Глава 1.1

Глава 1.1

"…Лучше быть одному всю жизнь,

Чем найти свой дом, и жить в нем, с кем попало!.."

Я не сошел с ума. Ария.

Валерий Кипелов.

Автор текста — Маргарита Пушкина,

Композитор — Сергей Терентьев.

      — Ненавижу испанский! — выдохнула я.       Приземлившись на стул за столиком Калленов в кафетерии, состроила самую несчастную рожицу, какую только была способна отыграть, тут же резко расслабилась, гулко ударившись о столешницу лбом. Звук вышел громким, смачным. За соседними столиками школьники принялись оборачиваться на смех Эммета. Здоровяк первым оценил пантомиму «грустного мима» и заржал, как конь. Розали, как я успела отметить, тоже улыбнулась. Этой стервочке очень нравилось, когда другие выставляли себя идиотами, тем самым не затмевая ее «ослепительности». Да, ревность порой принимает самые причудливые формы.       Скосив взгляд, успела заметить, как Эдвард, подходя от раздачи, гневно зыркнул сначала на Элис, которая не видела, как я ударюсь, затем на Джаспера. Через брата вампир хотел понять: больно ли мне.       — Жжешь, детка! — отсмеялся здоровяк.       — Зачем ты так, Бель? — тут же укорили меня слева. Эдвард присел рядом. Пришлось выпрямиться, чтобы уступить место для подноса.       — Он злиться на меня из-за тебя! — надулась Элис, которую всегда бесили мои «шуточки».       На самом деле обмануть ее дар и просто, и сложно. Она видит вариант, когда решение принято, поэтому, танцуя от обратного, хочешь обмануть провидицу — не планируй, а делай. Желательно, вообще, не думать.       Все время после урока Миссис Гофф, я, как примерная девочка, у которой очередная …опа с оценками, грустила. На душе опять было паршиво от чужого негатива, которым щедро поделилась эта фурия. Я ей не нравилась, она мне — тоже. Каждый урок, как пытка, хотя мы обе не переходили на личности. Да, женщина унижала меня крайне тактично. У американцев, с их-то судами по поводу и без, прямо национальный талант — размазывать собеседника, не оскорбляя прямо. Так, чтобы даже самый ушлый адвокатишка не придрался. И мне опять показали, как можно харкнуть в душу одними взглядами и мимикой. О да, учитель испанского умела поджимать губы и многозначительно посматривать, медленно рассказывая мне о моей… неуспеваемости. Ее явное отвращение окутывало туманом каждый раз, когда наши взгляды пересекались. Вот и загонялась я, пока шла от класса до столика в столовой, а остальное — чистая импровизация, которую Элис не могла увидеть.       — Не дуйся, — улыбнулась я Эдварду, показывая, что со мной все хорошо, и череп я себе не проломила.       — Это и к тебе относится, — вдруг выдал Джас, накрывая меня «крышечкой» своего успокоительного вуду.       Эдвард тревожно глянул на него, а затем — на меня.       — Почему ты так переживаешь из-за этого? — спросил мой вампир.       Я промолчала. Он не понимал, как и все до него. Не понимали и тогда, и сейчас.       Да, это была не эмпатия Джаспера, но где-то как-то точно близко к ней. Ну хреново мне, когда меня ненавидят. Точнее, нет, не так. Мне физически душно, мне тошно и муторно, когда негатив выливают конкретно на меня, адресно. Такое чувство, что прямо в душу своим отношением гадят, травят ее, как чем-то материальным и ощутимым, а не эмоциями. А ты сама не знаешь, как внутрь себя залезть, чтобы вычистить всю эту черную, липкую мерзость, которую приходится проглатывать и переваривать. Это не способности, а всего лишь психология… ну и мое личное сумасшествие, да. Тело новое, Земля другая, а проблемы все те же. Вот любопытно, а души могут быть сумасшедшими? А впрочем, чего ждать от попаданки в книгу? То, что я еду крышей, еще не самый плохой вариант из возможных.       Дар Джаспера не помог. Он лишь убрал внешние проявления моего состояния, но не убрал ту «черноту» Гофф. Знать бы, чем я заслужила такое море негатива, ну кроме того, что испанский мне не давался. И это несмотря на то, что со мной занимались и Эдвард, и Элис, и Эсми.       — Белла, нет! — крик души Эдварда почти совпал с моей идеей.       — Ты поедешь, — гаденько усмехнулась Элис.       И да, я уже привыкла к тому, что эти двое говорят о будущем, как о прошлом. Ко всему привыкаешь.       — Опять лошади! — Розали скривилась, тут же догадавшись на какое событие Эдвард мог выдать такую экспрессию.       Ну да, запах животных, овса, сена и прочего вызывал у вампиров отвращение. Эдвард «страдал» весь обед, всячески показывая, что не желает вести меня на конезавод. В романах, как и в фильмах, не было ни слова о том, что рядом с Форксом были не только оборотни, но и небольшая конюшня. А впрочем, в романах много чего не было, ибо как бы не была хороша книга, а целый мир в нее не засунешь. Так вот, мальчик страдал. Он вполне успешно смотрел на меня жалобно-жалобно. И это несмотря на то, что про Шрека тут и не слышали, но глазки, да, умиляли. Он тяжко вздыхал, как раб на галерах. Но я была непреклонна.       Поэтому после урока физики вампир свернул в сторону от моего дома. Молча. Ему не нравилась моя любовь к лошадям. Они его боялись и бесились от его близости, поэтому на территорию завода он никогда не входил. Он не хотел меня ждать несколько часов, не хотел потом терпеть запах от меня, который я любила. Он много чего не хотел, но делал, потому что я сейчас физически не могла его отослать и доехать до фермы самостоятельно. Вампир был мне нужен, как якорь в собственных ощущениях. Нужен, чтобы не сорваться в банальную истерику. А это бы случилось, отправься я к лошадям одна.       Его машина остановилась, когда вместо асфальта пошел гравий, а до ворот фермы мистера Ченса осталось с пару сотен метров. Я вышла молча, зная, что никуда он не уедет, а будет где-то поблизости. Эдвард остановил меня, когда прошла метров двадцать. Уже сколько лет живу тут, а мысленно все равно все мерею по метрической системе.       — Бель, — шепнул он, обнимая.       Я обняла в ответ. Я знала, что он переживает, накручивает себя и снова пытается понять мои закидоны.       — Все хорошо, — заверила, целуя, и зная, что ни черта он мне не поверил.       Интересно, сколько бы моих чудачеств выдержал младший Каллен, если бы не сюжетная броня этой шкурки? Как быстро решил бы, что я еще более «ку-ку», чем Элис? Только, к счастью или сожалению, а я в тушке Беллы Свон.       Саша, одна из работниц завода, встретилась мне в беседке между трех конюшен. Мы сошлись на любви к лошадям, еще несколько месяцев назад, так и сдружились. Девушка поделилась ключом от раздевалки для «гостей». На самом деле Завод Ченса не сдавал лошадей для прогулок. Этот мужчина любил своих редких коней и держал их исключительно «на развод». В свое время, для первого контакта, мне помогла Элис, с ее вампирскими гипнотическими глазками, ну а позже мужчине я просто понравилась, как и мои знания по уходу. Невозможно было не нахвататься всяких рецептов из народного хозяйства и медицины, живя в стране, где и для людей не всегда были лекарства, что уж говорить о лошадях. Пара составов для лечения больных связок и суставов, не больше. С лошадками мне наладить контакт куда проще, чем с людьми, и мужчина это видел. Я помогла ему, когда заводчик чуть не купил фальшивку клейдесдаля, что и решило все вопросы окончательно. И да, теперь я могла приехать в любое время и забрать того коняшку, что «не в работе». Уже в крагах и со шлемом в руках перехватила Сашу с Алладином. Игреневой масти жеребец был куда спокойнее моего любимца Дейтона. Этот был чуть ниже и массивнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. Итак почти два метра в холке, помесь танка с диваном, а не лошадь.       Мы отправились к манежу. Нужно мальчика «отработать». Я всегда восхищалась крупными лошадьми и искренне сокрушалась, что в прошлое канули рыцарские дистриэ. Да, бытует мнение, что фризы — их прямые потомки, но мне думается, осколки. Только может шайры еще могут передать эту гигантскую мощь, канувшую в прошлое.

