Смертельная обида

Каждый раз. Каждый раз так. Его небрежные прикосновения высасывали жизнь, гнетущее шершавое тепло пальцев пронзало насквозь. В такие моменты Кнайф особо ненавидел себя и свою оболочку. Ведь почему-то же Краткий выбрал именно ножа? А что, если… Если избавиться от прежнего вида? Пальцы непроизвольно скользнули едва ухоженными, островатыми когтями по руке. Холодно. Так приятно… Никакого тепла, никакого гнусного и поначалу обманчивого тепла. Кнайф уже и забыл о сидевшем рядом Пикчере. Тот пихнул острого в плечо, дабы привлечь к себе внимание. — Ты чего? — Острый затравленно повернулся к Пикчи. — Чего, чего? Ты тут несколько минут сидишь, в землю уткнувшись! Я тебе говорю, говорю, спрашиваю, что не так, а ты… — Пикчер нахмурился. — Это Краткий всё? Нож молчал. Ему не хотелось затрагивать эту тему сейчас. Может, он и мылся полчаса назад, но тело нестерпимо зудело от неприязни. Ощущение незримого наблюдателя обострилось. Кнайф покосился в сторону болота, куда ушли буквы. Их уже не было видно. — Если ты не скажешь — я узнаю о происходящем от Краткого. Или у Ё, у кого угодно, я не могу так. — Нет! — грубо воскликнул Кнайф. — Не говори с ним. Пикчер оторопел. — Это с чего вдруг?! — вскипел он. — По-твоему, я должен терпеть то, как Краткий к тебе относится?! — на каждом слове он становился всё тише, наверняка боясь, что кто-то из множества их «братьев» и «сестёр» подслушают разговор. — И ничего не предпринять?.. — Пикчер, я… говорил об этом, мне не нужна помощь, — также вполголоса проговорил Кнайф. Он заморгал, стало зябко. Нож сейчас заплачет, опять без причины. Конечно же он врал, нужна и ещё как. Пикчер не поймет, зачем. Пожалуйста, пускай он не будет предпринимать попытки узнать обо всём от Краткого или обсудить с кем-то. Пикчи слишком доверяет этому… Красному. И, кажется, совсем забывает о предупреждениях оставшегося друга. — Я тебя понял, Кнайф, — такой холодный раздражённый голос заставляет сжаться. Взгляд Пикчера стал… Разочарованным?! Он вздохнул и отстранился. — Знаешь, я не хочу продолжать этот разговор. Мне надоела твоя ложь и попытки надавить на жалость, — Пикчеру сложно подбирать слова, он делал большие паузы, продолжал сдавленно. Земля ушла из-под ног. Если бы Кнайф не сидел, то потерял равновесие. Становилось дурно. Он собирался остановить друга, что-то сказать, извиниться, но вместо этого замер, не сводя с того испуганных глаз. Пикчер встал и чуть прошёлся. Поодаль его тут же перехватил и потащил за собой, непонятно откуда взявшийся, Замазыч, что-то воодушевлённо тараторя. Он и не заметил поникшего Кнайфа в нескольких метрах от себя. Пикчер растерянно обернулся в последний раз. Недалеко болтали другие ребята. Иногда они вскакивали, в шутку пинались. Такие жизнерадостные. Кнайф ведь тоже раньше имел такую компанию. Болтать с Пикчером, наперегонки гнаться за Клеви, дурачиться с Лампчкой, строить изощрённые планы развлечений с Замазычем и Курасаном… Что-то настолько родное, не верилось, что сейчас не осталось никого, даже Замазыч больше интересуется «Бандой», чем их медленно развалившейся командой. Ушёл за Курей, только в отличие от хлебного не собирался портить отношения со старыми друзьями. Хочется исчезнуть. Из груди что-то вырвали и перемололи в фарш. Внутри пустота, жгучая, болезненная. Чёртово тепло. Кнайф разбито смотрел в сторону уходящего друга — кажется, тот и сам не рад Замазычу. Вдали от всех, под кустом острый свалился и захныкал. Звук собственного плача резкий и противный, вырвать бы уши, чтобы не слышать. Кнайф погладил плотно сжатые щёлки по бокам клинка. Он помнил, как больно, если стесать ухо — ещё до испытаний такое случилось. Тот выстрел задел лишь кончик, но всё равно больно. Слезы покатились уже от собственного бессилия. Кнайф покосился на руки. Тонкие, верёвочные ручонки. Вряд ли они способны хоть на что-то. Хрупкие и слабые… Краткий любил взять ножа за запястье или локоть и, как бы настойчиво Кнайф не пытался бы выпутаться, не ослаблял хватки. А большее сделать нож боялся, особенно при других. Внезапная ненависть захватила с головой. Как же это тело раздражало его тем, что нравилось Краткому. Или наоборот бесило, иначе бы он не истязал острого так. Сорвать… Сорвать!.. Сорвать! Не оставить на себе ни единого места, где были его прикосновения. Ногти ломались, сдирали слой дерева с рукояти, дико больно. Кнайф крепко схватил себя за плечо, из ссадин, оставленных ногтями, потекла кровь. Он обессиленно хрипел, задыхался в истерике. Почему просто нельзя сменить оболочку? Сменить всё, из-за чего Краткий прикасается к нему? Резкий вдох. Свежий воздух отрезвляет мысли, помутнение уходит. Краткий не стоит того. Он не стоит той боли, что нож хотел прямо сейчас нанести себе. Возможно, после испытаний красный исчезнет. Исчезнет из жизни обджектов раз и навсегда… И вернёт Клеви. Миллион тысяч чего? Ради чего всё это? Нож часто читал что-то про «деньги», ради которых некоторые симбы, а иногда и обджекты, рисковали своей жизнью, но вряд ли они бы понадобились ребятам здесь, дома. Кнайф опять изучал руки. Обломанные коготки кровоточили, было непонятно, где кровь с плеча, а где оторванный ноготь. Нож вытер руку о траву, один палец колко заныл. Оторвал всё же… И ради чего? Тупые истерики. Тупой Кнайф. Нож ещё пару раз вдохнул, выдохнул, подняв голову к небу. Дежавю какое-то. — Эй, там Брялок тебя на поляне ждёт, — внезапный отчуждённый голос за спиной. Нож громко вскрикнул и всем телом напряжённо выгнулся и сжался, выставив вперёд руки. Он резко обернулся. Чашечка опёрлась на куст, заложив ногу на ногу. Смотрела она с неприязнью, что ничуть не удивило Кнайфа. Взаимное пассивное презрение стало им обыденностью. Нож с этим смирился. Он должен был, учитывая, что из того сражения вышел проигравшим. Чашечка выражала ровным счётом никакой заинтересованности в том, что там происходит у Кнайфа. — Ч-чашечка?! К-к… Как долго ты здесь стоишь?! — ошарашенно процедил он сквозь дрожь. — М-м, а сколько надо было? — с издёвкой спросила фарфоровая. Она кинулась в пол, сердито избегая взгляда. Веко нервно дёрнулось, нож укоризненно поджал губы. Чашечка закатила глаза. — Только что пришла, и мне совсем не интересно молча слушать твои заскоки, чтобы хоть минуту притворяться, что меня нет, — нетерпеливо ответила, в сердцах пнув землю. — И я знаю тебя достаточно, чтобы предполагать, что сбегаешь ты только поныть. Последние слова задели, хотя это и было чистой правдой. К сожалению. Кнайф не до конца верил словам мелкой. Ну как мелкой, мелким был только её размер по отношению к Кнайфу. В самый раз по росту Курасану. Досадная мысль заставила ножа горячо вздохнуть и сжать зубы. Хотя по возрасту она тоже была младше минимум на два года. Чашечка всё ещё ожидала. Поднявшись, Кнайф нехотя последовал за ней. На поляне сидела Брялок. С закрытыми глазами и подогнутыми под себя коленями. Слишком спокойная. Кнайф удивился, Чашечка, наверное, была так же в недоумении, раз сбавила шаг. Уже возле мохнатой она подначивающе уставилась на ножа, как бы вот, говори ты. Ну да, острый же «ста-арше». — Брялок, — неуверенно начал Кнайф, — мы тут. Брялок вышла из состояния умиротворения и повернулась. Она угрюмая, как всегда, что одновременно успокоило и напрягло двоих. Мохнатая встала и осмотрела их с ног до головы, задержавшись на остром. Тот спрятал руки за спиной. Засечки на рукояти Кнайф и без того получал с завидной регулярностью, а царапины на плече слишком незначительны. Да и у Брялоки нет сил думать о чём-то помимо намеченного плана. — Итак, — измученная, Брялок звучала неожиданно ровно, — в качестве наказания, вы будете убирать теплицу. В ней давно не проводилась чистка. Стёрка, Чарджери и Бутылыч только поливают растения и правят подпорки. На правах самых взрослых Чарджери, Стёрку и реже Бутылыча нагружали сильнее остальных. Правда большинство обязанностей всё равно выхватывала себе Стёрка. Особо она любила помогать непосредственно Брялоке, что остальным казалось странным. Через болото ребята шли молча, без сопровождения мохнатой. Они не перекинулись ни фразой, ни взглядом за время пути. Немое напряжение повисло в воздухе. Чашечка шла чуть впереди, не желая замечать Кнайфа. Двери теплицы приоткрыты, что не было хорошим знаком. За ночь могли пробраться какие-то мелкие животные — они грызут стебли и подпорки. Здание полностью из толстого стекла, обильно покрывшегося налётом. Стойки и бруски частично заржавели, постройка заметно обветшала. Удивительно, как долго стояло строение без надлежащего ухода, и не подумав «умирать». Старое, устало развалившееся в ожидании конца. Момента, когда вокруг не будут бегать и кричать дети, когда внутри всё наконец-то зарастёт сорняками, а не так нахально отобравшими себе место овощами, момента, когда мелкие, невесть откуда взявшиеся, живые предметы наконец-то покинут это место, и остров затихнет. Откуда они взялись? Кнайфа, да и остальных обджектов этот вопрос волновал не часто. Ребята есть здесь, а если они есть, то так надо. Но всё же… Кто был до них? Или откуда они? Нож видел только два раза, как сюда попадают дети: Соку, а через несколько лет и Нансенсу, они нашлись ранним утром на берегу в миниатюрных коробках, завёрнутыми в какие-то тряпки. Крошечные… Кнайф и сам был не таким уж взрослым в те моменты, не то, что сейчас. Прибытие Нансен он помнил лучше. Середина осени, тогда только светало. Заспанные дети направлялись на щебёнчатый пляж для привычного утреннего купания. Может, так рано просыпаться хотел не каждый, но составленный Брялокой план, годами не менявшийся, обязывал подниматься с утра и нестись к воде. Тем более, что, если