Часть 4

      Наутилус Помпилиус — Воздух       Ксюха срывается на бег, дыхание перехватывает, в горле пересохло. Ни к черту не годна у нее дыхалка, знает это прекрасно, знает даже почему. А главное обидно до жути, со своей пневмонией в шестнадцать лет. Как ей надоело так носится уже который день. А ради чего? Просто потому что помогла неудачно? Черта с два, еще раз, чтоб она помогла кому-то. Забегает в морг, уже в принципе, как в родной. По-сути, он уже и был родным. Идет по длинному коридору, придерживаясь за стенку, здоровается с недавно принятым санитаром и проходит в секционную к Демиду, ущипнула свитер, подмахивая им, в надежде охладиться. Двери открыты, а форточка в окне приоткрыта, что хоть немного загоняет свежего воздуха в душное помещение.       Свежий труп молоденькой девицы ее годов. Молоденькая совсем, с крашенными блондинистыми волосами, которые кажется еще бледнее кажутся от вида ее лица. Колото резаное в область сердца. Тогда, неудивительна бледность, наверняка девчонка еще кучу крови потеряла. Дикость какая-то. А Демид к такому уже привык. Это Ксюха еще училась, когда он так удивлялся, а теперь и удивляться нечему. Несколько раз в две-три недели такие девочки. Не с колото резаным, так с огнестрельным, хотя, все-таки обычнее с передозом. На парней все равно обычнее смотреть с таким набором.       — Не заколебалась так носится? — спрашивает Демид, не отходя от свежего трупа.       «Заколебалась» — отвечает про себя. Демид же знал, что Ксюха играть в ресторане стала. Добрые люди донесли, будь они неладны. Переживает, да только, что он сделать-то может? Ксюха взрослая девка, которая и в детстве никого не слушалась и делала по своему, а теперь и подавно. Себе дороже, как говорится. Кольцова так и сидит, пытаясь отдышаться. Намекнуть бы, что курить-то бросать надо, все-таки уже в года идет, да и здоровье все-таки беречь надо. Да только не послушает она. Не послушает Ксюша и если начнет говорить, что не надо ей у Бесо играть. За каким она только играет там — неясно.       — Нормально, справлюсь, — отмахивается она, — Есть материалы на обследование?       — На столе забери.       Вскакивает, несется к столу, тряся волосами. И кажется, мол сделает сейчас все по быстрому, даже пообедать домой сумеет сходить. Довольная главное такая. Все просто, эпителии из-под ногтей, кровь проверить на наркоту. Это относительно быстро, а потому и довольная.       — Дурында, а ну стой, — Ксения останавливается, — Волосы собери и халат надень, а то все, что можно уже собрала!       Вздыхает и кладет пробирки обратно. Перед зеркалом собирает волосы в хвост и кидает олимпийку на стул. Идет обратно в кабинет и вдруг останавливается. В окне виднеется машина, несколько человек. Кортеж прямо настоящий. Мужики там нерусские, сразу замечает. Один из них, кажется, как раз таки в морг и идет. И что это все значит? Зачем им в морг спрашивается? Демид тоже все замечает. Скальпель с грохотом валится на железный поднос. А Ксюша так и стоит завороженная, пялясь в окно.       — Материал бери, в лабораторию иди и не высовывайся, — на этот раз с полной серьезностью, говорит Демид.       — А что случило…       Не дают договорить, в дверь снова вламываются, но не как тогда с Аликом. Алик вообще после такого вполне себе мирным таким казаться будет. Халат валиться из рук, когда дверь буквально впечатывается в стену от удара по ней. Оборачивается. Кажется, этого выходца с гор она видела в ресторане. Точно видела. Оттого то и глаза открывает широко, сжимает халат и бежит в лаборантскую. Да черта с два, боится она этих нерусских, боится. И даже почва имеется, чтоб бояться. Дверь за собой на ключ закрывает и скатывается по крашенной рельефной двери, проводя по ней пальцами, ощущая капли краски, которые так и засохли в таком положении. Переводит взгляд в окно.       А небо сегодня и вправду ясное, красивое.       Она устала. Она очень устала. Еще сильнее устала кого-то бояться. Сигареты еще до кучи в олимпийке оставила. Да черт с ними с сигаретами! Меньше всего хочется запалиться перед этими горцами гребаными. За дверью слышит весь разговор. Кажется, вот про кого тогда Демид и говорил. Вот они трупы неучтенные! Ксюшу осенило, буквально. Поднимается, прижимается щекой к скважине и пытается услышать все, что происходит за дверью.       — Деньги, как договаривались, — Слышит хлопок.       Шаги удаляются. Кольцова бежит к окну, прячась за занавеской. Как есть Мерседес Бесо. Сжимает губы в полоску. Что вообще у них тут в Туле происходит? Ладно, у деда бесполезно спрашивать — не скажет. Алик? Алик и подавно. Но чувствует, что вмазанная во все это по самые уши. А потому и не может выйти из этого всего. Поэтому и продолжает ходить петь в ресторан и Волкову отчитываться. Может тогда, хотя бы чуть-чуть узнает, что происходит на самом деле. Халат так и валяется белым пятном на плитке. Поднимает его, отряхивает, надевает. Кортеж удаляется от морга в сторону города. Кольцова выдыхает. Теперь, конечно можно выйти и поглядеть на все это безобразие, а потом выйти, сигареткой рвоту пугая. Так и делает.       Новенький санитар Федька уже кладет один из трупов на каталку. Демид же толкает деньги в ящик стола. «Да там штука баксов, не меньше!» — Думает про себя, но так и стоит около двери. Странное, конечно зрелище. Федя увозит трупы в подвал, а Демид уже наливает себе стопку в мерный стаканчик. Идет к столу, садится за стул, обитый тонким кожзамом. Стул холодный. В морге вообще отчего-то круглый год холодно. Тревожно. Но не так, как обычно тревожно от будущей работы. Тревожно от того, что все это вообще происходит. А если ее так же зарежут? Хотя, пытались ведь, не вышло.       — Видишь, Ксюха, как дела в Новой России делаются? — Кольцова так и пялится своими испуганными глазищами, — Ладно я старый, мне два понедельника осталось. А вам как жить?       — Да никто не знает, как жить, — забирает со спинки стула олимпийку и закуривает, — пока друг дружку не перебьют, наверное, так и будем!       Закуривает. Клубы дыма, словно в слоу мо, переливаются на солнце. Но все кажется мрачным. Черным прямо.       Черным-черно.