***

Моя «другая» жизнь забывается. Нет, я помнила имена родителей, но вот лица коллег с многочисленных работ, уже нет. Помнила, что у меня были отношения, но стерлись лица мужчин, с которыми делила постель. Помнила детскую площадку, на которой играла, но забыла, как выглядело здание школы. Вот так, вроде бы и память есть, а как во сне, нечетко и урывками. Стоит сразу уточнить, что память «прошлой» жизни была со мной не с первого крика после рождения. Память пришла в двенадцать лет, после серьезной травмы головы. Случилось банальное падение с велосипеда. Несчастный случай, что бывает с каждым ребенком, в моем исполнении обернулся реанимацией на неделю. Ну а очнулась, в одном из аризонских госпиталей, уже другая Изабелла Мари Свон. Уверена, что если бы не память о реальной дюжине лет в теле американки, в более чем настоящем мире, то решила бы, что свихнулась. Я бы точно сошла с ума окончательно и бесповоротно. Перерождение в другом мире, в мире книги! Невозможно! Это читать про такое смешно, а оказавшись на месте пресловутой попаданки, смеяться не получалось. Мне было до ужаса страшно. Я не хотела в это верить. Не может такого быть, чтобы мир любовного романа был реален. Я готова была поверить в то, что «воспоминания» о себе-прошлой — моя галлюцинация, просто дурной, длинный сон. Но… мое «то» прошлое было настоящим. Я знала русский, как родной. Вся информация о России, что имелась в библиотеках, ее городах и географии, соответствовала тому, что помнила. Изменилась и я. Не было больше девочки, была тетка слегка забальзаковского возраста в тушке подростка. В общем, как не верти, а мне пришлось признать, что перерождения бывают. Более того, пришлось согласиться, что и теории о множественности пространств из квантовой физики, таки тоже, не совсем теории, а факт. Я помнила себя-Свон и себя-другую, русскую… Когда-то и где-то меня назвали Есенией, от Есения, то есть большую часть жизни я была просто Еськой. Родилась в Москве, в тысяча девятьсот каком-то, прямо как по той сказке, где «третий был дурак». Младшая дочь, поздний ребенок. У меня была нормальная семья. Нормальная мать, которая и ругалась, и подзатыльники отвешивала, и имела самые нежные объятия. Нормальный отец, который не самодур, и не тиран. Я помнила его всегда уставшие глаза, немногословность и темные волосы, но не могу вспомнить тембра голоса. Он был инженером на одном из заводов. Нормальные сестры, которые не издевались надо мной, не пытали по ночам. В моей «той» семье не было ничего необычного, ничего плохого, но что-то пошло не так.       Где-то в небесной канцелярии случился сбой, и в нормальной московской семье родилась я. Обычная девочка. Я не была гением, не была и талантливой. Когда-то пробовала писать стихи, играла на гитаре, умела плавать, но на этом и все. Во мне не было ничего особенного. Моя «та» жизнь прекрасно ложилась в формат: родился, жил и умер, ничего после себя не оставив. Таких миллионы, если не миллиарды.       Если бы не одно, как говорится, «но»…       Все началось с детства, собственно, именно там и начинается вся задница любого человека. Я не могу вспомнить, в каком именно возрасте это началось, только помню, что к подростковым годам «это» уже было.       Я чувствовала эмоции других, направленные на меня. Банально? О, да. Смешно? Едва ли. Это стало моим проклятьем.       Я не просто ощущала чужие чувства, как это делает Джаспер, который может этим управлять, который четко отделяет «свое» от «чужого». Вампир может «отряхнуться» от чужого мира чувств. В меня же «чужое» буквально запихивали, и оставляли где-то внутри. Оно проникало в меня, как что-то ощутимое и материальное, как дым, который не выдохнуть. Оно обволакивало медленно, как туман, чтобы остаться, порой, на годы. Как происходит жизнь обычного человека, ее эмоциональная часть? Поругались, наговорили друг другу гадостей, и… забыли. Может не сразу и не всегда, но «забыли» происходит. Даже если человек близко к сердцу принял чьи-то слова или поступки, со временем любой «забивает». Любой человек может убедить себя забить, забыть, отпустить.       