Капля крови

Она была такая маленькая, узкая, тихая. Не как старшие сёстры: бурные, полноводные, сметающие всё на своём пути реки. На ней возвышались берега, за которые не могла она выйти даже во время оттепели. Когда везде царило наводнение — она тихонько текла дальше, хоть и становилась немного больше. Дожди не могли её затопить, они проходили, а она, от них насыщенная и оттого шумная, неслась вперёд, вниз, к большому, зеркальному озеру, отражавшему бескрайнее небо в круглой рамке из верхушек деревьев. Из леса приходили звери, скрашивая одиночество воды. Рыба плескалась в холодных спокойных водах, прилетали утки, ныряли за водорослями, цветущими на дне, а речка всё неслась и неслась, дальше. И пока неслась она к озеру берега переставали пустовать. На них селились люди, строили дома, жгли костры, обрабатывали поля. Речка слышала их, но никак не могла выглянуть из-за высоких берегов. И не видела она своих новых соседей до тех пор, пока они не начали спускаться к ней. В воздух поднимались брызги воды, галька на дне начинала чернеть от грязи. Речка помогала мыть странные тряпки, что носили на себе люди. Раз таково соседство, то она готова помочь. Начали к ней спускаться всё чаще, и однажды её воды начали пронзать острыми палками. В воздух с немым криком взлетала рыба, проткнутая насквозь, и в воду падали почти что прозрачные капли крови. Речка взбурлила, но что могли её слабые воды? Умирающих, задыхающихся детей, её детей, уносили в корзинах улыбающиеся люди. «Что же, им тоже надо есть» — решила речка. — «И медведь ловит рыбу, и утки едят водоросли, вот и людям тоже нужна еда». Хоть и с опаской, но ждала она возвращения людей. И те возвращались. Вскоре рыба в страхе уплыла вниз, к озеру, и осталась речка одна в русле. Только грязную гальку и ворошила. Перестали люди приходить к ней с острыми палками и сетями, которые вешали, будто стараясь перекрыть путь воде. Одиноко журчала речка меж берегов и взбудоражилась, когда спустился к ней олень с маленькими, пушистыми рожками. Вода прильнула к его тонким ногам, олень пошевелил ушами и опустил голову. Не успела его голова коснуться тянущейся к нему воды, как он вздрогнул, покачнулся и рухнул наземь. Речка в ужасе забурлила, по её водам потекло густое и красное, рассеивающееся, но остающееся навечно. Олень засучил ногами с таким рвением и дрожью, как хотел сломать их. Из его судорожно поднимающегося бока торчала острая палка, а люди с криками скользили по берегу вниз, перепрыгивали речку. Та смывала кровь, тянулась к палке, но её волны лишь могли смыть грязь и новый поток крови. Олень затихал, а в глазах сверкал ужас наравне со спокойствием. Он глядел на скачущих в диком танце людей, повернул голову к воде и уронил её на гальку. Речка омыла его морду, безвольно и неслышно крича от страха и непонимания. Её слабые воды не могли остановить людей, схвативших оленя за хрупкие ноги, не могла она выйти из берегов и обрушиться мстительной волной на деревню, не могла утянуть на мелкое дно человека, так по-хозяйски шагающего через неё, его не пугали даже камешки, ведь их давно уже обласкала вода. Красная полоса осталась на берегу, уходя вверх. Речка заботливо смыла кровь, стирая следы преступления людей. И всё унеслось к озеру, оседая на дно. Звери редко спускались по берегам, но когда спускались, то речка бурлила, яростно поднимала слабые волны, умоляя уйти. И всё равно её воды окрашивались в красный, когда зверь оставался. Дожди проходили, помогая речке убирать следы, до которых она не могла дотянуться. Ей казалось, что их посылает ей брат-море, тоже скорбящий об умерших детях и погибших зверях. А люди всё жгли костры, продолжали строить дома, и дно речки становилось чёрным от грязи, которой было всё больше, и больше, и больше. Она чёрными ручьями стекала к ней с берегов, и не могла она остановиться, не могла замедлиться, чтобы не унести всё это к остаткам её детей, к зеркальному озеру. Но оно неслось, и речка продолжала беззвучно кричать и бурлить, бессильно, в страхе. Одной тёмной ночью вспыхнул огонь, пробежал он по домам, закричали люди. И вместо чёрной грязи — не менее чёрная кровь. Она струилась по земле, обмывая камни, как вода, и лилась сначала тонкой, почти незаметной змейкой, затем ручейком, а затем как волной захлестнула берег. Песок потемнел, трава слиплась, речка забурлила в ужасе, унося в своих водах всё больше и больше человеческой крови. В беззвёздное, затянутое облаками небо устремлялись острые всполохи огня, и берег сверкал в их свете багровым. Вниз по крутому берегу что-то покатилось и рухнуло в реку, отпрянувшую. Человек слабо, безвольно забарахтался, и воды обхватили его, пытаясь вытолкнуть. Что-то просвистело и человек резко затих, оседая на берегу. А за ним, как камни по горе, покатились ещё люди, кричащие, махающие руками и так же жутко вздрагивающие, когда что-то свистело в воздухе и вонзалось в них. Вода замерла, речка в ужасе пыталась