Часть 1

Сергей дышит тяжело, адамово яблоко движется точь-в-точь выгибающейся шее, когда он пытается взять себя в руки, сглатывая. Кончик языка быстро огибает излом розовых губ, окрашивая их блестящим глянцем. Грудь вздымается, мурашки бегут по спине, пока мягкие подушечки твоих пальцев выводят узоры на его предплечьях, сжимают и очерчивают вены. Разумовский запрокидывает голову, хватая воздух ртом, стоит твоим зубам сомкнуться на крепкой шее. — /Т.и/, — выдыхает, теряясь в ощущениях. Ты смеешься у него на плече, из-под полуприкрытых ресниц рассматриваешь стянутые черной лентой запястья. Ему идет. — Что не так, солнце? — Сережа на прозвище отзывается мгновенно и сталкивается с твоим властным взглядом. — /Т.и/, — снова ведешь губами по шее, обхватываешь дрогнувший кадык, зацеловываешь выразительную челюсть, сбивая его с мыслей. — Пожалуйста, — тихая просьба растворяется в полумраке спальни. Твои наглые усмешки лишь сильнее раззадоривают связанного Разумовского. Он с отчаянием понимает, что с каждой улыбкой и каждым твоим словом член твердеет только сильнее, болезненно упираясь в ткань черных брюк. — Скажи, что тебе нужно, — явно издеваешься, выдыхая прямо в покрасневшее от стыда ухо мужчины. Сергей сжимает губы, набирает побольше воздуха в грудь и быстро выпаливает, алея: — Отсоси мне. Ты не отвечаешь, с довольной ухмылкой соскальзывая с бедер мужчины, замечаешь прошившую его руки легкую дрожь. Задрать расстёгнутую белую рубашку не составляет никакого труда. Ты трогаешь Разумовского везде: ощупываешь пресс, играючи задеваешь соски, срывая несколько тихих стонов с искусанных губ, и, наконец, оставляешь ткань болтаться на его плечах. Сережа отворачивается, прижимаясь затылком к изголовью, пока цепкие пальцы разбираются с ремнем на его брюках. Взгляд задерживается на очевидном бугре в районе паха. Ты сглатываешь в предвкушении, Разумовский — почти задыхается. Справляешься с ширинкой за секунду, резко сдергивая брюки почти до колен. Когда есть причина, сил у тебя хватает на все. Сережа помогает избавиться от них полностью и шире разводит ноги, позволяя твоему горячему дыханию коснуться себя там. Глаза закатываются лишь от мягких прикосновений влажного и горячего языка, очертившего контур члена и задержавшегося на головке. — Боги, /Т.и/, — хриплый стон Сергея резонирует в твоей груди, и хочется уже гораздо большего. Он приподнимается, пока ты стягиваешь темные боксеры — становится только хуже. У тебя от вида ярко-красной головки во рту собирается слюна, но упустить возможность подразнить мужчину просто нельзя. Отрывистые, влажные поцелуи рассыпаются на внутренней стороне бедер, язык скользит от колена до паха, губы прихватывают чувствительную кожу лобка, но избегают самого главного. Сереже плакать хочется от такого явного игнорирования. Член дергается и привлекает к себе внимание, а ты снова гладишь его напряженные руки и только усмехаешься. Влажная от смазки ладонь обхватывает ствол совершенно неожиданно, лишая Разумовского возможности нормально дышать. Вторая накрывает поджавшиеся яички, массирует нежно, трепетно, любовно, вызывая спазмы удовольствия. Сергею бы сейчас ноги свести и отдрочить себе уже до оргазма, но ты пресекаешь подобные вольнодумства хлестким шлепком, оставившим краснеющий отпечаток на бледной коже бедра. Разумовский всхлипывает и дергает руками, а челка спадает на глаза, мешая обзору. — Прошу, пожалуйста, умоляю, — кристальные слезы застывают в уголках прекрасных глаз, и ты не жалеешь времени, чтобы мягко прижаться губами ко лбу, напомнить Сереже, какой он для тебя «хороший и послушный». Несколько пробных движений вверх-вниз, щекочешь пальцем уздечку, и впервые слышишь от своего мужчины настолько мелодичный стон, что аж сердце колит. Разумовский смотрит на тебя сверху вниз, ловит каждое движение, впитывает эмоции и плавится под умелыми прикосновениями любимых рук. Ты не спешишь. Накрываешь ладонью головку, терзая ее. Сережа вскидывает бедра инстинктивно, а ты все так же плавно возвращаешь их обратно, напоминая его место. — Чувствительный здесь? — с загоревшимся в глазах восторгом спрашиваешь, когда он неожиданно выгибается и дергается в сторону, уходя от прикосновений. — Замечательно, — тянешься к приоткрытым губам, но не целуешь. — Так хочу тебя помучить, Сереж. И в голосе твоем столько ненормального азарта, нахальства и нездорового желания, что Разумовского снова пробирает дрожь. Он зажмуривается и рассыпается в стонах, стоит удостоить головку широкого мазка языком. — /Т.