Я не забывала. Я впитывала. Чужая злоба, чужая боль, чужой яд, имеющий тысячи нот и оттенков… Они были везде. Там, где обычный человек и не посмотрит, если его, скажем, обозвали, я же вместе с бранью получала и… некий посыл что ли, который был наполнен чувствами того, кто обозвал.       Люди выплескивали эмоции и успокаивались, шли дальше. А у меня не получалось «успокоиться» и «забыть». Словно гнев, обида, ревность, печаль, вина, отвращение, стыд и прочая гадость оставались внутри. Словно кто-то их запечатывал, даже не в голове, а в сердце самой души. Издевкой судьбы было то, что «хорошие» эмоции внутри не оставались. Они словно бы покрывали слои негатива, но исключительно временно. Светлые эмоции не получалось задержать в себе. Никак.       Со временем плохие чувства получалось, конечно, «перерабатывать». Я словно переваривала чужое «зло», чтобы, подобно растению, которое создает кислород, отдать уже свое «хорошее» кому-то другому. Подчеркиваю, это происходило помимо меня, вне моей воли, и я не могла контролировать этот процесс, как и «задерживать» в себе то, что перерабатывалось. Все это происходило медленно, у меня были лишь смутные ощущения и уверенность, что где-то вне тела, но при этом внутри меня, появляется «хорошее», и это нужно отдать.       Я и отдавала. Мои родные не болели. С ними не случалось больших неприятностей. Даже родители, кажется, замерли примерно в одном возрасте.       Все мои попытки попросить о помощи или совета обернулись… ничем.       Сначала все окружающие были убеждены, что просто сочиняю. Потом, меня стали называть слишком мнительной, слишком гордой, слишком наглой. Отец уверял, что с возрастом я «перестану делить мир на черное и белое». Мне банально не верили. Ведь способности экстрасенса легко показать, сдвинув ложку по столу, а как показать то, чего сама не видишь, а лишь ощущаешь? Как показать, что молодое лицо матери и подтянутое тело отца — это не «хорошие гены», а долгая и планомерная работа желаний одного конкретного человека?       Папа лгал. С возрастом моя «мнительность» не прошла, а стала лишь сильнее. Я сама поверила в то, что чуть-чуть двинутая на голову, ведь все вокруг твердили, что я слишком «чувствительная». Я отчасти убедила себя согласиться с мнением большинства. Казалось бы, с моим умением чувствовать других, мне самое место в психологах или врачах. Казалось бы, вот оно, твое место, иди, помогай людям.       Ан нет, несмотря на потребность «отдавать», я не могла и не хотела контактировать с людьми. Причина в лицемерии человеческой породы. Лгут все и всем, даже себе самим. Люди мерзкие существа, не способные на благодарность. Причина моих убеждений крылась не столько в поступках разных личностей, сколько в их чувствах. Всю жизнь я наблюдала, что людям нет дела до других. Своя боль — да, вот это боль. А чужой мир, на него плевать.       Мать не любила отца. Она больше боялась одиночества, а он от него спасал. Сестры не любили родителей. Обе, в разной степени, но были уверены, что им родители что-то должны: заботу, деньги, понимание. Отец не любил мать. Он просто хотел секса, а она забеременела. К дочерям он относился хорошо, но не более.       И так было повсеместно…       Для детской психики Еси подобная правда жизни стала ударом. Я помню, как та девочка искала в людях хорошее, искала любовь, настоящую нежность, настоящую заботу, настоящую верность, когда ценят человека, а не свою брезгливость или ханжество. И не находила. Думаю, не стоит уточнять, что к пятнадцати годам во мне уже расцвела мизантропия в полной мере?       