следовать остальным пунктам, то сна вполне должно было хватать, а остальное уже — проблемы выполняющих. В то время нож следовал правилам охотнее, чем сейчас, и его всё вполне устраивало. И вот, толпа спускалась к берегу, удивлённо наблюдая то, чего вчера ещё не было. Коробочка. Крохотная открытая коробка, не видно, что там. Мелкая щебёнка вокруг неё странно лежала, будто её специально заметали, хотя, может, это почудилось на фоне появившейся коробки. Стёрка тут же бросилась вперёд, прекрасно зная, что делать — она старше и чаще такое наблюдала. За ней проследовала её одногодка Чардж, вместе с Брялокой, после нерешительно поплелся Бутылыч. Пикчер держал Кнайфа и Курика за плечи, как бы стараясь уберечь, что выглядело глупо, ведь он не намного, всего на год, старше их, и происходящее не опасно. Купание отложено. Сейчас дети опять неслись к обеденному столу, но теперь медленнее, по пути обсуждая произошедшее. Ведущая Брялок бережно несла существо, закутанное в тонкую пелёнку, зубами за концы простыни. Коробку взял Бутылыч, а детей мохнатая не доверяла нести никому. Только на месте младшим разрешили посмотреть на новоявленное чудо. Кто-то раз-другой уже наблюдал подобную ситуацию, как нож, а кому-то довелось увидеть это впервые. Тогда Нансенсу не была такой беспорядочной и густой, и её цвет был не всепоглощающим черным. Угольный комочек, в котором изредка пробегали ленивые волны толстых нитей. Маленьким, у него бы ещё не получилось спрятать руки «в теле», она и не пыталась. Нансен распластался на простынке, посапывая. Брялок огласила, что теперь комочек их новая сестра, а может и брат — никто толком не мог понять, какого оно пола. Все охотно приняли слова старшей, ведь ни для кого не было секретом, что каждый появился тут именно так, кроме Брялка и Бутылыча. Хотя и в разном возрасте Кнайфу хотелось дотронуться до нового «родственника», и Брялок разрешила, только так, чтобы не разбудить малыша. Текстура жёсткая, но если погладить, то кажется мягкой и упругой. В то же время она шершавая, как захватывающе… Маленький комочек помещался на ладошке, что, в общем-то, и хотела сделать Лампчка, взяв крохотку на руки, но мохнатая вовремя остановила её. Курик, Замазыч и Пикчер только наблюдали, а Клеви потрогать новенького друга так и не дали. — Ты там прирос что ли? — недовольно позвала Чашечка, выпинывая ведра, чтобы добраться до леек. — Я тут, знаешь ли, не смогу всё делать сама. Вёдра, ящики с грохотом отлетали и падали, зубец грабли с диким хрустом обломал ветку захудалого куста помидоров. Сами плоды должны были скоро созреть, так что вместе с веткой Чашечка нечаянно сорвала пару недоспевших томатов. Она ойкнула. На земле валялись почти дошедший светло-рыжий помидор и совсем зелёный. Первый расчвякался в кашу. — Ой-ой… — Чашечка рассеянно отшатнулась. Всё это время Кнайф безучастно стоял, облокотившись животом на раму входа, и простукивал мутное стекло. Он нащупывал старые царапины и сколы, на них собиралось много грязи. Ритмичное постукивание пальцем полностью погрузило острого в мысли, за ними он не замечал шума падающих садовых инструментов. Вернул его в реальность только тот самый хруст куста, выбивающийся из общей какофонии металла. Кнайф дрогнул и повернулся на звук. — Ты чего застыл? — раздражённо спросила Чашечка. Её возмущение было легко понять — наказание отбывает не только она, но и Кнайф. На секунду стало стыдно. — Стёкла бы помыть. — Нож провел пальцем по окну, раздался глухой царапающий звук. На стекле, в месте царапины появился след сдёртого налёта. — Тебе надо, ты и мой, — фыркнула Чашечка. — Я не хочу здесь задерживаться. И вообще, помоги! Садовые инструменты были оперативно задвинуты обратно в угол. Двое принялись поправлять опоры. Некоторые кусты гнулись под собственным весом, и вспомогательные деревяшки были необходимы. К счастью, опасения Кнайфа, что мелкие грызуны могли что-то испортить не оправдались, нужно было только выровнять подпорки или затянуть лоскуты, служившие креплением стебля к опоре, потуже. В то время, как острый поправлял растения, Чашечка тычками сталкивала с полки тяпку и таки вытянула ведро на середину теплицы. — Давай я за водой, а ты сорняки прополоть попытаешься? — Кнайф поднял ведро и направился к выходу. — Хорошо, не задерживайся только! Недалеко за теплицей находилось ближайшее болото. Ведро в руках гремело и поскрипывало, не оставляя Кнайфа в размеренной атмосфере леска. Возле болота он остановился и присел. Прямо над ним, на расстоянии десятка метров с лишним, лежала разрушенная пятиэтажка. Точнее, её обломки. Когда-то дети пробирались в неё, тогда она ещё стояла, а сейчас от бывшего высокого здания осталась только разруха. Не без помощи испытаний, конечно. Кнайфа тогда в том месте не было, но он слышал, что Краткий собственноручно её сломал. Краткий… Через минуту, а, может, дольше, Кнайф спохватился и понёсся набирать воду. Окунув ведро полностью, нож еле вытащил ношу. Вода разливалась и плескалась о жестяные стенки. Как бы острый не старался делать всё аккуратно, что-то да вылилось. Он медленно потащил ведро обратно к теплице. Это заняло достаточно времени, чтобы Кнайф подустал и делал частые остановки. А скорее всего придется набирать ещё. По возвращению к стеклянному строению Кнайф увидел занимательную картину: Чашечка, раскорячившись, изо всех сил пыталась выкопать неугодную траву. Фарфоровая сидела, сложив ногу, второй удерживает тяпку и давила на землю возле сорняка. Она смешно пыхтела, дула краснеющие щеки. Она сделала не сказать, что много работы, но и немало для своих возможностей. Прополола целых три куста. Насаждений было тоже небольшое количество, так что она без преувеличений хорошо поработала. Нож не сдержался и прыснул смехом, что мелкая услышала почти сразу. Та зло зыркнула на него. — Чего смеёшься? Я стараюсь… Вообще-то, — стесненно буркнула фарфоровая. — Стоишь как пугало, свалишься щас. — Да ну тебя… Кнайф опустил воду у стены, наклонил ведро и подставил под поток старую, как и вёдро, жестяную лейку. Та стала наполняться со звонким стуком первых капель. Осторожности острому не хватало — под лейкой образовалась лужица. — Тебе сколько воды? — спросил Кнайф, не оборачиваясь. — Так, чтобы удержать могла. Кнайф налил чуть выше половины. Зубами тяжело нести большие грузы. Чашечка взялась за полив, что получалось довольно хорошо. Одной ногой она упиралась в землю, а вторую уводила в бок и становилась на цыпочки. Кнайфу же досталась тяпка. Сначала задание давалось легко, но уже через несколько минут ковыряния в земле спина заныла. Нож не был эластичен и выносливости ему не хватало, чтобы так долго находиться в полуприсяде. Грядки после Чаш пришлось переполоть, хотя бы причесать раскуроченную землю. В тишине становилось некомфортно. Двое в помещении, а ощущение складывалось, что находился Кнайф в совсем безобджектальном месте. — Чашечка. — Только возобновившийся звон льющейся воды тут же оборвался. — За что тебя наказали? — Ты первый скажи, за что тебя, — похоже, фарфоровая не хотела отвечать. — Ты же сама видела — я на пересчёт опоздал. — А, ну да, — неуверенно ответила Чашечка. — А я… Я погром на поляне устроила, тарелку разбила. Меня взбесило кое-что, и вот так получилось, — ответ был такой же нетвёрдый. Нож недоверчиво нахмурился. — Это разве не Курасан был? — С чего это он? Ты видел что ли? — показалось, что Чашечка нервничает, но острый не придал этому значения. — Я от Брялоки слышал… — Она ошиблась, — перебила мелкая. — Всегда на Курика думает. Это я была. От того, как спокойно Чашечка назвала Курасана ласкательным «Курик» ножа передёрнуло, зубы свело. И она покрывает хлебного? С какой стати! Почему-то не возникало никаких сомнений, что погром был делом рук Курасана. Кнайф затих. Работа только начиналась. — Налей ещё воды, пожалуйста. — Мелкая протянула лейку ножу и аккуратно разомкнула челюсти. Упавшая посудина закачалась на месте, громко ударяясь дном. — А если серьезно? — спросил острый, пока переливал воду. Чашечка недоуменно подняла взгляд. Осознание, о чем идёт речь пришло не сразу. Фарфоровая помрачнела. — Тебе обязательно лезть, куда не просят? Я же всё сказала, — рыкнула она. Мягкий голосок опустился, как только мог. — Хотелось бы узнать чуть больше. — Перехочется! — фыркнула. — Я не хочу с тобой говорить! — Ну и ладно, дура, — угрюмо кинул Кнайф. — Чего орёшь. — Да ты! Ты… — Чашечка запнулась в поисках подходящего слова. — Даун ты! — Щас докричишься, и я тебе воды не налью! — зло воскликнул нож. — Сама мучайся! — Я и без тебя справлюсь! — Мелкая выдрала лейку из рук острого и мгновенно отскочила в сторону, что-то бормоча. Воды в ведре оставалось не так уж и много, значит, Чашечке осталось ещё разве что на пол полива. Кнайф отошёл к грядкам. Вот, у Чашечки закончилась вода, мелка пошла к ведру. Нож прекрасно знал, что некоторая работа давалась «безруким» сложнее, иногда вызывая лёгкий дискомфорт, а что-то становилось невыполнимым. Например, тому же Клеви долгое время не давалась чистка зубов. Он не мог стоять на одной ноге, почень старался, чтобы не казаться ещё более низким на фоне остальных, но потом ему всё равно пришлось сидеть. Фарфоровая что-то раздражённо шипела, наклоняя ведро коленом и поддерживая голенью. Она сдавленно зарычала и пнула ведро, но ничего не выходило. Кнайф в открытую наблюдал за фарфоровой, еле сдерживая смех. — Кнайф, помоги-и! — простонала. — Ты говорила, что справишься сама, — язвительно напомнил нож. — Ну Кна-айф. — Мелкая измождённо согнула ноги, зажмурившись, чем-то дико напоминая Брялоку. Тонкий мягкий голос приглушился от усталости. Острый гнусно