему идеалом. Не ноет, не поддается… Не то, что Кнайф со своим сломанным, податливым характером и яркими эмоциями. Когда после прочтения Кнайф увиделся с Курасаном, в голове что-то щёлкнуло. А что, если Кнайф в какой-то момент просто возьмёт и… Убьёт его? Тогда это казалось вполне логичным. Он ведь — нож и никого, кроме Эдги, из ножей не знает. А себя даже понять не может. Тем более Кнайф любит круассаны и друга тоже. А Эдги любил пирожные. Почему эта история вообще оказалась среди попавших на остров? Кнайф закрыл книгу. Вздохнув, он вернул вещи в углубление и сдвинул обратно насыпь. Захотелось с кем-то пообщаться. Неважно с кем, просто не чувствовать себя одиноким. На главной поляне всегда можно было найти хотя бы одного обджекта, и Кнайф направился туда. На поляну медленно притягивались ребята, что весьма насторожило Кнайфа. Ещё не вечер, даже день не наступил, с чего вдруг им собираться? Ну да ладно, среди пришедших был Пикчер, и то хорошо. Внимание ножа привлекли два силуэта, поднимающихся с берега на поляну. Приглядевшись, Кнайф оцепенел. Поднимаясь по каменистой дороге, Ёшка оживлённо говорил с… Кратким. Ноги стали ватными, страх захлестнул сильнее, чем вчера. Красный отсутствовал всего день. Обычно, его уходы длятся хотя бы неделю, а то и дольше… В такие дни Кнайф мог морально отдохнуть от происходящего, сейчас он рассчитывал на то же самое, но, видимо, не выйдет. Может ли он сейчас просто уйти и не приходить? Это же… Это же не настолько важный повод, да? Сомнения сразу же улетучились, когда буквы обратили на ножа внимание. Если бы он просто понёсся в другую сторону после зрительного контакта, то выглядел бы полным идиотом. Кнайф сглотнул и направился к поляне. Обджекты кинулись обнимать Й, кто-то неохотно, но вслед за толпой. Они что-то говорили, посмеивались. Даже Лампчка подбежала, хотя и крутилась поодаль. Она молча стояла рядом, давя неестественный оскал. Кнайф подошёл, остановившись перед толпой. Он не хотел находится ближе к Краткому, чем сейчас. — О, Кнайфи! — прощебетал Ё. — А мы тут Краткого встречаем. Кнайф сдавленно угукнул, его взгляд перешёл с Ёши на Краткого. Последний ухмыльнулся. Ножу никогда не нравилось это выражение лица, его передёрнуло. — Привет, Кнайф. — Краткий похлопал малого по плечу. Прикосновение. Кнайф опять чувствует этот неприятный запах. Этот особенный, так ему ненавистный. Он окутывал цепями… Плечо заболело, стало душно. Судорожные тихие глотки воздуха. Как бы никто не почувствовал его страха. — О, эм… — Ёшка замешкался. — Ты не злишься на Кнайфа? — Вовсе нет! — добродушие Краткого наводило ужас. — Иногда он, конечно, бывает раздражающим, но мы друзья! Правда, Кнайф? — Красная рука задержалась на плече, легонько сжав. Омерзительный. — Да, ха-ха, — голос ножа дрожал. Краткий притянул Кнайфа к себе и приобнял. Запах стал казаться вонью. Смрадом чужого тела. Нож уверен — теперь он пахнет также. Ноги подкашивались. Красная рука давила, Кнайф старался по возможности отстраниться от до омерзительного мягкого тела. Он омерзительно пахнет, омерзительно говорит, омерзительно делает вид, что всё нормально. Это ненормально. Так не должно быть. Рука как невзначай поползла ниже. Кнайф терпел. Он уверен, что если подаст вид, стоящий перед ними Ё возненавидит его. Он будет насмехаться над ним, ведь… Краткий точно знает «лучше». Все остальные тоже возненавидят ножа, очевидно. Возненавидят и отвергнут, будут смеяться над его убогостью и жалкостью. Брялок закричит, побьёт за мягкотелость, а Краткий… А что Краткий? Его уничижительной улыбки и так хватает, чтобы чувствовать себя «голым». Ёшка смутился. Наверное, он чувствовал страх острого. Сиреневый с сомнением посмотрел на Кнайфа, потом Краткого. Он неуверенно улыбнулся. — Хах, ну… Раз всё в порядке, то… Краткий, мне тут кое с чем помощь нужна, — он ещё раз недоверчиво посмотрел на ножа. — Я по дороге расскажу. — Сиреневый потянул Краткого за локоть в противоположную от главной поляны сторону. Кнайф замер, ощущая дикую усталость и желание заплакать. Почему это происходит именно с ним?