Я боялась людей, боялась и подлости, и «черноты» их эмоций. И при этом по-настоящему их ненавидеть у меня не выходило. Скорее, чувства походили на тихое разочарование в самой человеческой природе. Причина крылась в глубокой уверенности, что должно быть иначе. Я не знала, откуда появилось это убеждение, но оно сидело внутри и толкало на поиски «светлых» эмоций.       Мне повезло, жизнь подарила мне пару друзей, которые действительно тепло ко мне относились. Мне повезло, и влюбиться, и даже ни один раз. Только к тридцати пяти годам я так и осталась одна, без детей, зато со штампом о разводе. С жизненным кредо:       «Лучше быть одному всю жизнь,       Чем найти свой дом, и жить в нем, с кем попало!»       Голос Кипелова с его «Я не сошел с ума» всегда раздавался в голове, когда появлялось желание променять одиночество, на кого-то.       Да, лучше не найти свой дом, чем жить в нем с кем попало. А уверенность, что ко мне может быть и должно быть иное отношение, только крепла.       Раскаленный внутренний стержень, состоящий из непоколебимой веры в то, что эмоции должны быть иными, без грязи, злобы, зависти, ненависти, не давал «сохранять отношения». Любые. Она же, вера, не позволила стать душой компании в институте или легко сходиться с людьми в других социумах, несмотря на острую потребность в тех, кому стоит отдать свое «светлое тепло».       Мизантропия заставила выбрать крайне непопулярную профессию. Она же заставляла менять работы, уходить от мужчин, бросать компании «друзей». А впоследствии, вообще, сократить общение с людьми до минимума.       Уже в более взрослом возрасте отношения, что с сестрами, что с родителями и прочей родней окончательно расстроились. Я-Еся больше не могла, именно не могла, смотреть на лицемерие родных. Нет, их я любила, какой-то маленькой частью себя, но общение давалось с трудом. Постоянные лекции на тему того, что помру я в одиночестве, да и детей надо рожать, приводили к скандалам. Рожать ребенка, зная, что он тоже будет то ли сумасшедшим, то ли проклятым, как я, не хотелось. Тем более от человека, которого не люблю и не уважаю. А полюбить уже не выходило, как и уважать кого-то настолько, чтобы рожать от него.       Для сестер я тоже стала «плохой». Появилось противное прозвище «царевна», мол, она у нас такая фифа, что еще не родился тот прынц, перед которым она ноги раздвинет. Подобные подначки и ссоры уже не приводили меня к истерикам и слезам, но все равно было больно.       Почему-то внутри все еще жила уверенность, что «семья» это другое. За этим словом нет той мелочности, что есть в тех семьях, которые удалось встретить за жизнь. Почему? Как? Откуда? Я не знала, но было по-детски обидно: почему моя семья не такая?       В итоге, я оказалась на должности библиотекаря, а по вечерам и выходным жила на конюшне в школе верховой езды. Книги, тишина и животные, с приступами глухой тоски от того, что должно быть иначе. «Иначе» уже когда-то было…       Свой последний день в «той» жизни я помню хорошо. В читальном зале примерно с полудня плакала студентка. Колледж дизайна был в паре улиц от библиотеки, и эту девушку я уже видела и не раз. В современные библиотеки часто приходят те, кому просто негде заниматься. Вот и эта приходила. А в тот день она пришла с уже красными глазами и много, очень много плакала. Тихо, почти беззвучно, но от ее тоски меня саму потряхивало. Ее чувства накатывали волнами, держались несколько минут, и отступали, чтобы снова накрыть. Я не видела ауры, но если бы могла, то уверена, что вся библиотека была бы наполнена ее душевной болью.       Я терпела. Состояние терпения к сорока все-таки удалось наработать.       И сдалась, когда до закрытия остался час. Девушка заметила меня только тогда, когда перед ней была поставлена чашка с крепким чаем. Я не помню, о чем мы говорили. Пыталась вспомнить, но не помню. Зато то, как я беру ее за руку и передаю свое нечто — помнится отчетливо.       