захихикал. Остаток воды он слил в лейку. Собирался идти к водоему и обернулся на последок. Чашечка завистливо уставилась на его… Руки. Стало дискомфортно, Кнайф поспешил удалиться. В груди кольнул то ли стыд, то ли жалость. Ему повезло иметь руки, а фарфоровой нет… Ей, наверное, крайне тяжело без такого полезного инструмента, как она вообще живёт? Нож сомкнул и разомкнул кулак. Раздался приятный хруст костяшек. Хотя, с другой стороны, это не отменяет её силы. А Брялок вообще главная, и ей, кажется, плевать на отсутствие рук. Удивительно. Она умудряется таскать тяжёлые вещи, иногда делать даже что-то мелкое и требующее сноровки. Кнайф наконец-то выпрямился. Как приятно было размять спину с мыслью, что он закончил наказание. Под конец Чашечка всё-таки помогла ему с сорняками, полив оказался не настолько долгим делом. Сейчас хотелось лечь и никогда больше не вставать. А ещё лучше слушать краем уха фантастические истории про жуков с луны или громадные растения авторства Лампчки. Ни у кого не было сомнений, что это обычные выдумки, но стеклянная всё слишком детально описывала. Как же Кнайфу этого не хватало. Уже месяц его подруга становилась все менее общительной и более странной. Почему-то никого это не интересовало. Нож посмотрел на небо. Судя по расположению солнца, уже далеко за полдень. Сейчас острому и Чашечке нужно отчитаться перед Брялокой и, если повезёт, они свободны. Вот только… Кнайфу не особо по душе вольность сейчас. Сегодня его напрягало одиночество. Нож с удовольствием бы ещё поработал, ну там… Перебрать вещи, постирать что-то, да ящики бы рассортировал, лишь бы не оставаться наедине с гнетущими мыслями. Наедине с возможностью остаться беззащитным. Им «повезло». Мохнатая не стала их мучить, отпустила. Ничего не оставалось, кроме как прогуляться по окрестностям. Прохладный весенний воздух, зябкий и густой. Шорохи раздражали, заставляли содрогнуться. Кнайф один. Он остался совсем один. Острый неспешно шёл, шаркая ногами. Трава покалывала босые огрубелые стопы. Это было в чём-то приятно. Если двигаться медленно, то ноги морозило, только Кнайф сейчас не думал об этом. Сейчас, когда у него не было работы или каких-либо занятий, он забылся. Краткий объявился где-то несколько часов назад и вроде бы ещё разговаривал с Ё. Кнайф в этом не уверен, можно только догадываться, по какой причине сиреневый тогда увел Краткого, и сколько времени требовал разговор. Может, это на счёт испытаний? Да и никто из обджектов толком не знает уровень взаимоотношений букв. Мало ли, что они сейчас делают. Но… Краткий всё ещё зол на Кнайфа? Думал ли красный преподать очередной «урок» мерзавцу? От мысли о прошлых стало тошно. Зябкость от вспомнившегося душного, жестокого тепла пронеслась мурашками. Ножу стыдно прикасаться к кому-то. Своими грязными и жалкими руками. Смыть грязь невозможно, наверное, даже если содрать кожу до костей. Руки, ноги, рукоять, лезвие — Кнайф полностью запятнан этим, неосязаемая гадость въелась в плоть и вряд ли её удастся вывести. Краткий омерзителен. Любое его касание безвозвратно пачкало вещи, острый в этом уверен. Кажется, Кнайф плачет. Опять. Стереть, скорее! Слабак. Он быстро размазал слёзы по руке. Где-то острый слышал, что мог заржаветь от влажности, с тех пор он ещё больше ненавидел свою «особенность». Короткая шерсть не задерживала на себе капли. Кнайф затёрся ожесточённее. Одна единственная цель — сделать вид, что ничего не было. Внезапно, рука разгорелась болью. Что-то склизкое и тёплое растеклось по клинку и предплечью. Задел… Острый не удивился, когда увидел рану чуть ниже запястья, на той же руке, где и лёгкий бинт Брялоки. Руку заливало алым. На фоне огромного пореза перевязанная ранка выглядела несуразно. Кнайф быстро протёр руку о листья, от чего та вновь вспыхнула болью. Рана не переставала кровоточить, и Кнайф, сердито бормоча, размотал ладонь, перенеся бинт на порез. Повязка сразу покраснела и намокла, но все же задержала кровь. Везёт же ножу на царапины… Страдать от своего тела вошло уже в привычку. Ну конечно, как часто ты будешь резаться, когда половина твоей головы — лезвие? Обычно это даже не вызывало особой боли, но тело после восстановления ещё не настолько загрубело. Обычно, в состоянии подобного уныния Кнайф либо пытался найти кого-то, с кем можно поговорить, либо старался уединиться. Пообщаться не с кем: со Стёркой нож почти прекратил контакт с тех пор, как она вступила в Банду, Пикчер… нет. С Сокой можно поболтать, но только когда Чардж нет рядом, так что увы. Острый жаждал чьего-то присутствия, чтобы чувство одиночества заткнулось и более не тревожило. Он огляделся. Острый знал, куда пойдет, и надеялся, что не встретит там никого. Другие туда и не ходили особо, только когда всех вела Брялок, а так, то место навевало воспоминания о событиях, что многие хотели забыть. Самый край долины ветров. Между двумя невысокими скалами резкий спуск, довольно широкий. Тут же косилась низкая сосна, под ней маленькая насыпь с кривым колышком. Кнайф поёжился. В этом месте становилось холоднее, и от температуры это никак не зависело. Это… одно из воспоминаний. Нож видел чётко, как наяву всё когда-то произошедшее: снег ровно сыплет с неба, вот яма, вырытая в силу возможностей детей, еловые ветки на дне… Силуэт вдали… Почему острый всё ещё это помнит. Почему травмирующие события отпечатались так чётко? Многие, совсем недавние, размылись до уровня эмоций, так куда легче. Но эти… Кнайф слишком часто их подпитывал походами сюда. Он присел на корточки у колышка и погладил землю вокруг него. Здесь и вправду кто-то присутствовал. Если в других местах острый считал такое ощущение простым самовнушением, то здесь нож всегда уверен — он не один. Кто-то знакомый… Он всегда безмолвно слушал, поглощал все переживания, которые нельзя было сказать другим. Знакомец единственный знал тайну Кнайфа и никому не расскажет. Знакомец не будет смеяться или охать, как Пикчер, знакомец понимающе молчал. И острому это нравилось. А раньше того, кто здесь всегда присутствовал, невозможно было заткнуть. Когда тот был ещё зрим не только краем глаза. Нож неловко вскарабкался на сосну и примостился меж ветвей, стараясь не наткнуться на иголки. Вокруг единственной более-менее крепкой ветки тонкие сучки обломались, в некоторых местах виднелись вмятины и порезы на коре. Нож не часто посещал склон, но этого было вполне хватило, чтобы следы его пребывания остались. Кнайф выдохнул и прикрыл веки. — Слушай… Ты же не против, если я здесь посижу и поговорю? — слова были сказаны в пустоту. Он знал, что знакомец в любом случае будет слушать. Ответа, что ожидаемо, не последовало. Кнайф его и не ждал, однако показалось, что незримый пропал. Кнайф открыл глаза, наклонился и сфокусировал взгляд на колышке. Через некоторое время на периферии зрения показался размытый прямоугольно-цилиндрический силуэт. Охристый, он выделялся на фоне бледной местности с редкой травой мелким насыщенным пятнышком, напоминая Пикчера. Но это не Пикчер. Пикчер не такой, он выше и не молчит. Силуэт стоял на границе суши и воды, совсем не двигаясь. Кнайф облегчённо вздохнул. В отличие от Лампчки, неподвижность знакомца не пугала, она свойственна ему. Нож зажмурился и откинулся на ствол, сложив руки на груди. Присутствующий всё-таки здесь. — Хорошо, — Кнайф выдохнул, — хорошо, что ты ещё здесь. Знакомец молчал. Острый уверен, что он уже подошёл ближе и также расслабленно сидит внизу. У колышка. — Я с тобой поговорю, я ещё не придумал о чём, но тебе ведь нравится слушать? — Кнайф ровно дышал, полностью отдавшись лёгким потокам ветра. О чем бы поговорить? Пикчер… Нож начал монолог с рассказа про сегодняшнюю ссору, потом незаметно для себя перешёл на обсуждение наказания в амбаре, вспомнил про неуклюжесть, Краткого, Ёшку, Лампчку… Кнайф бездумно вываливал всё, что происходило. Иногда он умолкал, смотря в даль. Такое далёкое и недостижимое небо заставляло забыть о происходящем вокруг. А знакомец молчал и слушал. Нож уверен, знакомец слушал, ему некуда было деться. Такие монологи успокаивали. Хорошо, когда не нужно всё держать в себе. Когда был тот, кто только слушал, никогда не перебивает. А раньше они были не настолько дружны. Когда знакомец не слушал. — … И знаешь, там можно было реально замёрзнуть! Так ещё и ветер дул нам наперебой… Не знаю, как мы там не окоченели, ну, как тогда, — продолжал болтать ни о чём острый. — А вообще, проиграли мы так глупо… У нас не было денег! Я не знаю, какие именно «деньги» ему были нужны, но это был провал, мы были на волоске от победы! — Кнайф всплеснул руками. Он заткнулся от осознания присутствия кого-то третьего. Нож неожиданно дёрнулся и чуть не свалился с насиженного места, вовремя обхватив ствол руками и ветку ногами. От резкого движения Кнайф перевернулся на живот и смог увидеть то, что раньше было у него за спиной. Неподалеку стоял Ёшка с какой-то вытянутой маленькой книжкой на кольцах вверху в руках. Белоснежные листы в книжке были заполнены записями. Исписанные перевёрнутые страницы продавлены ручкой настолько, что с расстояния острого можно различить отдельные закорючки и зачёркивания. В кольцах застряла сама ручка. Синяя и погрызенная. Сиреневый с интересом изучал Кнайфа. Нож только сейчас подметил, насколько у буквы огромные глаза. Сначала, острому казалось, что у Ё они куда меньше, чем у Краткого — это придавало новому хосту чуть большей привлекательности и привычности в восприятии обджектов, но, как стало понятно, Кнайфу только почудилось. Взгляд Ёшки просто был менее пустым и ровным. Острый икнул от неожиданности, продолжая пялиться на сиреневого. Тот улыбнулся, что