Глава 5. Ничто не вечно

      Побег на крышу дается нелегко: сапоги соскальзывают с подмерзшей черепицы, покрытой ледяной корочкой. Опоры нигде нет. Приходится выравнивать равновесие самостоятельно, страдая под напорами ветра холодного, вдыхая пропитанный хвойным запахом воздух, чувствуя, как душа мечется, болит. И все почему? Вины в определенных вещах не найти — еще с утра у них все было в полном порядке, а потом… Потом… Что-то пошло не так. То ли то рождественская ель, завядшая внезапно утром, сыграла дурную роль, то ли дело было в случайно разбитой чашке поутру.       Так, банальная неосторожность, которая поссорила их в пух и прах. Алекс злился, гневался по непонятной для Святовой причине, словно бы вчера между ними не было разговора про самоконтроль. Будто бы не было никакой беседы о его поступках, драках, исповеди о погибшей семье. Да, остальные Волковы мертвы, и, как признается Алекс шипящим голосом, то и дело сверкая черными обсидиановыми глазами, в этом он виноват. Она не верит, впервые услышав эту версию смерти доблестного семейства, и повторяет, что…       В воинском городе непросто не поддаваться смятениям и чужим разговорам, ведь все здесь построено на конфликтах — на войне или простом непонимание. Отдаться чувствам, даже справедливым или злым, означает проиграть любой бой. Мужчина это знает, но почему-то все равно позволяет ярости поселиться в сердце. Разрешает ей грубить, разбивать юное невинное сердце в порыве нечаянной ссоры. И проигрывает, сам того не понимая. И прожигает шанс на спасение, и очерняют душу свою, и разрушает все вокруг. Пока незримо. Пока не ощутимо. Но это только пока…       Никто от этого не должен страдать, но тогда к чему все обвинения? Неясный мотив мыслей Селест отгоняет прочь, иначе снова позволит чувствам взять верх. Нет. Не сейчас: ей тоже нужно быть собранной, рассудительной и строгой к себе. Иначе вновь придется жалеть. Лучше обдумать все, не спеша; подышать чистым северным воздухом и полюбоваться видами на город. Едва солнце поднимается над верхушками гор, все уже идут на тренировки, по делам. Надо бы и ей присоединиться к своей работе, может, так станет легче… И забудет грубость Волкова. Тоже случайную, как и их утренняя перепалка.       Она действительно началась с разбитой чашки. Потом была злоба, оправдания и холод в глазах возлюбленного. Воин не понимал, что творит, грубя и бросаясь едкими словами. Конечно, и Селест отвечала. Однако по большей части разговора была лишь послушным манекеном (ничуть не хуже того, что находится в ателье за пыльной витриной) с продырявленным сердцем. Растоптанными надеждами. Уничтоженными мечтами. Горящей щекой от твердой пощечины.       И раздирающем душу чувством отчаянья. Как он мог? Легко. Даже не извинился потом, лишь ушел из дома, хлопнув дверью. Поэтому она и решила пойти на крышу, чтобы избежать еще большего раздора. Берет плед, накидывает его на плечи. Долго находиться на крыше не сможет, однако все равно попытается насладиться теми крохами свободы. И лучиками ласкового солнца. Правда, их не так много. Серое и безрадостное небо хмурится. Оно словно разделяет муки Святовой. Было бы славно, если бы ей кто-то мог посочувствовать… Но нет. Она одна, как всегда, прекрасна, грустна и не чувствует холода. Больше не мечтает, одергивает себя. Заставляет смотреть прямо и видеть деревья, дома, угасающие огоньки в окнах. Красиво. И даже плохое настроение не исправит способность видеть в таких мелочах что-то важное.       А все так хорошо начиналось. Праздник, искренность, вкусности и тепло. Были даже объятия. Что же сейчас? Безликое пространство над головой не прошелестит в снегу ответ, как бы ни хотелось Селестине в этот миг. Из неописуемой красоты чудес все становится кошмаром. И это никак не остановить: остается что-то, неподвластное ей. Никому. Девушка вздыхает. Вновь поднимает взгляд на небо — теперь оно не просто хмурое, а измученное.       К очередной вьюге? Едва ли. Скорее, к похолоданию. Надо будет принести еще дров к себе в комнату, чтобы не замерзнуть, и затопить. Потом сходить в пекарню, взять свежих булочек и прогуляться… Или нет. Повседневные мелочи не могут отвлечь девушку, как бы она не пыталась думать о чем-то другом. Случайно касается холодной рукой раненой щеки и тихо ойкает — больно. По-прежнему горит огнем, сбываются худшие опасения Святовой: остается след.       Не только в душе, но и на теле. Ничто не вечно: и их счастье, и чувства. Во всем можно разочароваться в один миг, стоит только чему-то пойти не по плану. Кажется, это принято считать нормальным в их обществе. Однако Селест почему-то противно от этого. Ни от холода, режущего кожу, ни от жестокого ветра; ей плохо от самой ситуации. К чему вся жестокость Алекса? Ведь он был миролюбивым человеком? Ведь он был…       «Совсем иным!» — хочется воскликнуть несчастной девушке на весь город, и только совесть не позволяет ей этого сделать. Или гордость. Или нечто иное, запрещающее совершать необдуманные поступки. Надо спуститься в дом. Надо пойти на работу. Надо выкинуть цветы или прибраться в доме: после их ссоры осколки так и оставались лежать на полу. За пылью повседневности можно скрыть любое горе или разочарование, если этого захотеть.       И именно этого Селестина желает больше всего. Спускается с крыши, идет к себе в спальню, оставляет плед на заправленной кровати. Пускай они и живут на севере, об этикете и правилах приличия все же не стоит забывать. Как и об осторожности к подозрительным вещам: только она собирается пойти в ванную, как откуда-то с потолка (или из шкафа) выпадает книга.       Темная обложка гласит: «Сказы истинного севера». Странно, ведь этой книги Селест не видела ранее в доме (перед Рождеством проверяла все по несколько раз). Наклоняется к неизвестному предмету, поднимает на руки и осматривает со всех сторон. Кажется все обычным, но девушка так и чувствует, что что-то не так. Принюхивается — пахнет костром. Открывает форзац — пожелтевшая от времени бумага. Листает несколько страниц, не вчитываясь, но одна фраза привлекает внимание юной особы. «Древнее зло, обитающее на севере…»       В этот миг остальной мир для нее перестает существовать. Взгляд цепляется за каждую буковку-закорючку, за каждую строчку, после которой становится дурно. Но появляется понимание всей ситуации — неимоверно дурной, неясной. Пару раз Селест хватается за сердце, охая, а иногда за горло, сдерживая крик. Чтобы никто не услышал ее вопль, конечно же. Да и его бы заглушили далекий треск огня и тихий зов разрушения… «Раскинув руки, лежу на битом стекле, Едва надеюсь на то, что кто-то услышит, Чем больше слёз, тем горизонт всё светлее. А небо… всё ближе.» «И солнце встает над руинами» Флёр