Глава II

      Что она сделала, чтобы умереть на гладиаторском бою во вражеском Риме?       Было так обидно, что спустя столько лет подготовок и усердных тренировок ее смерть будут наблюдать в незнакомом ей месте, на чужой земле, а родители так и не узнают, что с ней случилось на самом деле.       Никс видела, как людей забирали на бои, но не видела, как они возвращались. Значит ли это, что сырую камеру, ставшую ей убежищем, она больше никогда не увидит? Было ясно, что происходило с погибшими на поединках, но вот что ожидало победителей? Следующие битвы? И так по кругу до смерти?       Она надеялась, что сможет выиграть. Она просто обязана это сделать, ради Элиаса, ради матери в Афинах, которая ее ждет. Покидая родной город, Никс клятвенно обещала ей, что вернется в любом случае, неважно, какой ценой. Мама ощутимо ослабела после пропажи отца, Никс старалась не думать, что же ее ждет со смертью дочери. Она увядала подобно цветку, сквозь старые морщины проглядывалась былая красота и прелесть, но женщина слишком огрубела и запустила себя, с головой погрузившись в горе. Нет, повторных страданий любимой мамы Никс допустить не могла. Любой ценой, как она и говорила, она попробует выжить в безжалостном народе.       Но ведь для победы нужно убить противника… Пусть Никс и была лучшим воином у ее учителя, она в жизни не убивала людей. И даже животных. Она готовилась к этому морально, банально знала, что подобное однажды произойдет, но осознание всего масштаба проблемы крупно ошеломляло. Не она даровала жизнь людям, не она созывала душу в тело, не она благословляла их первые шаги и начинания. Так как же она может лишить другого его же права на существование? Никс ведь не богиня, чтобы распоряжаться чужими судьбами.       Печально, но в ее случае работал лишь один несменный, великий и простой закон. Либо убьешь ты, либо убьют тебя. Иного, к сожалению, Никс не дано. Она просто молилась, что в соперники ей попадется отпетый убийца, хилый по своей натуре, чтобы и убивать было не жалко, и пыхтеть особо не пришлось.       Ее привели в незнакомое помещение, очевидно служащее оружейной, полной клинков и луков, булав и прочих орудий для убийства. Пусть Никс и не была мастером в оружии, ей хватило внимательности понять, что многое было затуплено из-за многократного использования, на некоторых мечах запеклась человеческая кровь, а щиты, подобранные на полях боя, были безжалостно исцарапаны и искривлены. Деревянные стеллажи металлических изделий едва держались в равновесии, никто и думать не хотел о реставрации оружия бывалых воинов великих государств. Среди кучи на полках Никс увидела и греческие мечи, которыми снабжали всех воинов греческой армии. У нее самой был такой, до того, как его отобрала римская стража.       От изобилия предложенных предметов у Никс схватило дыхание. И все это, вся комната немалых размеров была предназначена для убийства. Внутри сделалось дурно от этой мысли. Из-за паники Никс начала ощущать фантомный запах крови усопших гладиаторов, представляла отрубленные конечности и продырявленные стрелами тела соратников. Ярость вновь захватила с головой, и перед глазами плыла картинка погибшего Элиаса. Тот вполне мог уже участвовать в бою, вполне мог проиграть…       Нет, Элиас должен быть жив. Элиас очень сильный, он сможет выиграть любого в этом месте. Нет, Элиас точно жив, он просто не может умереть.       Осмотрев оружейную повторно, Никс поняла, что в ней совсем нет доспехов. Не было даже банальных ботинок для перемещения, что уж говорить о кольчугах и кожаных накладках. За три месяца, по подсчетам Никс, ее обувь безнадежно потерялась, и по тюрьме приходилось ходить босиком. Ее стопы давно огрубели, но то был наполированный мраморный пол здания, а на арене ее наверняка ждал гравий, мелкий песок вперемешку с острыми камнями и обломки мечей, стрел, щитов. Даже от таких мелочей становилось жутко.       За дверью послышались шаркающие шаги, и в комнату зашел надзиратель. Он был выше Никс почти на две головы, и сейчас эта разница почему-то была особенно заметна. Никс неосознанно сжала ладони настолько крепко, насколько могла. Она была повернута к нему спиной, и в привычное время Никс бы уже сто раз успела повернуться от паники, для самозащиты, но сейчас было очевидно, что он ее не тронет. Потенциальный гладиатор становился неприкосновенным для любого, это был важный закон на арене. Любой гладиатор мог стать победителем, и тогда его судьба решалась императором или его приближенными, а имущество правителя бесценно и не должно быть осквернено любопытными руками. Надзиратель встал позади нее истуканом.       — Ты по-прежнему можешь отказаться, Никс.       Серьезная фраза взбудоражила сознание подобно окатившей волне. Не понятно, чему девушка больше удивилась — низкому предложению или собственному имени, впервые прозвучавшему из его уст. Не хватало энергии даже на возмущение, а потому она просто в бессилии повернулась к стражнику лицом.       — Ты ведь понятия не имеешь, что ждет тебя на арене. Не совершай поспешных решений. — Он разговаривал медленно и четко, будто гипнотизируя ее. Однако этот жест напротив привел Никс в чувства, позволяя осознать смысл чужих слов и мерзость от унижения.       Никс нахмурила брови и вдохнула побольше воздуха, готовясь к обороне.       — Ты думаешь, что я струшу, римское отродье? — И вновь злость застилала глаза. — Какой мне смысл отказываться от подобной милости? Если я и умру, то как воин, а не как твоя служанка. Что меня ждет в твоем клоповнике, если не водопады собственной крови?       Удивительно, но страх абсолютно покидал ее, когда она видела этого монстра. Что еще больше удивительно, он не отреагировал на ее слова, как обычно.       — Стань моей женой, и тебя будет ждать жизнь в богатстве и изобилии. Ты сможешь распоряжаться судьбами рабов, выбирать себе роскошные ткани и посещать светские вечера с городской элитой. Возможно, нас удостоят чести встречи с императором, и мы станем министрами великого государства. — Ни один мускул не дрогнул на его лице, пока он произносил свою речь. По его тону Никс поняла, что он совершенно серьезен в своих намерениях. Но это было низко.       От возмущения Никс схватила первый попавшийся меч со стойки, и отвыкшие от смертельной тяжести руки заныли, едва удерживая клинок на весу. Как могла, она быстро приблизила его к груди мужчины, стараясь все же не касаться чужого тела, но выглядя не менее устрашающе. Меч был сделан не в Греции, а потому в руке лежал просто адски неудобно, заставляя конечность дрожать от напряжения и неуверенности. Краем глаза Никс прочертила место к отступлению, если ситуация окончательно выйдет из-под контроля. В конце концов, она отныне собственность императора, не каждый осмелится ее теперь трогать.       — Повтори еще раз подобные слова, и ты лишишься жизни прежде, чем успеешь подумать. — Никс понимала, что блефует, но, находясь на кураже, она вполне могла зарубить его. — Никогда в жизни, ни за что на свете я не лягу под римского кровожадного убийцу! Ни под какую римскую тварь, никогда! — Последние слова вышли громче, чем она хотела, но сохранять самообладание было чертовски сложно.       Надзиратель не сводил глаз с ее лица и, на удивление, держал себя спокойно. Казалось, впервые за все пребывание Никс в Риме он действительно оставался спокоен. В иные разы мужчина отправлял ее в проклятую комнату для пыток или лишал еды и питья на долгие дни, тем самым «воспитывая» пленницу. Эти практики никогда не выветрятся из ее головы, и психологический террор на самом деле научил Никс вести себя тихо, почти незаметно. Теперь же от непривычного бездействия с его стороны становилось жутко. Все новое люди воспринимают в штыки, а когда новое исходит от больного психа, было еще хуже.       За дверью вновь послышались шаги, торопливые и легкие, и пара стражей буквально вбежала в оружейную, галдя на чужом языке резкие и громкие фразы. Они пришли на крик, подумала Никс. Неужели подумали, что она могла причинить вред мужчине? И, если они и вправду были довольно далеко от других солдат, она реально могла убить его безнаказанно?       Нет, не безнаказанно. Чуть позже после нахождения трупа ее бы обязательно нашли, потерянную в незнакомой местности.       Надзиратель кинул пару небрежных фраз пришедшим, после чего те безмолвно вышли с опущенными головами, видимо, удовлетворившись ответами. Мужчина снова посмотрел на не пристально и серьезно, пронизывая нутро злыми глазами.       — Это твой выбор. Через час ты выйдешь на арену, — сообщил он и покинул комнату, будто его и не было здесь вовсе.       