нагнало дискомфорт. Хотя чего такого? Ё вечно давил лыбу, смеялся, извинялся — его поведение чересчур доброжелательно. — Привет, — неожиданный звонкий голосок заставил вздрогнуть. — Я тут, знаешь, осмотреться решил, а за одно со всеми вами лучше познакомиться. Кнайф неуверенно кивнул и приподнялся на руках. Он сел, свесив ноги с одной стороны, и продолжил выжидательно смотреть на пришедшего. — Привет. Ёшка нервно хихикнул и осторожно уселся у дерева. Острый уверен, что Ё тоже чувствовал присутствие. Но… Он не обращал внимания? Сиреневый у подножия глядел на Кнайфа, задрав голову, и теребил ручку. Он не ощущал? — В общем, я задам тебе пару вопросов, — Ёшка перелистнул несколько страниц. На открытом им листе был составлен то ли список, то ли хорошо упорядоченный план. Даже слишком. Рядки ровные, записи между строк с высоты виделись прямыми линиями. — Согласен? Кнайф перекинул одну ногу через ветку и скрестил руки за головой. Он отвернулся, улёгшись в удобное положение. — Ну давай. Сиреневый заёрзал. Он застенчиво хмыкнул, начав перелистывать страницы и что-то черкать. — Эм… — еле слышный смешок, — Не ожидал, что ты так легко согласишься. — Я по-твоему что-то взамен просить должен? — угрюмо буркнул Кнайф. Поведение Ё глупое. Зачем ему это? Зачем ему знать мнение ножа о каких-то там вопросах? — Прости, ты поначалу выглядел менее сговорчивым. Давай начнем с простого, — Ё стал что-то записывать. — Как ты обычно проводишь день? — А вам остальные не рассказали? У нас одинаковый распорядок, — недоверчиво ответил Кнайф. — Ну… Различия какие-то? У тебя ведь есть друг Пикчер, да? Может у вас есть какие-то занятия? — Ёшка настойчиво ждал ответа. Кнайф сглотнул. Из-за сегодняшнего, упоминание Пикчи вызвало тяжесть в груди. У них может и были особые занятия, но… В них раньше участвовало больше, чем двое. — Нет. Сейчас нет, мы иногда разговаривали… Разговариваем. — Хорошо, — необычайно спокойный и глубокий голос заставлял расслабиться и поддаться течению. И вправду. С каждым ответом говорить становилось легче. Отношения с другими ребятами, интересы самого Кнайфа, его проблемы — Ё интересовало всё. И это всё он тщательно записывал. Нет, нож говорил не совсем открыто. То, что все его ответы конспектируют, вызывало опасения. Неожиданным был вопрос про веру. Обычно обджекты не волновались по этому поводу. Если это есть — значит так надо, и у этого есть веское обоснование, которое не обязательно находить. — Э… — Кнайф был в тупике. — Не знаю. Мы не задумывались над этим. Наверное, есть кто-то умный и важный, кто отправляет новеньких сюда и припасы. Брялок звала его Суши-богом. А что другие отвечали? — У вас похожие ответы, — Ёшка откинулся на ствол. — Вот прямо никогда не думали, почему это происходит? Я бы спать не мог от любопытства, — сиреневый издал смешок. Кнайф задумался. Он перекинул ноги на одну сторону и нагнулся к Ё. — А ты знаешь, почему? Ёша молчал. Он подозрительно долго молчал. Чёрт возьми! Почему ребята не думали об этом раньше?! В груди бешено заколотилось. Сиреневый силуэт начинал напрягать, казаться подозрительным. Он не похож на обджектов, даже если учитывать разнообразие тех. У Ё огромные глаза, массивные руки и ноги под цвет тела, он не похож на предмет. Разве что на Брялок, Соку или Клеви по мягкости, но они были другие. Почему острый решил довериться этому… Хосту? Секунды молчания растягивались в часы для разума. Откуда они все? Где они? Кто такие эти буквы? Кто пишет книги, которые ребята читают? Десятки несуразных вопросов проносятся в голове, пока сиреневый не отвечает. — Нет. Я не знаю, — короткие односложные предложения кажутся лживыми. — Всё, что я знаю — я понадобился Краткому, — кажется, речь придумывали на ходу. — Кто он? — В каком смысле? — Ну... В прямом. — Я не имею права разглашаться об этом. Может… Продолжим о тебе? — с надеждой спросил сиреневый. — Ну в общих чертах! Прошу тебя! Ёшка поджал губы. — Могу сказать, что мы живём в одном месте. В одном, очень далёком от этого. — Он застучал ручкой по кольцам блокнота. — А так, мне может влететь. От И Краткого. Продолжим? Кнайф свернулся клубочком на ветке. Понятно, что Ё ничего не скажет, как ни старайся. Ножу пришлось смириться с этим осознанием. — Я приму молчание за "да", хорошо? — голос сиреневого стал весёлым и добродушным, как до этого. — Продолжай, — нехотя буркнул острый. — Океюшки, — незнакомые слова то и дело проскакивали в речи чужеземца, — тебе нравится кто-то? — В каком смысле? — Как бы тебе сказать, — по звукам Ёшка отложил блокнот в сторону. — В плане… В плане, что этот симб… Ой! То есть обджект. Есть ли какая-то девочка, с которой бы тебе хотелось проводить как можно больше времени? — Хм. — Кнайф повернулся к сиреневому. Тот с интересом, внимательно смотрел на ножа. — Не знаю. Лампчка была моей хорошей подругой, с Сокой круто обниматься и с ней приятно молчать, да… Стёрка много чего может рассказать, мы с ней хорошие товарищи. Я вроде уже говорил… — Нет, не в этом плане. — Ё вновь подобрал блокнот, но ничего не записал. — Кто-то, кто нравилась бы по-особенному. Не совсем, как подруга. Обычно в твоём возрасте как раз появляется такая специфическая привязанность, когда хочется проводить с ней досуг, держаться за руки. Это не является чем-то странным. Тебе ведь десять где-то, да? — Вообще-то почти двенадцать! — Да ты уже взрослый, оказывается, хех. «Не как подруга»? А как иначе? Это… Кого бы Кнайф воспринимал по-другому? Мысли как-то сами незаметно зацепились за образ старого друга. Курасан… Они дружили с самого детства, конечно же острый испытывал тогда к нему что-то особенное. Так? Так происходит со всеми? Что-то неприятное опять всплыло в памяти. Кнайф силой подавил нарастающую обиду. После их ссоры у ножа бывший друг вызывал отвращение и только его. Курик как обычно рядом. Неважно, чем он занимается и с кем говорит, это уже настолько привычное положение вещей, что Кнайфу некомфортно одному. Хочется видеть его рядом всегда, ощущать близость, то, что острый ему нужен. А хлебный необходим ножу как воздух. Без Курасана дыхание кажется невозможно сложным, а жизнь скучной и тягучей. За исключением редких случаев. И запах. Запах… Свежего хлеба? Наверное. Кнайф даже никогда не держал его в руках, но всегда представлял, что пахнет он именно так. Тёплый и живой. Так бы пах хлеб только из печи, но Курик куда лучше. Он не похож на еду или что-то подобное, он как нечто… Нечто… При попытке продолжить мысли тут же сыплются нескончаемым потоком. Прекрасное? Удивительное? Вот уже находишь вроде бы нужный, подходящий эпитет, как он тут же исчезает, оставляя только шлейф эмоций. А подходящее так близко. Кнайф делает очередной особо глубокий вдох, чтобы запечатлеть этот вкус. Может, свежая выпечка такая. Чуть хуже. Теплый и живой. Теплый. И живой. Это всё ещё кажется особенным, важным. — Хм… Нет, не думаю, что для меня есть кто-то очень иной в плане дружбы. Но Ёшке об этом знать необязательно. Ещё неизвестно, у кого его записи потом… Окажутся. Может быть сиреневый бы посчитал ответ ножа смешным и глупым, показал всем, чтобы те тоже посмеялись. «Смотрите, какой ваш Кнайф идиот! Правда забавно?». Да и, к тому же, он спрашивал про девочек, а этот дурацкий Курасан к ним никаким боком не относится. — Ох, да, это происходит у всех по-разному, я понимаю, но ты уверен? Разговор об этом мог бы тебе помочь разобраться в своих чувствах лучше, — рассудительный и спокойный Ё начинал раздражать. — Нет. — Зубы скрипнули. Некоторое время Ёша не задавал вопросов. Он листал записи, по всей видимости перечитывая ответы остальных обджектов. Кнайф с интересом косился вниз на него. Нестерпимое любопытство мучило всё сильнее. Теперь появляется желание самому задать вопрос. — А что ответили другие на последний вопрос? — А? — сиреневый обернулся. — Ага… К сожалению, я не могу тебе ответить. — Ну пожалуйста, — Кнайф жалобно сдвинул брови, заискивая. Ё усмехнулся. — Пойми, это в целях конфиденциальности, — заметив смятение в лице собеседника, Ёшка быстро исправился, — то есть, тайны. Это их личное, и я не могу пойти против совести, рассказывая об их тайнах, так же как и твои ответы я тоже никому не скажу. — А Курасан? — все не унимался Кнайф. — Мы раньше общались, мне интересно. — Он дёрнулся, от чего свалился с ветки, вовремя вцепившись руками. Иголки зацарапали со всех сторон. Они слишком мягкие, чтобы навредить, хотя всё равно неприятно. Ёшка тут же подлетел к падающему. Так как дерево невысокое, затылок Ёши был ножу по щиколотки, при том, что буква откинула «голову». Шарообразные штуковины над ней, также покрытые шерстью, застыли в невесомости. Ножа всегда удивляло, как «помпоны» не падали с голов хостов. — То, что вы общались, — в голосе чувствовалась опаска, — не оправдание. Острый недолго разглядывал сиреневого и легонько ткнул его в затылок пальцами ног. Тот сразу же отшатнулся, Кнайф отпустил ветку и легко приземлился на согнутых руках и ногах. Только тогда Ёшка заметил порезы и бинты. — Ой! А ты это как? Не больно? — Он потянулся к руке, острый рефлекторно отвёл плечо. — Поранился, — проворчал он и отвёл глаза. — Обычное дело. Какое-то время Ё ещё болтал с острым на отстранённые темы. Так нож узнал, что был последним, кого смог найти сиреневый. Само место скрывалось за наклоном, так что его сложно заметить. Кнайфу показалось, что рядом опять кто-то есть. Точнее, нож вновь заметил присутствие знакомца. — А ты не хотел бы поспрашивать его? — острый указал пальцем на колышко. Горбик под ним. — Ему тут обычно одиноко одному. Ёшка недоверчиво покосился на Кнайфа. — В смысле… Кому «ему»? — он звучал как-то не