Ощущений от «передачи» никаких. Чувства придут потом, поэтому из библиотеки домой я уходила почти счастливая. Это как весь день проходить в узкой обуви, а дома вытянуть ноги на кровати. Облегчение и удовольствие.       До сих пор не могу понять, почему пошла той дорогой? В соседнем дворе, в прямоугольнике пространства между четырьмя домами, имелся затемненный закуток. Окруженные клумбами и деревьями две лавочки и столик. Почему-то фонари были расположены так, что свет в сквер не попадал. Деревья большую часть года скрывали лавочки от жителей, чем и пользовались парочки из школьников. С одной стороны от закоулка была освещенная площадка с детскими горками, а с другой — кирпичная стена пристройки магазина, какие бывают в жилых домах. Тут всегда было много машин, что еще больше скрывали закуток, плюс кусты и деревья. Тут даже собак не любили выгуливать, так как темень полная. Я пошла вдоль дома, мимо закутка, в сторону детской площадки.       И пошла я на звуки, потому что настроение было отличным. Я и предположить не могла, что вот так просто, в двух шагах от людей происходит преступление. Это же сюжет из дешевого сериала, когда шел-шел… и пришел в задницу.       Трое парней усиленно избивали кого-то. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что молодые, здоровые лбы забивают ногами четвертого, а тот уже и не сопротивляется. Мгновения, которые ушли, чтобы понять — парень почти мертв, потребовались и молодцам, чтобы меня заметить. Я знала это, потому что он уже почти ничего не чувствовал. Так бывает либо под лекарствами, либо от болезни, либо присмерти.       Почему я закричала? Не знаю. Но орала я так, как, наверное, не кричала еще ни разу за жизнь. Правда, недолго.       Удара одного из тройки я не заметила. Не вышло бы и опознать поганца, который ударил, если бы спросил кто. Все внимание было на избитом молодом мужчине, поэтому и то, как нападавшие скрылись скользнуло мимо сознания. А то, что жертва — не подросток, а именно молодой мужчина, я была уверена, хоть и не знала, откуда уверенность. Знала, что внутри этой головы, в глазах, которых не видела, именно мужчина. Только вспышка боли от внезапного удара. Падение собственного тела. Я помнила, как ползла к парню, который смотрел на меня. Я видела, впервые в жизни, как затухает в его голове «цвет» чувств. Этот дымок растворялся в окружающем мире, и я была уверена, что так же сейчас растворялись его дыхание с сердцебиением.       Я дотянулась до него, даже не задаваясь вопросами, почему не могу встать, и руки с ногами не слушаются, почему все плывет перед глазами? Я просто не знала тогда, и не знаю сейчас, от чего умерла. Может меня ножом пырнули, а может и голову пробили.       Последним и связным чувством Есении Геннадьевны Анилиной было невероятное облегчение от того, что успела и передала все «хорошее», что смогла молодому парню, и теперь-то он точно выживет…

***

      Несмотря на то, что я не могу назвать себя Беллой Свон, с тем же успехом я — ни она, ни та. Прошлая жизнь сейчас кажется мне и смешной, и печальной.       То ли дело в разных мирах, то ли в телах, но Беллой мне жить, просто дышать куда легче, чем Есенией. А может, дело банально в том, что та девушка поверила в свое, пусть и легкое, но сумасшествие, и ненавидела себя за инаковость, которую хоть и научилась прятать, а жить с ней так и не смогла? Хотя тут свою немалую роль сыграло и то, что жизнь Беллы Свон, и вообще «канон» виделись мне сказкой, миражом, в котором можно дышать полной грудью.       Способность чувствовать других у меня осталась, но стала она куда легче и мягче. Хотя, возможно, тут играет роль не столько опыт двух судеб, но и факт, что эту девочку любили, а не стыдились. Что Рене, что Чарли действительно любили дочь, хоть она и была «неожиданностью».       А когда ты, читая семью, четко чувствуешь, что да, тебя ценят, это очень много.