Признаться, у Никс проснулось сожаление о собственном отказе. Она могла бы начать новую легкую жизнь, в которой гарантировано богатство и власть. Она могла бы тем самым перевернуть всю римскую власть, убить императора и спасти всех пленных. Однако шанс на успех был ничтожно мал, а провести всю оставшуюся жизнь с надзирателем она не хотела. Тем более, если Элиас узнал бы об этом, он бы отвернулся от нее навечно, даже не став слушать хоть какие-либо оправдания и грандиозные планы мести.       «Легкий путь часто бывает жалок», — говорил он. — «Порой, выбрав легкий путь даже из будущих планов, ты забываешь их и наслаждаешься выгодой.»       Никс была с ним согласна. Более того, именно Элиас воспитал маленькую Никс, хоть и сам был немного старше, а потому девочка переняла почти все его взгляды, становясь его опорой и постоянной поддержкой. Будучи потерянными и одинокими в своих семьях, они стали друг другу новой семьей, и Элиас был для Никс практически старшим братом. Имея невероятную и крепкую с ним связь, Никс меньше всего хотела подводить единственного друга и одернула себя за мысли о согласии. Римляне убили их отцов, и они не имеют права идти им на уступки.       Осмотрев комнату в который раз, Никс задумалась о том, что хотела бы пожить еще хотя бы пару дней, чтобы помолиться за жизни близких так, как делала это мама. Пусть они и были с ней кардинально не похожи, единственную родную по крови женщину она очень любила и жалела, что рассталась с ней так рано, вступив в армию архонта Андреаса. Ну ничего. Зато она увидела прекрасные земли вдали от дома. Прекрасные земли, населенные мерзкими римлянами.       До арены оставался всего час. Даже меньше. Пройтись по окрестностям или заняться чем-то ценным она все равно бы не смогла, поэтому решила прилечь и вздремнуть спокойным сном впервые за три месяца. Никс села на гладкий холодный пол и облокотилась о стену, скрестив руки на груди. Что же ей следует взять с собой на битву? В мире не так много оружия, которым она умеет управлять, так зачем распыляться? Классический набор воина Греции, так она и пойдет в свой решающий бой. Сильнее обняв себя руками, Никс закрыла глаза.       Я обещаю, я вернусь.

***

      Просыпайся, Никс.       Слова прошлись по внутренностям мерзкой дрожью. Неужели так скоро? Она ведь только прилегла, только почувствовала сладостное расслабление напряженных мышц. Не может быть, что час прошел так быстро, ей наверняка это снится. Но легкое, почти нежное поглаживание по огрубевшей, но все еще чувствительной и невинной коже обожгло не хуже огня. И Никс даже туманным сознанием понимала, кто смеет касаться ее так. Это детское на первый взгляд движение она выскребла себе на подкорке мозга, ведь просыпаясь каждый раз онемевшим от боли телом, осматривая заплывшими глазами заросший паутиной пыльный потолок, вдыхая запах собственной крови, Никс слышала его голос и чувствовала его прикосновение. Пряник, омерзительно сладкий после кнута. Она и не подумала бы, что простое касание может бодрить хлеще крика командира в казарме. Тело среагировало быстрее, чем она смогла бы взять на ним контроль, и Никс, вопреки всем ожиданиям, почти с визгом вырвала свою конечность, пытаясь унять дрожь и утихомирить выработанный страх перед надзирателем.       Он сидел перед ней на одном колене и загадочно улыбался. Никс могла поклясться, что видела бурю в его глазах, но внешне он сохранял непоколебимое спокойствие и излучал властность, силу и уверенность. Как раз то, что она в нем ненавидит больше всего.       — Просыпайся, Никс, — тягуче повторил он. — Арена ждет. — Он смотрел ей прямо в глаза, даже не моргая. — Сегодня я приготовил для тебя нечто особенное. Тебе понравится.       Никс заспанными глазами рассматривала его лицо, неосознанно запоминая каждую морщинку и царапину. Она впервые смотрела на него, не отводя взгляд, и внутренне поклялась выжечь в памяти облик того, кто будет сниться ей в кошмарах. Он верила, что час расплаты придет, и тогда она не забудет, кого напоит собственной кровью. Она схватит его за серую бороду, и окунет в чан с нечистотами, будет пытать долго и тщательно, отплачивая за каждое его действие той же монетой.       Но это будет потом. А сейчас он улыбался ей в лицо, полностью понимая свое господство. Увидев что-то в ее глазах, он подавил очередную улыбку и поднялся со скрежетом боевых доспехов.       — Жду тебя за дверью.       Никс нервно проследила за тем, как он вышел из комнаты. Дыхание сперло настолько, что ни слова произнести в ответ она не смогла. Жалкое прикосновение, а у нее напрочь пропал весь боевой дух, оставив после себя только животный страх. Кто она в этом месте? Разве сможет она что-то сделать? Да даже если в ближайший час победа окажется за ней, ее жизнь уже будет расписана до самой смерти, никто не станет ей помогать. Она станет своей среди чужих, а о своих ее заставят забыть. И даже Элиас, каким бы ловким и проворным он ни казался, не выберется из этой ловушки, ибо в Риме выход только один, и он не самый благоприятный.       Обреченно поднявшись и отряхнувшись от пыли, Никс взяла заранее выбранное оружие — классический меч, удобно лежащий в руке, и самый ровный нашедшийся щит, едва ли закрывавший туловище пленницы. Она не умела им пользоваться, в основном всегда надеясь на крепкую броню, выкованную лучшими греческими кузнецами, но теперь у нее не было и этого. Ей приходилось полагаться только на себя, свое мастерство и удачу. Впрочем, последнее почти всю жизнь ее подводило, но Никс не переставала верить, что и она однажды получит свою долю маленького чуда.       Передвигаясь подобно осторожной лани, Никс неспешно вышла из оружейной, мимолетно прислонившись к тяжелой деревянной двери. Главный герой ее кошмаров стоял прямо перед ней, не скрывая своих мыслей и желаний, обнажая чистую похоть в своем остром взгляде. И Никс не могла ничего сделать. Как не мог и он.       Она затаила дыхание.       — Полагаю, мы должны идти? — застывшим голосом спросила Никс.       Надзиратель лишь хищно улыбнулся и кивнул, не отрывая глаз с ее лица. А потом неожиданно даже для себя самого развернулся и быстрым шагом настоящего громилы направился в нужном направлении. В том, что Никс будет следовать ему, он не сомневался. Уж слишком правильной оказалась девчушка, даже на собственную смерть идя уверенно и честно. Жаль, что воспитали ее греки, а не римские сородичи, вбив в голову глупое чувство долга перед родиной.       Никс чувствовала волнение. Одним богам известно, что произойдет на арене. Одним богам будет право рассудить битву, и она не сможет возразить их решению. Кто же попадется ей в соперники? Ребенок, осиротевший в лужах крови своей матери, казненной топором безжалостного палача? Старик, видавший виды и проживший последние свои годы подобно скоту на убой? Элитный гладиатор, пронзивший не один десяток воинов своим копьем? И в чью же пользу вершить поединок, когда на обоих его концах окажутся невинные души, не причинившие в жизни никому вреда?       Чем больше Никс думала об этом, тем более мерзко ей становилось. Настанет час, и она перережет глотки каждому бесчестному ублюдку, что получал удовольствие от подобного развлечения. Придет время, когда она будет вершить их судьбы, отплачивая им их же монетой. И вовсе не важно, где это произойдет — на суше, полной людей, или в царстве Владыки мертвых, полной скитающихся душ.       — Ты приготовил что-то особенное, — вспомнила Никс их недавний разговор. — Не поведаешь мне перед боем? Я могу и не вернуться. — Последняя фраза выдалась чуть тише, чем предыдущие, но Никс не сменила ехидного тона. Из-за страха хотелось говорить, говорить очень много глупого и бессмысленного, лишь бы наговориться перед смертью. И неважно, что услышит это только самый ненавистный человек из всех.       — Ты сегодня разговорчива. — заметил этот человек. — Не поведаю, ты сама скоро все узнаешь и поймешь. Если только… — Он остановился, и Никс, державшая дистанцию в два шага, ненароком приблизилась к его широкой спине, тут же отступая обратно. — Если только ты не передумала насчет моего предложения. — В его голосе слышалась усмешка, пусть он и продолжал стоять к Никс спиной. Он был властен над ситуацией, и он это знал. Точно так же, как и влияние, которое он на нее оказывает. Никс в мгновение поняла, что…       — Моя маленькая хрупкая Никс, где же твой ответ?       … ему это более, чем нравится. Он тешил свое самолюбие, он наслаждался ее страхом, манипулировал ее эмоциями даже в последние минуты их знакомства. Его глотку она перережет первой.       — Дай знать, когда мы будем на месте. — промолвила она в ответ.       