так, как предполагал Кнайф. В голосе сиреневого слышались тревожные нотки. — Ну… — нож не понял вопроса. — Ему. Он не разговаривает, ему нравится слушать. Думаю. Ё все ещё непонимающе пялился на горб. — Здесь кто-то зарыт? Теперь Кнайф уже недоуменно нахмурился. — Ну да, он же тут теперь живёт! Так Брялок говорила, она не могла нам соврать. Ёша ошарашенно перебегал взглядом то на горку земли, то на Кнайфа. В воздухе повисло удушливое напряжение. — В… Вас было четырнадцать? — Ёшка запнулся. Он метнулся в блокнот, уже судорожно листал страницы и, так и не найдя чего-то, что искал, сделал пометку внизу. — Мне нужно кое-что узнать. — Стой, погоди! — Кнайф схватил собиравшегося убежать хоста за пушистый бок и удержал. — Так ты поговоришь с ним? Сиреневый с сомнением глянул на ножа, так озадачившее Ё колышко, и всё же остался. Он беспокойно сел, то и дело поглядывая куда-то в сторону. Острому же его поведение продолжало казаться странным. Чего огромный Ё мог испугаться? И что ему нужно проверить так срочно? — Хорошо, — вздохнул Ёшка, — я поговорю с ним, как ты и хотел. Он некоторое время пялился на колышко, мимолётно уставился в блокнот, а потом медленно отодвинул тот в сторону. — А… Хорошо… Хорошо. Так, — сиреневый пытался собраться с мыслями. — Как тебя зовут? Тишина. Ёшка явно этого ожидал. — Окей, а сколько тебе лет? Всё та же тишина. Ё напрягся, в то время как нож рассмеялся. — Глупый! — возразил Кнайф. — Он слушать любит. Он ведь наполовину спит, как можно ответить во сне? Сиреневый растерянно кивнул и потянулся к блокноту с желанием сделать ещё заметку. — Ну так как мне с ним говорить? — не поднимая глаз, спросил он. — Говори о себе, — как ни в чём не бывало ответил Кнайф. — ну там… Свое имя, возраст… Что хочешь! Я обычно говорю о чём-то, что меня тревожит, всё, что не могу оставить в себе. — Ох, понимаю, — Ё покачал головой. — Обычно, в таких случаях я рассказываю всё другу. Ты… доверяешь своим друзьям тайны? Нож задохнулся от такого бестактного вопроса. Почему-то это задело, выбило из колеи. Он сжал кулаки, делая вдох, чтобы успокоится. Острый предпочитал не думать о таком, иначе становилось больно. Не физически, конечно, но всё же. — Я не хочу им надоесть! А ему не трудно послушать! Наверное… — Кнайф засомневался в своих действиях. А реально ли присутствующему нравилось слушать острого или он только и ждал, когда тот уйдет, но не мог об этом сказать? Может Кнайф давно надоел знакомцу? Нож закусил губу. Может быть он наскучил всем вокруг, но они не хотели огорчить его признанием? Стёрка и Сока точно захотят сделать также, как Пикчер, рано или поздно Кнайф станет для них непосильной ношей. Тем более, он им не так важен, как Пикчеру, для них нож, несмотря на фантомное родство, никто. Вечно с надуманными проблемами и странностями — такого долго терпеть невозможно. А может… Может, незримый друг говорил, но острый не слышал его рассуждений в потоке собственных? Кнайф панически прислушался. Он не слышал ничего, кроме взбешенного дыхания. Присутствующий ушёл! Он ушёл! Он не намерен выслушивать глупые претензии острого! У того были шансы понять незримого, только он их благополучно утратил в порыве эмоций! Тупица! Невнимательный тупица, тупица, тупица! Нож бы ударился обо что-то, поцарапал себя, но он очень боялся повести себя как-то не так перед Ё. Тот же запишет… — Ему приятна твоя компания, я не сомневаюсь в этом! — поспешил уверить малого Ёшка, кажется, прочитав его мысли. Растерянный вид острого застал врасплох. — Я не хотел заставить тебя разувериться в этом, прости. Присутствие незримого отдалось холодком по коже. Приятный мороз, значивший, что Кнайф всё ещё не одинок. Ё прав, присутствующий всегда будет слушать. Он не такой, как другие. У других был кто-то, помимо Кнайфа, у других был выбор. А спящий… Его не навещал никто. Только нож. Он скрашивал дни присутствующего, помогал ему! — Тогда поговори с ним наконец, — сердито пробубнил острый. — И я не разуверился. Ёша осторожно хмыкнул, смотря мимо ножа, обернулся к колышку. Чем-то оно отторгало того, нож видел. Ё откинулся на ствол и сложил руки в цепкий замок на животе. По иноземцу было видно, что он совсем не понимает, чего такого приятного Кнайф нашёл в знакомце. Это раздражало, дико бесило, но нож не собирался что-то делать. Интересно понаблюдать, что предпримет Ёшка. — Хорошо… Хорошо! Так вот, моё имя Ёшка, я помощник Краткого, — он стал неуверенно перебирать факты о себе, — мне двадцать четыре года, — опять замолчал. — Слушай, Кнайфи… Кнайф, я не думаю, что… Глаза острого расширились. — Ого! Ты такой взрослый. — Малой восхищённо вытянулся струной. — Ты, должно быть, старше Брялка и Бутылыча вместе взятых! Типа, это очень много! — он на пару секунд заткнулся, задумчиво и сосредоточенно замерев. — Нет, они всё-таки будут старше… Ёша натянуто хихикнул. — И всё же, Кнайф… — Ты старше Нансенсу и Бутылыча вместе взятых на три года! — продолжил нож. Ё поднялся и легонько хлопнул в ладоши, дабы быть услышанным. Он закрыл глаза, зажмурился, потом сделал привычное добродушное выражение лица. Кнайф умолк и как-то глуповато уставился на огромную букву. — Прости, что перебиваю, но мне правда пора, понимаешь? — грустное выражение лица сиреневого не обманет острого: Ёшка хочет отвязаться по другой причине. И, какая бы цель обмана ни была, ножа это раздражало. Почему нельзя сказать правду?! Кнайф надоел, испугал, разочаровал помощника-психолога? Как же буква злит наигранной учтивостью. Острый шумно, горячо вздохнул, увёл глаза в пол и отвернулся. — Я понимаю. Что бы я ни сделал, — он укусил верхнюю губу, — извини. — Не стоит, мне правда пора. Обращайся, если будет желание поговорить. Мягкая улыбка озарила Ёшу, в этот раз более естественная. Сиреневый ушел. Торопливой рысцой он отдалялся, становясь малой точкой на горизонте. За время, пока Ёшка опрашивал острого, а может ещё до прихода психолога, на краю долины образовалась компания обджектов, не состоящая из участников одной команды. Нельзя разглядеть, чем они занимаются, но Кнайфу бросился во внимание сидящий поодаль от круга Пикчер. Он двигался нерасторопнее остальных. Нет, его движения не расслабленные, скорее… «Прибитые». Его что-то сдерживало, может душевные рамки или физические, и так как травм и внешних изменений острый не видел, он склонялся к первому. Идущий мимо Ё привлёк их внимание, кто-то помахал рукой, как показалось ножу, Стёрка даже подскочила обнять, правда объятия быстро закончились, и Ёшка проследовал дальше. Вокруг яркого небесного шара густились пурпурные, розоватые оттенки. Ночь ещё не заполняла просторы тьмой, а солнце, уже клонившееся к горизонту, кидало прощальные лучи на верхушки деревьев и кустов. Кнайф видел на небе луну, что раньше вызывало удивление — не могут же луна и солнце светить одновременно, так? Случай во время испытания, когда «Цветущему Маю» луна помогла добраться вверх по горе быстрее, чем соперникам с помощью ветра, дал ножу надежду увидеть вдалеке черты лица, так называемой, «Шруповёрт» (или Шуруповёрт, он не расслышал). Только это ему никак не удавалось, словно Шруповёрт плотно зажмурилась и сжала губы. Да и тогда она казалась другой — напоминала большой булыжник, чем величественную глыбу в небе, далеко-далеко… "Наверное, Шруповёрт все же не луна", — грустно подумалось Кнайфу, — "она маленькая для луны". Компания вдалеке засуетилась. Кнайфу стоило поступить так же, иначе проблем от Брялоки не оберёшься. Почти каждый день та устраивала «уроки», и лучше бы их не пропускать. Проводились они обычно по некоторым прибывшим книгам, которые дети вряд ли бы стали читать — слишком уж они скучные. Иногда мохнатая выводила всех в другую часть поляны, уча новым навыкам, будь то разжигание костра, готовка или… Что-нибудь другое. Некоторые такие уроки вызывали бессонницу, Кнайф обдумывал произошедшее днями, пока не привыкал на третье или четвертое занятие. Брялок давала некоторые задания с определенного возраста. Сейчас дети изучали астрономию — книга про космос попала к ним совсем недавно — правописание, соединяя его с чтением, и некоторую арифметику. Последнее не было интересно ножу — считать он умел и без того. А когда тебе протягивают листок с примерами, заданием и ручку, лишь иногда подходя и чаще ругая, заниматься становится совсем не интересно. Другие два урока острый любил именно за то, что работает ещё и с другими. Особенно «свободный», сейчас отведенный под астрономию. Что ж, ребята как обычно толпились на одном месте. Сегодня урок вел Бутылыч, пока Брялок готовила ужин. Ножа смущало, что Пшике не нравилось присутствовать на таких уроках. Посчитав, что та слишком взрослая и незнакомая, Брялок не принуждала её приходить, и это удивляло остальных. Кто-то завидовал, кто-то недоумевал. Из-за такого исключения Пшика воспринималась чужой. Шруповёрт не луна. Может даже не метеорит. Урок астрономии ввёл Кнайфа в тоскливые раздумья, пока остальные с упоением слушали про устройство солнечной системы, а Замазыч постоянно перебивал Бутылыча с неуместными вопросами о подробностях, от чего и без того смущённый стеклянный сжимался сильнее, невнятно лепетал, что и сам этого не знает. Разок Бутылыч обратил внимание на ранения Кнайфа, но так ничего и не сказал. А острый заметил. Стеклянный никудышный учитель: его нелепые попытки помочь ребятам с заданиями рушились неуверенностью Бутылыча, он часто концентрировался на ком-то одном, напрочь забывая про остальных, даже если его звали. На последнем уроке, как раз арифметика, к обджектам незаметно подошёл Краткий. Судя по тому, что в какой-то момент Бутылыч робко икнул, смотря за детей, после чего