просочиться сквозь тела, плотиной вставшие в русле. Вязкая, алая вода плескалась у них, не смея пройти дальше, а крики затихали, тела не сыпались. Огонь трещал на берегу, ржали лошади, мрачно хохотали люди, а небо всё оставалось тёмным и молчаливым. Тела встали мёртвыми камнями, не двигающиеся, не дышащие, с откинутыми головами и остекленевшими глазами, в которых сверкал полыхающие за берегом языки пламени. Она не смогла их сдвинуть ни на утро, когда всё стихло, ни на следующую ночь, ни после дождя, снова прошедшего и наполнившее её плотные, вязкие воды. Песок окрашивался в тёмно-алый там, где она касалась, ужасное кровавое пятно ползло всё дальше от плотины из тел, сковывая волны, лишая скорости. Истощённые пролившимся дождём облака убежали с неба, и палящее солнце расцвело в небе ужасающим цветком. Его свет пропадал в рое чёрных мух, поднявшихся и закруживших в победном танце над плотиной. Но плотина не исчезала, мух было много, только не помогали они освободиться речке. А она всё плескалась и плескалась, истощённая, усталая, напуганная. Без неё зеркальное озеро могло пропасть, исчезнуть, а вместе с ним и её дети, несчастные бедные дети, которые вынужденно бежали из её русла. Яростно она набрасывалась на тела, пыталась просочиться по чёрному твёрдому дну, и всё было тщетно: в ловушке она пропадала, подпитываемая дождями. Брат-море посылал их, но плотные тяжёлые тучи всё реже мелькали в небе, уступая место продолжавшему сиять изо всех сил солнцу. Русло высыхало, а она — вместе с ним. В ней не осталось ничего, кроме крови. Она злилась, пыталась бурлить, вскарабкаться по берегам, по телам, по камням, но её всё тянуло вниз — слишком тяжела она стала. Закричала безмолвно речка, умоляя брата-море о последнем дожде, о самом сильном дожде, что тот мог ей подарить для последних сил. Услышал он её, и спустя несколько сухих дней, полных неслышной мольбы, разразилась буря. Рвалось небо от грома и молний, выл свирепо ветер, трещали натужно деревья, и стена воды обрушилась на землю. Словно пришёл сам брат, прибыл всей своей силой, смывая остатки крови в русло, пытаясь сдвинуть тела, но те, разбухшие, остались на своём месте. Яростно забурлила вновь полноводная река и обрушилась на них волной, проникая внутрь. Смешались её воды с гнилой, чёрной кровью в синих телах. Бил дождь по ним. Встало одно, встало второе, поползли остатки воды в другие, и те тоже зашевелились. Восстала плотина, восстали люди со слепыми глазами, снова полные крови и жизни. Синие, крупные, со стрелами в телах, полезли они наверх, ломая хрупкие пальцы о камни, о берег. Пропала из русла речка, закончился дождь. Выжгло солнце воду, пожухла трава, раскалился чёрный грязный песок. Брели по берегу люди, смотрящие в никуда. Едва переставляли они ноги, раздирающиеся в кровь. Рухнуло одно тело, потекло из него что-то чёрное, тут же перебравшееся в другое. И так шла Речка, вниз, по берегу. Тела развались на части, слабые, ничтожные. Сохраняла она часть себя в них, таща дальше, всё по тому же берегу, уже среди деревьев. И закричала в гневе, когда предстало перед ней то, что было раньше зеркальным озером, что было домом для её детей и для неё самой. Затянулось оно зелёной тиной, высохло, и берега возвышались над ним краями огромной чаши. Трепыхались в агонии чешуйчатые тельца рыб. Смотрели они в яркое небо с полыхающим солнцем умоляющим о скором конце взглядом, и плакала Речка в теле того, кто совершил это с ними. Кто обрёк их на погибель. Забрала остатки грязной воды из «чаши». Пришли звери и забрали последних её детей, сделав частью себя. И потащила Речка разваливающееся тело дальше. Рой мух преследовал её мрачным облаком день и ночь. Шла она через лес, поля, пугая знакомых зверей, что раньше приходили напиться её водами. Покинула она русло, уйдя дальше. Миновала сожжённые деревни, шагая по следам. И дошла до огромного поля, сверкающего золотом ржи во дне. Работали в нём целые, живые люди, взмахивая руками и собирая урожай. Закричали они, увидев чёрное жужжащее облако, скрывшее Речку от них. Кинулись обратно в деревню, а она замерла посреди убитого поля. Рой мух вился, вился, вился до тех пор, пока не выскочили из деревни люди с вилами и огнём в руках. Увидав Речку, они закричали в ужасе. Её тело пронзили вилы, и из новых ран потекло то чёрное. Устремилось оно по земле прямо к испуганным людям змеёй и вцепилось в ноги, проникая под башмаки и под кожу. Задрожал человек с вилами, отпустил их и рухнул на землю, корчась, а из тела всё текло и текло нечто чёрное. Люди закричали, бросились в разны стороны, оставляя на земле своего. А рой мух с радостью накинулся на уже давно мёртвое тело. Восстало новое, выдернуло вилы сильными руками. Речка оглянулась на кипящую ужасом деревню и двинулась к ней, оставляя позади и мух, и смерть, и высохшее русло. Набежали на небо тёмные тучи, разбило их сверкающей молнией, и закрапал дождь по сухой земле, туша огонь в руках людей.