и/, — Сергей непроизвольно тянет гласные в имени, добровольно сдаваясь тебе на милость. Журналисты влезают в вашу личную жизнь настолько глубоко, насколько возможно. Еще чуть-чуть и ты решишь, что камеры есть даже в душе. Уклончиво избегать вопросов про отношения, постель, свадьбу, планы, детей с каждым разом становится сложнее. А еще больше ты боишься случайно проболтаться. Ведь со стороны людям кажется, что это ты по ночам умоляешь Сергея, кричишь и извиваешься под ним, плавясь от удовольствия. Но за закрытыми дверьми Разумовский единственный, кто превращается в беспрекословного исполнителя. Любое твое желание — его закон. И это подкупает. Ты выпрямляешься, задавая, наконец, размеренный темп движений, всякий раз обводя головку. Слушать, как Сергей тихо шикает и весь сжимается в одно мгновение — невероятно. Он хнычет, кусает губы чуть ли не до крови, но продолжает играть в «молчанку», зная, как ты это не любишь. Часть Сережи обожает сопротивляться и превращать защиту в нападение. — Не молчи, солнце, — горячо выдыхаешь на ухо, поцелуями спускаясь по скуле. — Я хочу слышать твой голос, — позволяешь Разумовскому дернуться вперед и прижаться к твоим губам. Его зардевшиеся щеки так соблазнительно хорошо сочетаются с огненными прядями, упавшими на лицо. Влажный взгляд затоплен чернильной похотью зрачков, ресницы дрожат. Он все отдаст, чтобы кончить прямо сейчас, когда ты так заботливо гладишь по коленке и сжимаешь член у основания, лишая желаемой разрядки. Сережа выдыхает шумно, на лбу выступает испарина, он впивается пальцами в изголовье кровати. У него нет сил терпеть. Если бы ты знала, какая власть над ним сосредоточена в твоих руках, ты бы не поверила. Разумовский без раздумий упадет на колени и будет умолять, соглашаться на все и исполнять приказы. Но тебе нужно увидеть лишь очередную прошившую тело судорогу, чтобы понять — он близко. Стоны громче, дыхание сбивается в конец, бедра дрожат. Сережа выглядит непозволительно хорошо, лишенный всего. Он, в момент утративший то ценное чувство контроля, которым дорожит всю свою жизнь, утрачивает и себя. Ты знаешь, ему необходимо быть уверенным, что все вокруг в его распоряжении и на своем месте. Базовое ощущение власти над окружающим пространством и людьми — еще один незакрытый гештальт. Поэтому ты испытываешь непередаваемое удовольствие, мгновенно убирая руки и наблюдая, как Разумовский, всхлипывая и корчась, переживает очередной прерванный оргазм. До безумия хочется помучить его еще немного, совсем чуть-чуть: посмотреть, как слезы будут течь по искаженному гримасой неудовлетворения лицу, услышать надломленный, умоляющий голос, зашедшиеся тремором руки. — /Т.и/, /Т.и/, /Т.и/… — Нет, — невесомо целуешь в уголок рта, ловишь его рванный выдох и улыбаешься. Разумовский закусывает губу, подавляя желание всхлипнуть жалобно, и смаргивает застывшие слезы, рассматривая потолок, чтобы точно не скатились. — Почему? — шепчет на грани слышимости, пока твои пальцы очерчивают контур пресса и поднимаются к выделяющимся на бледной коже темным соскам. — Почему? — Терпение, Сереж, — гладишь его ладонью по щеке, а Разумовский только льнет ближе, отзываясь на ласку. — Хоть раз тебе было плохо со мной? — в ответ мотают головой. Твоя рука возвращается на свое место, губы пятнают поцелуями его напряженную шею, выступающие ключицы. Сергей тает в этом неприкрытом сладком и вязком, липком как патока удовольствии. Глаза закатываются, когда поцелуи спускаются ниже, горячее дыхание щекочет головку, и язык повторяет мучительную пытку: медленно и плавно вырисовывает узоры на увитом венами члене. Поднимаешь взгляд, зная, что он смотрит — Сережа просто не может отвернуться. Бледнеет, краснеет, но неотрывно следит. — Ты мне доверяешь? — кивает. — Вслух. — Д-да, доверяю. Горячая узость твоего рта сводит Сергея с ума. Без предупреждения ты заглатываешь почти до конца, вызывая у него полустон-полувскрик. Изнеможенное тело дергается и выгибается, Разумовский ерзает, вскидывая бедра, и приходится прижать их к простыням ладонями, чтобы не мешал. Подавляющий его сопротивление напор и абсолютное подчинение заводят похлеще любого, самого