ещё пару раз озирался, стоял он там долго. Сердце замедлилось, внутренности похолодели. Острый вцепился в шариковую ручку, ощущая дрожь во всём теле. Задумчивый, изучающий взгляд глаз с бараньими зрачками свободно блуждал по детям, будучи, кажется, даже слишком вольным. Неприятный, чуждый — Кнайф не мог определить его природу и то, что он значил. Как бы оно ни было, взгляд давил, сжимал до невозможности дышать. Он остановился на ноже. Хищный. Напоминал голод в глазах хищника, с той же сосредоточенностью и злобой, но… Другой. Малый не знал, как это описать, он был готов сорваться с места, убежать, как тот же самый маленький зверёк, лишь бы не угодить в пасть. Хищную, бесстыдную пасть. Ножу доводилось видеть, как происходит охота диких животных, пусть их и мало на острове, и чем-то они напоминали Краткого сейчас. Только сравнивать было не с чем. — Доброго вечера, — рот Краткого скривился в ухмылке. Теперь красный уже смотрел на Бутылыча, что удивительно, без той хищной вольности, с какой на острого и некоторых других, будто те интересовали его в ином плане. — Я не отвлекаю? На пару секунд повисла тишина, пока ребята рассматривали букву, к счастью, подумалось Кнайфу, с обычным, поверхностным интересом — ещё десяток таких «хищных» взглядов он бы не выдержал, пусть они будут направлены и не на острого. Тихий гул голосов возобновился. — О… О-отвлекаете, — промямлил Бутылыч, отстраняясь от листка Стёрки. — Извините… Мы тут… Проводили урок аримф… мФм… А-арифметики. Вы обычно не интересуетесь нашими делами… — Что ж, отлично! — ухмылка стала шире. — Поприсутствую, вы не против? Он двинулся ближе к рассевшимся. Стеклянный ещё раз икнул от собственного стеснения и немного попятился. — Да, к-конечно! — он растянул губы, что вышло довольно вымученно. Краткий бесцеремонно сел сбоку от группы, поближе к Кнайфу. Тот непроизвольно отодвинулся. — Нам осталась ещё пол-ловина занятия, — напомнил обджектам Бутылыч. — Да-да, я тоже слушаю, — спокойно сказал Краткий. Стеклянный кивнул и присел рядом с Лампчкой. Он подходил к ней чаще, чем к остальным, замечая, что та замирала, тупо уставившись в лист. Она пялилась на учащего, пока тот что-то ей разъяснял, видимо, подумав, что по незнанию она боялась писать. Кнайф не решался даже повернуться в сторону красного. Тело задубело, теперь уже не в силах бросить ручку, острый вычерчивал цифры, еле как разбирая написанное. Сердце колотилось как бешеное, отдавалось в висках, пульсировало в пальцах, оледеневших пятках, душило, застряв в горле. Кисть дёрнулась, и Кнайф случайно прошёлся чернилами по дощечке с листом. Раздался характерный звук, что привлекло Бутылыча. Он некоторое время собирался с мыслями, чтобы подойти — пусть острый и был куда младше, всё равно внушал стеклянному страх. — Тебе нужна помощь? — Бутылыч приблизился и наклонился, чтобы лучше различать текст на бумажке. — Нет, отвали, — голос Кнайфа частично напоминал злобное шипение, что отпугнуло подошедшего. Он что-то еле слышно ответил и двинулся дальше. Шелест. Кажется, Краткий опустил руку на траву, так, что пальцы почти касаются бедра ножа. Он дёрнул коленом, от чего те всё же дотронулись. Жгучее тепло прошлось волной по всей ноге. Душно. Мысли лихорадочно проносились в голове, хочется зареветь, вскрикнуть. Руки тряслись. Благо, красный убрал руку в сторону. Ему такая бурная реакция совсем ни к чему. Вскоре подошёл и второй хост. Ёшка также поздоровался с Бутылычем и учащимися, в этот раз стеклянный реагировал спокойнее, и, в отличие от Краткого, Ё остался наблюдать в сторонке со сложенными за спиной руками. По спине прошлось что-то мягкое. Предположение, что это мог быть красный заставило содрогнуться и замереть. До него не сразу дошло, что прикоснулось что-то тканевое. Кнайф обернулся. Позади сидела Сока, на первый взгляд напоминая осевший накрахмаленный мешок. От сутулости на её животе собрались складки. Тканевая отдернула лапку и стала пристально рассматривать сконфуженного острого, после повернулась на сидящего к ней спиной Краткого, на его руку. При этом её глаза размером с пуговки оставались все такими же невинными и неосмысленными. Читать эмоции Соки куда труднее, чем у остальных. По движениям, последовательности действий острый осознал её близость. Она всё понимает. Может иначе, но она не оставит его. От этого перехватило дыхание. Даже не пришлось ничего говорить. — Ты поможешь мне с заданием? — глухо спросила Сока. На арифметике Чардж часто сидела с другими обджектам, и тканевой оставалось просить помощи только у ближайших сидящих или подзывать объясняющего (и чаще им была Брялок, а обращаться к ней страшно). Кнайф сглотнул, чувствуя на себе внимание со стороны. Мысленная боль всё ещё пульсировала в ноге. Ту бы растереть, смыть следы пальцев, приложить что-то ледяное, лишь бы забыть, что Краткий существует. — Конечно, — сдавленно выпалил острый без раздумий. — Только, если ты… — хотел добавить он, но Сока перебила его довольным угуканьем. Она заранее знала, чего мог бы попросить нож, и рада бы задаром выполнить его просьбу. Нож перебрался к ней, подполз поближе. Сока показала задания и Кнайф усмехнулся. Он изучал давно такие задачи. Сидеть рядом с Сокой как глоток воздуха. Присутствие Краткого совсем рядом сбивало с толку, теперь занятие давалось куда легче. Все закончилось, не начавшись, хотя красный всё равно бы ничего не сделал при других, ему нравится тишина… Бутылыч глянул на часы, лежавшие в траве перед группой. — Урок закончен. — он поднялся, некоторые ученики последовали его примеру, стремясь как можно скорее покинуть наскучившее место. Кто-то боролся со сном, правда засыпать не скоро. — Ну вот и всё, — острый отодвинул записи Соки и кинул ручку в траву. Тканевая издала тихий смешок и притянула ножа, обхватив. То, чего он и хотел попросить. Может Кнайфу не нравились прикосновения других, но Сока, её тело — оно другое. Фактура ниток и парящее тепло. Её прикосновения не раздражали не из-за особого отношения острого к ней — с Сокой просто приятно обниматься. Обниматься и молчать. Да, эти две вещи она делала правильнее всех. Нож перестал следить за Кратким и не заметил, как тот подошёл к Бутылычу, о чём-то его спросил. Когда острый обратил на них внимание, стеклянный кивал на места, где ещё полминуты назад сидели дети и сейчас остались лишь единицы, а красный неприятно лыбился. Ёшка стоял ближе и с серьезным выражением лица слушал их. Они заканчивали говорить, Краткий повернулся прямо к Кнайфу и Соке. Острый опасливо отстранился от подруги, та дернулась и спрятала руки за спиной. — Кнайф, нам стоит поговорить наедине. — Красный склонился в бок, всё с тем же спокойным выражением лица. — Вы же вернёте его к вечеру? Брялок злится, когда её график нарушают. — Бутылыч ковырял ногой землю, как провинившееся чадо. Он не знал, что происходит. — Краткий сказал, что хочет провести с тобой воспитательную беседу. — Ёшка смягчился, как только поглядел на Кнайфа. Потом он заговорчески усмехнулся и поднёс руку к губам, будто шепчет по секрету, хотя Кнайф был достаточно далеко. — Но если он тебя как-то обидит, то обращайся ко мне. Тихий смешок со стороны Краткого. Сердце на мгновение остановилось. Мир замер, ветер пропал, как и звуки, существует только ничто. Ничто, Кнайф и Краткий. Соки тоже уже не было для острого, хотя она пыталась напомнить о себе, похлопав ножа по спине. Бутылыч ушёл или так только казалось, он всё равно стоял всегда в стороне. Старший, скажешь тоже. Почему-то Кнайф сильно разозлился, на всех: на себя, на Бутылыча и даже на Ёшку. Никто не может прекратить это… Если бы острый сказал о проблеме, возможно, ему и помогли. Нет. Никто не воспринял бы всерьез. Всем плевать, а если не плевать, то не поймут. Нож вдохнул, чувствуя, что сейчас заплачет, сглотнул ком в горле и поднялся. Прошла всего минута от тёплых объятий, а малому снова стало паршиво. Все, кто был рядом, скрылись за горизонтом. Красный подошёл ближе. Его доброжелательный вид не нёс ничего хорошего. Краткий потянулся дотронуться к плечу острого, тот попытался оттолкнуть ладонь. Буква стремительно схватил ножа за запястье до побеления. Кнайф несколько раз сдержанно дёрнул рукой, сжимая и разжимая кулак от невыносимого смешения отвращения и боли, хватка становилась только сильнее. Он малозаметно поморщился, скрывая страх, несколько раз моргнул, глаза заблестели от слёз, что он до этого скрывал. Краткий стал серьёзнее, напряжённее, со стороны он ещё сохранял толику дружественности, но в глазах огоньками блестела злоба, а ухмылка напоминала звериный оскал. За что? Что острый такого сделал, что заслужил этот ад?! Под взглядом Кнайф обмяк, чудом держась на ногах. Он лицом к лицу с ночным кошмаром. Страхов много, и среди них Краткий — главный. Он мог утащить в самую глубокую и узкую щель, разодрать в щепки заживо и заново сшить толстой иглой, душить, пока не проснёшься. «Мы друзья.!». Измываться перед всеми, по-своему, по-особенному, запачкать, раздавить. «Пообещай… Никому…». Шептать отовсюду, из каждой крошечной трещинки. «Иначе…». Молча наблюдать, следовать по пятам, хватая и царапая, прижимать к себе на подобии извращённых объятий, с такой силой, что острому думалось, будто он становится частью тела монстра. Но у снов была одна особенность: рано или поздно Кнайф просыпался, кошмар заканчивался, и начиналась жизнь, где ничего из этого не существовало и не могло случиться. Где всё хорошо. Чего не скажешь о реальности. Все происходило наяву, другие запомнят, и кошмар уже будет длиться вечность. Нож был бы рад проснуться, обнаружить, что ближайшие год-два затяжной сон, ничего не было: Курасан