Она снова могла почувствовать на физиологическом уровне его улыбку. На мгновенье ее охватил страх, что он успел связать их судьбы воедино, подчинить не только ее волю, но и ее разум. Но наваждение быстро развеялось в тяжелом воздухе бесконечных коридоров. Коридоров, ведущих их одинокую пару на трепещущую арену. И даже в наступившей тишине Никс могла слушать свой страх, упрямо толкающий ее назад, на соглашение сделки, в покой. Ее воспитывали быть сильной, а она проигрывает собственным мыслям.       Нужно говорить.       Говори, и ты избавишься от страха.       Поговори со мной, Никс. Тебе страшно, Никс, говори со мной.       — Как далеко отсюда арена? — внезапно даже для себя спросила она.       Хорошо, что он не поворачивался. Его лицо — последнее, что ей нужно перед боем.       Гладко отполированные мраморные стены коридора сменились на грубый кирпич. Каменные блоки были склеены между собой затвердевшей смесью, Никс видела подобную технику на родине. Их народы похожи. Босые ноги нащупали шершавые выступы камней, такие же холодные, как и предшествующий им белый мрамор. Приятные на ощупь, даже немного снимающие боль и подготавливающие к режущему гравию на поле битвы. На стыках глыб виднелась трава, протиснувшись в щели и жадно заявляя свои права на жизнь. Эта часть строения не отёсана, не адаптирована для великих ног. Деньги государства не тратились на пленных.       Они подходили к арене. Никс сама ответила на свой вопрос.       — Мы пришли? — слетела с губ еще одна глупость.       Никс не могла точно понять, слышала ли она рев толпы в предсмертной агонии или наяву. С каждым шагом она будто все четче определяла отдельные слова. Никс не знала этот язык. Дал ли подлый надзиратель ей яд, пока она спала? Почему мир вокруг шатался и гремел, наседая на бедной головой? Крики становились все громче и настойчивей, как будто каждый из говорящий обращался именно к ней, соревнуясь с остальными в голосах и создающий отвратительную какофонию звуков на фоне всей толпы. Где она? Неужели так бушуют зрители, гордо пришедшие на ее смертельный бой? Это несправедливо.       Перед смертью нужно наговориться.       — За все это время ты ни разу не представился, — обратилась Никс к нему. — Я вижу твою уродливую рожу уже несколько месяцев, но ты даже не удостоил меня своим именем, ты знаешь это?       Надзиратель впереди остановился, выслушивая ее, кажется, последнюю речь.       — Имена нам выбирают наши наставники, опытные и сильные жизнью люди, наши проводники в новый мир. Мама учила так. — Никс услышала его надрывный приглушенный смех, но не почувствовала страха. — Узнавая чужие имена, мы связываемся не просто с телом, мы встречаемся с прошлым, настоящим и будущим соратника или врага. Мы узнаем, кто дает нам право знать его, мы посягаем на чужую душу.       Надзиратель вздохнул.       — Что за детский бред полоумной шлюхи?       — Заткни свою пасть и не смей перебивать слова моей матери! — Никс подняла свой меч на уровне его шеи, второй раз за день угрожая стражнику оружием. Контроль потерян давно, она должна сказать ему. Выполнить священную миссию. — Ты выслушаешь каждое мое слово и внемлешь ему, каких бы сил это тебе ни стоило. Это моя прихоть, как собственности императора!       Это грязная игра, девушка полностью понимала риск своих действий. Но времени на обдуманные решения не было.       — Ты знаешь мое имя. Ты смел называть меня так, как захотели мои родители семнадцать лет назад, — прошипела она ему в левое ухо. — Но я вольна смириться с тем, что ты осквернил мою судьбу своим грязным римским ртом. С чем же я не смирюсь, — Она перешла на едва различимый шепот. — так это с тем, что я не знаю, как зовут тебя. Как зовут подонка, что посягнул на мое тело и на мой дух. Но это даже к лучшему. — Никс резко убрала клинок с его горла и отступила на два шага. Надзиратель стоял в тишине. И даже крики, казалось, стихли на секунду.       — У таких тварей, как ты, имен быть не должно.       И столько яда было вложено, что она отравила бы целое поселение своим презрением и искренним отвращением. О нет, Никс не жалела. Она чувствовала, как напряжен безымянный надзиратель, как он сдерживал свое тело, чтобы не навредить ей и не обречь на себя беду. Проглотив остроту ее языка, он двинулся дальше, выполняя свои прямые обязанности и сопровождая ее на арену.       Навстречу смерти.