подробного и извращенного порно. Сережа стонет по-блядски развратно, задыхается и дрожит — будь его руки свободны, точно расцарапал бы твои плечи от ошеломляющей бури ощущений внутри. — Пожалуйста, — голова Разумовского падает на грудь, ему плевать, насколько жалко звучит голос. — Пожалуйста, позволь мне… Ты не даешь договорить. Опускаешься вниз резко, пропуская его в горло до самого конца. Утыкаешься носом ниже дрогнувшего живота, и головка упирается в заднюю стенку горла, заставляя тебя сглатывать чаще. В легких жжет от недостатка воздуха, но это далеко не первый твой раз. Ты дышишь размеренно, прикрывая слезящиеся глаза, острые ногти оставляют следы на бедрах Сергея, но сам он молчит. Ты слышишь только хриплые вдохи и не можешь отказать себе в удовольствии взглянуть на любимого мужчину. Разумовский прячет лицо в сгибе локтя, насколько позволяют связанные руки. Его плечи мелко дрожат, и сначала это тебя пугает. На этот раз ты перешла границу дозволенного? — Сережа, — зовешь тихо, приподнявшись над ним. — Сереж, посмотри на меня. Сергей поворачивается неохотно, подтверждая все твои опасения: слезы катятся по алым скулам, губы дрожат. Он чувствует себя таким открытым и уязвимым — стыдно смотреть тебе в глаза. Тот экстаз, который Разумовский испытывал секундами раннее, до сих пор отзывается острыми уколами перевозбуждения внизу живота. Каждая клеточка его тела нуждается в разрядке, полностью зависящей от тебя. Сережа закусывает губу и молчаливо ждет. Что-то в его лице не дает тебе покоя. — Цвет? — интересуешься, успокаивающе пропуская мягкие рыжие пряди через пальцы. — Зеленый, — с секундной заминкой уверенно заявляет Сергей. — Хорошо, — киваешь удовлетворенно, заправляя волосы ему за ухо. — Не забывай о дыхании, солнце, мы почти закончили. Когда испачканная смазкой головка упирается в щеку, ты все еще не можешь забыть вид слез на лице Разумовского. Это так эстетично прекрасно — у тебя самой внизу все пульсирует, но желание Сережи кончить сейчас гораздо важнее твоего. Он роняет стон за стоном, обрывая их на половине, словно пытаясь удержать, и шмыгает носом, шире разводя ноги. Откровенная порнография за бесплатно. Хочется держать его в таком состоянии податливости как можно дольше, но очередной задушенный всхлип рушит планы. Слюна течет по твоему подбородку, член во рту дергается, и ты уверенна, что Сергей вот-вот кончит. Язык раз за разом ласкает уздечку: плавно, осторожно, но достаточно ощутимо. Свободная ладонь вновь ложится на его пресс, поднимается выше, оглаживает грудь. Цепкие пальцы сжимают твердую горошинку соска, потирают нежно, и этого хватает, чтобы у Разумовского закатились глаза, а тело забилось в оргазме. Ты не припомнишь, чтобы его когда-либо так ломало. — Ох, /Т.и/! — Сережу трясет, потому что ты не останавливаешься, слизывая и проглатывая все до последней капли. — Стой, пожалуйста, ах, подожди, — он слишком чувствительный после, и удовольствие смешивается с болью. Когда ты отстраняешься, Разумовский, наконец, вздыхает с облегчением. Неспешно ты освобождаешь его руки, нежно касаясь пальцами красноватых следов. Хорошо, что не веревка или наручники — точно кожа бы стерлась, но Сергей ничего бы не сказал. Потому что это обоюдное желание. Хороший, думаешь ты. Послушный. Мокрыми поцелуями покрываешь его плечи, поднимаясь к шее и возвращаясь на ключицы. Сережа вздрагивает, стоит засосать кожу под челюстью, его руки ложатся на твою талию, тянут ближе. И ты не сопротивляешься. — Спасибо, — утыкается носом в твою макушку и выдыхает судорожно. — Я люблю тебя, — ты слышишь подобные признания нечасто, и только когда он слишком растроган или пьян. В остальное время чувства выражаются действиями. — И я тебя, Сереж, — устраиваешься удобнее в крепких объятиях и напоследок целуешь его так, как хотелось: долго, чувственно и мокро, вылизывая чужой рот с упоением и желанием. Подчинить Разумовского своей воле и своим желаниям было изначально миссией не то, что невыполнимой, но скорее невменяемой. Часть его соглашалась и сдавалась, другая — продолжала устанавливать порядки. Ты смотрела на обоих одинаково: жестко и прямолинейно, диктуя условия. Это была борьба, зависящая лишь от выносливости, расставившая вас по местам, позволившая приручить их обоих. Чтобы выиграть, нужно играть, и ты знала каждое правило его их игры.