всё так же лучший друг, хосты и испытания никогда не существовали, всё спокойно… Может, было бы хорошо отменить ближайшие несколько лет… — Поговорим в другом месте? — хрипло прошептал Краткий прямо над ухом. Кнайф содрогнулся всем телом, наклонив клинок, лишь бы не видеть лица красного, продолжал дрожать. — Не ной так, мы просто поговорим. Как в прошлый раз. Разум мутнеет. «Нет! Это всё не со мной!.. Это не со мной!» — истошный вопль в голове. Увы, как бы не хотелось себя обмануть. Да и Краткий явно врёт. «Как в прошлый раз»... Красный не дожидается ответа, он грубо тянет Кнайфа за собой. Ответ и не нужен, мнение острого здесь не учитывается. Сразу, как оторопь проходит, нож упирается в землю, рвётся назад. Он не позволит, этого не должно случиться! Пожалуйста… Краткий поднимает хватку к плечу, резко тянет вперёд. Слышится слабый хруст суставов. Острый теряет равновесие, падает, волочась по ледяной земле. Пальцы цепляются за комья земли, оставляя под ногтями грязь. Недавние раны вновь укололи. Кнайф мимолётно осматривается. Никого рядом нет, все далеко на пересчёте. Он хочет закричать, как-то привлечь их внимание, первые попытки тонут в слезах и лихорадочных движениях, слышится лишь хрип. Отчаянные вздохи, глаза щиплет. Рывок. Нож не успевает опомниться, как летит спиной назад, тяжёлый удар оземь выбивает воздух кашлем. Здесь их не увидят. Шелест кустов, перед глазами всё плывет, голова кружится, будто Кнайфа спустили по склону в бочке, прикреплённым к стенке. Он видит только тень над собой, силится отползти, приподняться, жмурится от пульсирующих волн в затылке. Его резко тянут за ногу, но Кнайф уже зацепился за ветви, не дав себя повалить. — П-пустите… — слабый возглас. — Помогит!.. — крик, прерванный ладонью. Краткий плотно зажал рот острого рукой. Тот вырывается, мычит, истерически дёргается. По красной массивной руке ручьями текут слезы вперемешку с соплями. Монстр брезгливо обтер руку об куст, на пару секунд сменив другой, пока нож царапал предплечье. Кнайфа вдавливают в куст коленом, колкие ветви впиваются в рукоять. Красный берет обе руки в охапку, сдавливает; острый может только мычать, всхлипывать и брыкаться. — Ну вот зачем ты меня так подводишь, а? — цедит сквозь сжатые зубы монстр, не прекращая скалится и сдавливать руки всё сильнее. — Зачем так с Ёшкой разговариваешь? Ты думал, я забуду… Кх… — нож в очередной раз метнулся в сторону, от чего Краткому пришлось прерваться. — Провести с тобой воспитательную беседу? Ну-ну, чего ты так, мы же друзья. Безумно посмеивается. Его это забавляет. Урод… Нож задыхается, захлёбывается в слюнях, трясётся от страха и адреналина, бешено вырывается. Все получится! Ещё немного и… — Ты ведь знаешь, как к тебе отнесутся остальные, если узнают, как плохо ты себя ведёшь? — эта фраза отразилась эхом по черепной коробке. «Знаешь…» Перед глазами плывёт. «Отнесутся остальные…» Руки виснут на массивном предплечье, обессиленно сползают. «Плохо себя ведёшь…» стремление постепенно затихает и острый расползается по кусту. Краткий может рассказать… В порыве ужаса Кнайф почти забыл об этом. Слёзы текут теперь уже от жалости к себе и стыда. Видя смирение, монстр самодовольно скалится и отпускает мелкого. Нож плюхается наземь, скручивается клубочком, закрываясь тонкими руками и ногами. Шмыгает носом, дышит ртом, как собака, хрипло и часто. — Я не твоя психованная мамаша, чтобы пинать тебя ни за что, — омерзительный гнусавый голос пробивается сквозь пелену одичалого биения сердца. — И как ты с таким характером только выжил? Краткий опускается на корточки, какое-то время смотрит на скрючившееся маленькое, хрупкое существо. Сейчас острый особо беззащитный. И жалкий. Синяков на коже не видно под взъерошенной короткой шерстью, да и кожа далеко не светлая. Монстр поглаживает предплечье, словно не сжимал до посинения перед этим, Кнайф вздрагивает. Шелковистая, у старших покров жёстче. Прикосновение щекочет. Пожалуйста, прекрати… Красный осторожно тянет на себя, но когда встречает сопротивление дёргает с силой, как до этого. Острый поддается. Взгляд секунду мечется с монстра на руку, потом Кнайф зажмуривается и напрягается, пытается остановить слезы. Кошмарная фигура всё ещё стояла перед глазами, словно оттиск на внутренней стороне век. Хищный, возбуждённый, Краткий громко дышал и тянулся… Суши-боже… Руки напоминают толстые, массивные ветки, они хотят зацепиться за острого, обвиться и поглотить, забрать в мир ужаса и страха. Кнайф не мог определиться, как мог бы выглядеть ад, но там точно был Краткий или хотя бы кто-то, кто вёл себя также. Его мутные глаза направлены одновременно на Кнайфа и сквозь него, на кого-то другого. Наверное, он ненавидел того, на кого смотрел. — Знаешь, ты куда более сносный, когда молчишь и не брыкаешься, — исступлённо бормочет себе под нос тварь. С закрытыми глазами острому красный представлялся гигантским, шершавым монстром с бесчисленным количеством отростков: одним огромным и множеством тонких; они могли оплести и удерживать, пока не останется сил вырываться. Пальцы-щупальца уже оплетают за рукоять горячие и сухие, они выжигают следы. Отметины не заметить со стороны, но на душе долгое время будут не заживающие ожоги. Панически бьётся крохотное сердечко, его можно раздавить без особых усилий, возможно, оно может лопнуть от сильного испуга. Краткий вырвал бы его и расплющил в ладони, так, что брызги крови градом полетят во все стороны. Картинка ярко предстаёт перед глазами, от чего становится дурно. — Я могу легко взять тебя за горло, прямо как обычный нож. — Монстр напрягает руку. Не так сильно, как несколько дней назад, но не щадяще. Услышав слабые хрипы, он ухмыляется и отпускает. — Твоя никчемная сестра Сока, — гадкое скрипение, — ты ей что-то говорил? Помнишь, во что это может вылиться? — Он убирает руку со рта. — Н-нет! — осипши хрипит нож. — Прошу… Острого резко швыряет в пол. Он приподнимается на руках и панически отползает. Пережди, и никто не узнает, всё закончится, как страшный сон, и снова начнется жизнь. Терпи. Ощущение, будто из острого высосали все соки, оставили только пустую оболочку. Краткий, как паук: ловит будущую жертву в липучий капкан страха, оплетает убеждениями и угрозами, пользуется беспомощностью и уходит, пока мёртвое тело продолжает бессмысленно болтаться на паутине. Каждый раз. Каждый раз так. Монстр заставляет чувствовать себя голым и грязным. И запах. Запах, такая отвратительная вонь, когда смрад, который появляется в носу после болезней или температуры, смешивается с запахом тела твари. От этого тошнит и мутит, желудок выворачивается наизнанку, вонь выедает глаза, те слезятся. Стыдно закричать, боязно звать на помощь. Может тот, кто придет только сморщится в презрении, может Краткий убьёт его, чтобы не привлекал внимание и… не вернёт обратно. Спрячет так, что Ёшка не найдет и не починит. Никто и не заметит пропажи, никому не нужен нытик и злюка. Никто не придёт. Страшно. Монстр иногда наблюдал подобным взглядом и за остальными, мог ли он издеваться так над остальными? Нож хнычет, пытается отстраниться, но не может. Все начинает походить на бред, жестокий бред, такие развлечения могли прийти в голову только больному. Краткий постоянно что-то бормочет, переходит на шипение. Он принуждает к участию в этой вовсе не забавной, как, кажется, считал красный, игре. Оскал, смех, полу разборчивый шёпот. Всё перемешивается, секунды тянутся часами. Кнайф выдохся, сопротивление ни к чему не приводит, становится только невыносимее. Руки болят, ноги не держат, даже на коленях, голова готова взорваться от напряжения. Он падает. На локтях острый корчится и откашливается. Его оковывала жажда вздохнуть, получалось только першение, и снова хрипы. Плакать уже не выходит, глаза пересохли и покраснели. Нож не помнил в деталях, что происходило дальше. Краткий закончил издевательство. Молча, так казалось острому, он увёл его под руку к бескрайней воде от злополучного места. Кнайф не замечал запаха монстра. Острый ничего не чувствовал. Весь мир, движения, ощущения были далеко, как за стеклами той же теплицы — скрыты грязными разводами, трещинами и мхом. Звуки глухие — так слышишь, когда сидишь в закрытом пространстве с толстыми стенами, а снаружи кто-то говорит. Все зернистое и блеклое. Потом монстр оставил Кнайфа на берегу и ушел. Испарился, как кошмар после пробуждения. Может он делал ещё что-то, взор острого был прикован к серебристой лунной дорожке на водной глади. Кнайф осел на щебне, развалился, как поломанная кукла, небрежно брошенная в угол, к которой потеряли интерес. Он поверхностно дышал — при сильных вдохах шум и звон росли. Согнулся, выставив руки вперёд. Бессознательное состояние действовало защитой от тяжёлых переживаний, единственный минус в том, что приходит и проходит не сразу. Внезапно стало нестерпимо душно. Звон сменился мучительно громким шумом прибоя, сверчков и ветра. Все обострилось, Кнайфа закинуло обратно в тело; до этого разумом он был где-то в другом месте, наблюдал за собой со стороны. Острый мучительно застонал, попытался проглотить звук, чтобы не привлечь чьё-то внимание. Вместе со слюной в горло попало что-то вязкое и горькое, от чего скрутило внутренности. Оно размазалось по стенкам и не сходило. Нож со всплеском окунает клинок, прочищая рот, беспорядочно всхлипывает, начинает захлёбываться и выныривает. Отплёвывается от воды и трет язык. Избавиться от мерзости, избавиться! К горлу подступает обжигающий ком, Кнайф отворачивается. Секунда, и немногое, что оставалось в желудке, высвобождается на землю. Пахнет чем-то едким. Смрад едва перебивает отметины монстра. Лёгкость