Глава I

      Заскрипели ворота, открывая проход в темницу для пленных. В голову ударила вонь, исходившая от рабов: кровь, запахи десятка немытых тел, буквально гниющих заживо, испражнения и другие продукты человеческой жизнедеятельности. Отношение к пленным у надзирателей всегда было мизерным, а потому убирать за изможденными преступниками никто не собирался.       Тяжелый взгляд главного из пришедших прошелся по помещению. Ему не привыкать здесь находиться, именно благодаря ему эти отбросы до сих пор живы, хоть это и не его, на самом-то деле, забота. Надзирателем работать прекрасно, ты поднимаешься в глазах у императора и его приближенных как действительно жестокий и безжалостный воин. А это более чем ценно.       — Подъем! — Слова разнеслись по комнате, практически сразу отражаясь от стен, создавая громкий шум, от которого хотелось закрыть уши. — Сегодня один из вас сразится на арене. Император будет присутствовать на событии, и вы не должны подвести меня, дети заморских тварей.       Двигаясь между рядами камер, он всматривался в каждую, находя там исхудавшую жертву и давя на нее одним взглядом. В его правой руке был сжат наточенный до блеска кинжал, кожаные сандалии шаркали по грязному полу, заставляя несчастных сжаться в приступе паники, ожидания болезненного удара. Тяжелые даже на вид доспехи закрывали половину тела, на нем не было шлема, и в свете, исходящем от открытых ворот, можно было увидеть потрескавшееся морщинами лицо, богато украшенное переплетающимися шрамами. Кроваво-красный цвет одежд напоминал только об одном — о крови, пролитой жестоким надзирателем во время его изощренных пыток, буквально вскрывающих тело. Страшно было то, что после каждого особенно громкого крика вдалеке никто в камеру обратно не возвращался. Поначалу их уводили толпами, уставших и особо не сопротивляющихся, но так и не приводили на предыдущее место. Близкие лишь молились в плаче богам о жизни мучеников, однако каждый раз надзиратель возвращался один, с подозрительными пятнами крови на одежде и лице, разминающий пальцы и самодовольно улыбающийся.       Никс давно заметила, что его греческий был весьма хорош — она понимала его без труда, даже не напрягала для этого слух. Она пряталась в углу своей темницы, туда никогда не попадал свет, а потому глаза отвыкли от яркости внешнего мира. Никс тоже была измотана. В равной степени, сколь и все в этом проклятом месте. Над ней так же издевались, так же отводили в особые комнаты, так же вспарывали кожу и избивали. С каждой пыткой ярость в ней все росла, но она была слишком слаба, чтобы хоть как-то помешать беспределу, происходящему вокруг. Услышав о гладиаторских боях, Никс почувствовала, как нутро похолодело от внезапного ужаса, но не придала этому значения. Морозный страх тут же растаял под разгорающимся пламенем ненависти, стоило ей услышать испуганные вдохи беспомощных и невинных пленников. В отличие от них, она — воин, и священным долгом является защита слабых. Наплевав на собственный страх, она как могла резко подошла к решетке, схватившись за нее испачканными в крови и грязи руками.       — Нет ниже поступка, чем заставлять стариков и детей биться на потеху грязным римским свиньям!       Шепотки ожидаемо прекратились, и Никс заметила, с каким шоком на нее смотрит заплаканная женщина с двумя детьми, прижимающая чумазых мальчиков к себе крепко-крепко, сжавшаяся под взглядом молодой девушки. Осознание пришло поздно, но Никс не из тех, кто будет отказываться от собственных слов. Напротив, уже озвученные мысли придали сил, помогали с вызовом смотреть в глаза приближающегося стражника, не дрожа и не отворачиваясь.       Римлянин не спеша подошел к чужой камере, руки его беспорядочно поглаживали тонкий металл кинжала, пока тот молча принимал вызов Никс. Гадкая ухмылка заиграла на его губах, когда пленная коротко выдохнула от охватившей тело судороги, но не отвела при этом взгляд. Он действительно уважал храбрую чужеземку, он даже восхищался ее красотой, не испортившейся за время пребывания в мерзком подвале. Не будь она столь помешала на собственном народе, он бы вытащил ее отсюда и сделал бы своей женой, воинственной и твердой под стать ему. Но девушка была слишком упряма и горда — с первых же дней она имела дерзость оскорблять его, ругать римских солдат и вести себя вполне уверенно в чужих землях. Строптивая и бойкая, она заставляла кострище в его груди полыхать вожделенным огнем, притягивала к себе, манила. Один только был в ней недостаток.       Ненависть.       Она ненавидела его так же сильно, как и всех римлян во всем мире.       И только ее жгущая ненависть напрочь сжигала весь трепет в груди, оставляя после себе подобное дитя — месть.       Он мстил ей за ее нелюбовь, ненавидел даже сильнее, чем восхищался, и наслаждался ее болезненными вздохами, когда пытал для получения информации о вражеском государстве, но Никс всегда была крепче, чем он рассчитывал, и не роняла ни слова.       — Неужели ты хочешь вернуться в начало, повторить наше первое знакомство? — негромко спросил он.       — Как смеешь ты смотреть в глаза тем, кого отправляешь на гибель? — ответила ему Никс. — Они отроду не держали оружие, а ты уже ищешь места для лживых трофеев!       Ее хриплый от долгого молчания голос вновь пробудил в нем необычные реакции, но месть он любил больше женщин.       — Раз ты смелая, почему бы тебе не пойти вместо них? Арена примет любого, зрители любят зрелища.       Вопрос застал Никс врасплох, она и вовсе не думала о подобном конце. Надежда была на то, что сражений удастся избежать полностью, а подобный обмен был слишком неожиданным, пусть и не удивительным.       Надзиратель ядовито заулыбался, прекрасно осознавая, как на нее повлияли его слова. Всех молодых воинов можно легко сломать. Полные чести и самоотверженной гордости, они сразу рвались в бой, хотя, по факту, и не умели толком сражаться. Он знал, что Никс была одной из них.       Она сильно колебалась. Конечно, ей ничего не стоило выйти на арену и посмотреть в глаза смерти, их учили этому, готовили с самого начала, но… она далеко не опытный боец. Всего лишь разведчик. Ее первое плавание обратилось захватом и пленением, она ни разу в жизни не участвовала в битвах, практикуясь лишь в тренировочных боях. К тому же, ей нужно найти Элиаса, нельзя умирать сейчас. Он наверняка уже придумал, как им спастись, до мелочей составил план побега и возвращения на родину. Выбор был слишком сложен.       Никс посмотрела за спину надзирателя, прямо в глаза дрожащей матери. Эту сильную духом женщину могут взять на арену. Ее совсем маленьких сыновей могут взять на арену. Любого хромого старика могут заставить биться с собственным дитем. И это только цветочки римских извращенцев. Она просто не могла этого допустить. Пусть хоть кого-то Никс спасет за свою жизнь, ценой своей жизни. Ответ стал очевиден и ясен. Она мгновенно перестала колебаться.       — Почту за честь.       Стражник усмехнулся пафосу, исходившему от нее, и молча открыл решетчатую дверь, провожая до выхода из темницы. Осознание скорейшей смерти набатом било по голове, в ладонях похолодело. Никс гордо шла вдоль камер с пленными, стараясь не поднимать на них глаза. Она слышала возню, шепотки и приглушенные вздохи. Каждый из рабов молился за нее своим богам, оплакивал девушку или робко желал удачи.       Что ж, она ей пригодится.       Только на удачу и следует полагаться.