Красота

Это время было невозможным, в первую очередь из-за запаха. Вонь стояла невыносимая, удушающая, смертельная для тех, кто не привык. А люди жили, работали и умирали, окружённые этим въедающимся в стены, одежду, кожу, землю запахом. Так пахла жизнь: трудовым потом, солёными слезами боли, кровью, грязью и кислой болезнью, сопровождающей каждую деревню, каждого человека. Одни стирали ладони до мяса и проливали слёзы над колосьями. Другие белели идеальной кожей и разило от них чем-то невероятно прекрасным, чудесным и столь недосягаемым, что глаза слезились у тех, кто был далёк от этого чуда. Это чудо было настолько же слабо, насколько красиво: оно не могло пробиться сквозь ту жизнь, что терпели те многие, далёкие. Оно не способно было прорваться дальше своего носителя, не скрашивало деревни, поля, рабочих и мёртвых. Не могло достигнуть боя, что косил воинов, как косили пшено крестьяне. И потому там стоял вечный смрад страха, ужаса и смерти, и столь ярким этот смрад был, что такие места обходили звери и облетали птицы. И этот смрад был гораздо сильнее того мимолётного чуда, которое было у единиц из живущих. Оно пробиралось по улицам деревень и оседало на площадях, у горевших костров и кричащих женщин. Долго ещё площадь пахла сгоревшим до почернения мясом, а затем всё смывалось всё тем же запахом жизни крестьян, лишь до тех пор, пока всё снова не повторялось. Однако в один из дней, спокойных дней, полных работы и палящего солнца, куда-то всё пропало. Как освежающий ветер пронёсся над землёй, сметая боль, кровь и пот. Люди замерли в растерянности, впервые за свою жизнь вдыхая полной грудью. Непонятливые они продолжили работать, но не было ни запаха травы или сена, ни запаха капающей с рук крови, ничего. Всё исчезло, как по мановению чье-то руки. А между домами плыл шлейф единственного запаха, что остался тут: запах лесных цветов, запах горячего дерева и хвои. Он опутывал дома и вместо грязи въедался в них. Он не был как то чудо, что носили графы, маркизы и герцоги, ведь то чудо не сохранялось нигде, кроме их белой кожи. А это текло по воздуху, и ветер разносил его в поля, в лес, и словно пытался донести до самых жестоких битв, решающих судьбу людей. Учуяв его, воины останавливались, занеся мечи и не решаясь их опустить. Но до битв было далеко, очень далеко, и пока они продолжались. В деревне поползи слухи озадаченных людей, не чуявших ничего, кроме нового чуда, что принесла женщина. Женщину, женщину с кожей настолько белой, что она сияла в лунном свете, видели по ночам. Она бесшумно скользила меж домов, и светлой рекой за ней невесомо развевались её волосы. С улиц она пропадала незаметно, растворялась в воздухе, как дымка, и возвращалась на другую ночь. Несколько очень жарких дней прошли, а запах не менялся, не пропадал, оставался всё таким же, как и до этого. Ведра из колодцев доставали пустыми, вместе с землей, пошедшей трещинами, иссушались и люди. А запах всё опутывал змеями дома, одежду, землю. В полях всё чаще падали мужчины, задыхаясь, кашляя, и изо рта у них лезли белоснежные черви, длинные и тонкие, как ветки, как те волшебные, дарующие худобу. И очень быстро они проникали в сухую землю, без труда. А женщина всё ходила и ходила, от дома к дому. Кто-то говорил, что её дыхание пахнет мышьяком, как у тех богатых женщин с белой кожей, но не белоснежной. Кто-то отвечал, что она проникала в дома, не открывая двери. И все твердили одно: она сияла в темноте подобно второй луне. Глаза её горели, а в угольных зрачках, за которыми невозможно было разглядеть цвет глаз, можно было увидеть своё отражение. Такие глаза были у страдающих, использующих капли с белладонной. И из всех, кто об этом рассказывал, выползали черви. И однажды ночью деревня озарилась не сиянием белоснежной кожи, а огнём от факелов. По стенам домов заскакали опасные блики, и толпы хлынули на улицы. Яростные крики про ведьму вознеслись к пустому небу, где висела одинокая луна. Женщина стояла на площади, и как ждала их. Её схватили за тонкие, словно готовые сломаться от любого неловкого движения, руки и бросили на землю. Сено не путалось в её волосах, когда они закидывали её им. На коже не оставалось следов от жесткой верёвки, обхватывающей её ноги и запястья. Стог сена вспыхнул моментально, и огонь вознёсся к небу. Люди продолжали кричать, а ответом им были треск огня и безмолвие. Иссушенные крестьяне умолкли, и бросились с вилами к огню. Зубья вонзались в черноту, оставшуюся от сена, пронзали огонь, но не находили тела. А по земле пополз дым, белый, сияющий, не серый, взметающийся от костра. Он скользнул меж ног женщин и ещё живых мужчин, полз дальше, утекая меж домами, вниз, до поля. И взметнулся белой волной, как снег обрушиваясь на крыши домов и кричащих в ужасе, а не ярости людей. Крики становились тише. На руках вздувались чёрные пузыри, вилы и факелы рухнули за потрескавшуюся землю. Деревня погрузилась в сиплый кашель и хрип, и меж трещин в грязи изворачивались белые тонкие черви. Ветер унёс запах хвои, горячего дерева и лесных трав. Чудо не вернулось, а черви пропали в земле. На грязной площади, около сгоревшего до черноты сена, лежали крестьяне и пустыми глазами глядели в пустынное небо. Больше по ночам не сияла кожей женщина в этой деревне. Пока не пришли туда другие люди.