накрывает с головой, сгибает от неожиданной пустоты в животе и жжения в горле, норовит уронить в то, что растекается по камешкам. На языке остаётся горько-кислое послевкусие и ошмётки еды, горло жжёт, будто сейчас острого вырвет ещё раз. Среди рвотной кашицы с остатками гречневой крупы на обед проглядывались ошмётки чего-то мутного и липкого. Полупрозрачная пузырящаяся жижа бледно-жёлтого цвета с комочками уходила под камни, оставляя мокрые следы и сухие кучки. Острый подавил желание очистить желудок ещё раз, тем более уже нечем, постарался дышать, ещё и зажмурился, чтобы наверняка. С усилием вырыв ямку, нож затолкал туда кашицу голыми руками и засыпал обратно. Никто не должен видеть этого позора. Никто не должен видеть вязкие мутные ошмётки. По рукам тёплыми струйками стекала жижа вперемешку с чем-то липким и щебнем, налипшим на смесь. Ладони чешутся от рвотного месива, и Кнайф как можно скорее погружает кисти в воду, потом начинает оттирать блеклые искусанные губы. Струйка рвоты норовила пролиться на рукоять, и тогда было бы сложно отчистить деревянный покров. Кнайф по пояс вошёл в воду, дальше холодно, и начал вычищать шёрстку. Склизкая субстанция всё никак не отходила, что невероятно нервировало. Опять промыл рот, но теперь задерживал дыхание дольше, борясь с желанием вынырнуть. Хотелось задохнуться в бескрайней воде. Острого трясло, уверенности в движениях не было, только отчаянные порывы отделаться от следов. Со стороны, наверное, он выглядел так жалко, что пронеслась мысль: «А не уйти ли под воду?». Острый сипло захныкал. Всхлипы мешались с ударами волн о крупные камни, уходили в никуда, они не мешали «пляжу» выглядеть волшебно в ночной тени, острый выбивался из картины убогостью и слабостью. Задача шагнуть на берег непосильна. Кнайф пялится в землю так, будто вместо щебня её покрывают тончайшие лезвия. Будто если нож ступит на сушу, кто-нибудь умрёт. Ноги постепенно рухнули, на корточках острый пригнулся и обхватил икры руками, уткнулся лицом в колени. Мир хотел напасть, хлыстал ветром мокрые бока, кружил до тошноты и кашля. Стопы заледенели, лодыжки тупо ныли, разливая волны мороза по телу. В таком положении острый не мешал холодному свету тускло заливать пляж, не выбивался из пейзажа, походя на странной формы камень, лежащий у самого берега. Шум. Вдали наверху кто-то шуршал и шаркал нетвёрдой походкой, спотыкался о камни в темноте и бормотал. Мысль о том, что мог вернуться Краткий пронеслась ревущей молнией, нож чуть не плюхнулся в воду. Куда бежать? Может подальше в море? Острый поднялся и отряхнул шерсть. Нет, оттуда сложнее скрыться. Он попятился, вглядываясь в границу меж небом и оврагом в поисках пришедшего. Можно скрыться под скалой. Кнайф оглянулся, осторожно выходя на сушу. Он не сразу прислушался к зазывам голоса, поняв, что это далеко не Краткий и ни кто-то из двух букв. — Кнайф! Кна-айф! — Пикчер спускается, держась за торчащие корни и втаптывая камни. — Тьфу! К-Кнайф, ты тут, да? Кулаки бессильно разжимаются, тело оседает. Острый наконец-то чувствует облегчение, становится даже радостно, что про него не забыли. И вот, друг замирает, ступив на щебень. Тот хрустит, запоздало оповещая о посетителе. Пикчер облегчённо расплывается в улыбке, Кнайф уныло горбится. Оба молчат, нож от того, что, кажется, не может от усталости и пискнуть, Пикчи от необъяснимого страха спугнуть найденное «чудо». Ещё пара шагов ближе, и Кнайф бросается в объятия, повисая на друге. — Хей! Все норм-мально! Что случилось?! Ты плачешь?! — Пикчер прижимает острого к себе и растерянно пятится. От напоминания желание рыдать нарастает, хотя до этого ножу думалось, что он окончательно успокоился. Всхлипы царапают горло, сыплются один за другим. — Н-не говори никому! Не говори! Пожал… — нож икает, — прошу… Просьба была странной, тем более, что Пикчер ничего не знал. — Да, хорошо! Всё хорошо! — Он видит, что обычные утешения не работают. — Помнишь, мы собирались пойти на болото? Завтра мы будем пугать жаб, да?! Можешь не отвечать, если хочешь, всё нормально… — Стенания друга заразны, и по щекам Пикчи тоже текут слёзы. — Всё будет нормально… Сзади прикоснулось что-то мягкое, Кнайф вздрогнул. Знакомая рука гладит по рукояти. И шерсть. Шерсть, не волнистая. Прямая, короткая, свалявшаяся кое-где. Ей чужды гребни или особые шампуни, она не пахла инородно. Острый знал этот запах с детства, сколько себя помнит. Убаюкивающие движения умиротворяют, и травмирующие воспоминания растворяются в памяти, измельчаясь до вспышек боли и дурных эмоций. Точно также, как сон на утро оставляет только тусклые искажённые образы. Всё хорошо, это просто кошмар… Пикчер заботливо вел за собой, не отпускал ладони. Двое молчали, шагая по непривычно пустынным лугам. Может, они никогда и не гуляли ночью, а, может, эти события забылись. Кнайф заметил что-то странное в происходящем, один факт насторожил. — Почему меня не искала Брялок? Я же не появился на вечернем собрании и не лёг спать. — Краткий сказал, что вернёт тебя поздно, и ты сам ляжешь, — вздохнул Пикчи. — Я не знаю, о чем Бутылыч и Брялок думали, но они согласились, а я… Не знаю. Прости, я был слишком зациклен на обиде. Долгое время двое шли в тишине, не решаясь заговорить. Пикчер неловко сжимал руку острого, пропускал пальцы между пальцами. Он не отпустит, но и не обернётся, ему стыдно или Пикчи всё ещё зол?.. Осознание произошедшего давалось болезненно. Неужто все забыли о Кнайфе, кроме деревянного? Он в последний раз шмыгнул носом и вытер слёзы. Ничего не осталось, пустота внутри холодила и тянула в горле. Острый не плакал, ему больше не страшно. Даже ярости нет. Главное, что рядом кто-то есть, кто-то близкий, со знакомым запахом… Пришли, Кнайф даже этого не заметил. Просто в какой-то момент Пикчер посадил его рядом с собой и накинул плед. И тишина, все спят. Как поздно сейчас? Нож грустно хмурится и тяжело вздыхает. Он заворачивается в покрывало и еле уловимо приподнимает уголки губ. — Ну что, теперь не плачешь? — Пикчи клонится на бок и вглядывается в лицо острого. Тот облегчённо кивает. Деревянный проводит по щеке, чтобы убрать мокрые следы, прямо в том месте, где до этого касался Краткий. Прикосновения вдруг вызывают отторжение и головную боль. Кнайф грязный, он может запачкать друга в этом позоре, осквернить. Чувство вины мурашками отдается по телу. — Н-не трогай меня. — Острый отворачивается и касается щеки. — Пожалуйста. Внезапно он злостно рычит и царапает её ногтями. Неприятный скрип по металлу, характерная боль только сильнее раздражает, от чего нож повторяет действия, и ещё. Острый недостоин его прикосновений, недостоин! Недостоин… «Недостоин» — твердит он себе, пока Пикчер с тихими возгласами отдирает его руку. — Ты в своем уме?! — шипящий шёпот напоминает о друге рядом. — Ты что творишь?! Кнайф ошалело пялится на него, потом на руку, будто впервые её видит, опускает. Он морщится как от слёз, глаза остаются сухими. — Не спрашивай, просто не спрашивай. — Нож мотнул головой, убирая наваждение. Пикчер разочарованно отпустил кисть, недолго посидел и лёг на бок. Острый последовал его примеру. Тишина. Неуютно, вроде бы рядом Пикчи, а по ощущениям Кнайф опять один. — Ты… Простишь меня? — бездумно спросил он. В ответ долгое молчание. — Не знаю. Внутри что-то треснуло. Было самонадеянно предполагать, что Пикчер так просто всё забудет. Кнайф подтянул ноги к телу и свернулся калачиком. Ну вот, он точно знает, что друг ещё зол, можно лечь спать. Пожалуйста, пускай ножу ничего не приснится, второй кошмар за день он бы не выдержал.

***

Через полупрозрачное окно из ткани пробивался свет от телефона. У ребят начинались уроки, а кто-то сидел в палатке. Раздались гудки звонка, они длились довольно долго. — Слушаю, — не было особого страха, что кто-то подслушает, поэтому звонивший сделал погромче, дабы не держать телефон у уха. — Здравствуйте, прошу прощения за поздний звонок. Это по поводу моих подопечных. — Кто-то пострадал? Участники проявляют неутешительные симптомы? — Нет! То есть… Да, но не совсем. Понимаете, вы не указали мне одно очень важное обстоятельство. Собеседник выжидательно молчал. — Почему вы не сказали, что один ребенок погиб до начала испытаний? По звонку удивлённо прокашлялись. — Как вы узнали? — А как обычно узнают, что кто-то мёртв? — говорящий в палатке начал сердиться. — Кто он был? — Послушайте, вся информация, которая не была вам дана не является важной. На данный момент четвёртый участник мёртв. — голос собеседника равнодушен, что выводит из себя. — Не реагируйте настолько бурно. — А как мне нужно было реагировать по вашему на факт, что один из детей общается с погребённым трупом?! — до этого мелодичный мягкий голос вмиг начал грубеть. — Какой из участников? — Кнайф. Тот нож. Мне кажется, с ним не всё в порядке. — Номер, пожалуйста. В палатке раздражённо фыркнули. — Седьмой. Седьмой участник общается с могилой своего старшего брата. — Дети часто заводят воображаемых друзей, как психолог, вы должны знать. И детёныши существ с почти дотягивающим до планки симбов интеллектом и схожим мышлением тоже делают так. Симб в палатке не нашёл, чем ответить, только сглотнул, желая успокоится. — Можете, пожалуйста указать, что мне ещё стоит знать? — Могу заверить, это все, что вам понадобится. — Очень в этом сомневаюсь, — голос был таким, как говорят, сдерживая бурлящие эмоции, готовые выплеснуться в любую секунду отборной руганью. Как только трубку положили, симб глухо устало зарычал, после чего надолго умолк, переводя дух. Нужно упорядочить мысли, обсудить с кем-то. Вновь набрал номер, гудки. — Алло? Знаешь, давай поговорим…