3.

      — Ну Иг, — смеется Макс, пальцы перебирают струны, и гитара — та самая, на которую Игорь столько копил к максиному десятилетию — откликается томно и ласково, разливает по квартире песню, бесформенную еще совсем, неясную, но отчего-то знакомую. — Ну какой из меня Гром. Громом в полиции работают, Гром — это ты, эт папа, а я Шустов, как мама.       — Мама тоже была Гром, — усмехается Игорь, Макс невозмутимо глядит в ответ.       — У всех нас течет в жилах громова кровь. У кого-то ее больше, у кого-то — меньше. У меня, пожалуй, таки меньше твоего будет, зря я, что ли, в пожарники подался.       Игорю возразить хочется, громовской крови у них с Максом поровну, материна просто к жизни любовь Максу передалась больше. У Макса отпуск, самый первый, кровью и потом заработанный. Макс в квартиру к Игорю ввалился как всегда — без предупреждений, в третьем часу, одуванчиком, с улыбкой на все лицо, и щербинка эта между зубами сияла весело на сонного Игоря, пока Макс бережно отставлял гитару в сторону и лез обниматься. Игорь на Макса вздохнул, обнял в ответ, взлохматил выжженные кудряшки и повел кормить домашними пельменями.       Теперь они лежат на героически разложенном диване, объясняют за профессии и расходиться не спешат, будто бы можно так ночи бессонные перечеркнуть. Ближе брата у Игоря никого нет, и не нужно Игорю никого, ему брата с головой хватает. Взбалмошного этого, с душой нараспашку, верящего свято в людей, людей этих самых спасающего; что с гитарой не расстается на минуту, спит с ней, холит и лелеет, Игорю в квартире заначек с конфетами тыкает по углам, этим своим жизнерадостным «да нормально все, Иг, что как наседка-то» успокоить пытается. Будто может Игорь успокоиться, когда брат у него каждый день головой дурной рискует, в горячую точку с парашюта прыгает да на рубашку, в которой родился, надеется. Не спасет его однажды рубашка эта, думается Игорю, подведет, затеряется. И не станет Макса с его дурацкими песнями, липкими конфетами да выжженными кудряшками. Что тогда Игорю делать, сам он не знает; хочет знать, да думать себе о таком не позволяет, все домой вернуть пытается, от мира защитить.       Только в Максе крови громовской не меньше, чем в Игоре, не вернется Макс домой, не оставит работу мечты, команду, семьей ставшую, призвание свое, желание людям помочь как-то. Как Игорь участок полицейский не оставит, сколь Макс губы не поджимай беспокойно.       — О Игорь, — затягивает Макс, губы у того разъезжаются в улыбке шкодливой, что Игорь неладное чует. — Я вас любила, о-ой, ла-ла-ла.       Игорь на Макса стонет устало, в захват берет шею и кудряшки лохматит-лохматит-лохматит, пока Макс хохочет заливисто, неубедительно на свободу выбраться пытаясь.       Игорь боится Макса потерять, один совсем остаться, да только счастлив Макс жить этой жизнью, а максино счастье Игорю дороже. Было так всегда и будет, и менять ничего Игорь не хочет. Не в его это правилах.