***

      В ресторан сегодня было идти особенно страшно. Домой даже не заходит. Снова некогда из-за всего этого безобразия. Перекуривает около черного хода, а затем заходит во внутрь, уже по привычке, словно тут не пару недель, а года два, минимум. Дверь скрипит и хлопает так сильно. Но Ксюша уже даже не вздрагивает. Да и чего тут боятся остается? Только за свою жизнь. Прям, как в каменном веке. А кавказцы эти, вылитые неандертальцы. В ресторане солнечно. Что дальше? Среди бела дня и так уже убивают, даже не зазорно как-то. А у этих что? Ах да, гости же сегодня важные, сказали при параде быть, вот на нее недовольно и глядят. Да черт вообще с ними. Было бы у Кольцовой еще что-то парадное. Олимпийка лежит в подсобке, а здесь сидит в своем неизменном свитере и джинсах.       До открытия минут пятнадцать от силы. Сидит на стуле перед фортепиано, все сжимая пальцы. Почему у них табурета нет, как положено? Вопрос интересный. И над ним приятнее думать, лишь бы не думать о чем-то будущем. Ощущение препротивное. И от сегодняшней смены и от утреннего передела. За панорамным окном та снова заметила машины. Открыла крышку, а взгляд все равно не сходил с окон. Машины так четыре останавливается прямо перед рестораном. Блестят своими черными глянцевыми капотами, которые ей откровенно гробы напоминают. Почти одновременно какие-то мужички в пиджачках выходят из машин, а затем и несколько типов, выглядевших чуть помоложе.       — Че ты пялишься, играй, — прерывает ее раздумия официант. Вроде, его Пашка звали, — Давай, а то мало не покажется!       Ксюха вздрагивает, что аж закрывает с грохотом крышку инструмента.       — Ты че пугаешь, — ошарашенно глядит то на него, то на окна.       — Че мне тебя пугать, — ставит бокалы на стол неподалеку, — Я тебя предупреждаю, а то допялишься, — провожает взглядом до двери за спиной. Но Пашка оборачивается, поднос прижимая, — И с Бесо аккуратнее, у него какие-то планы на тебя, — и уходит в кухню.       Что значит планы? Это ж какие планы должны быть, что аж официанты ей стучат? Открывает обратно крышку и начинает играть гаммы, лишь бы что-то играть, а то если уж официанты заметили, как она откровенно пялится, то и эти коммерсанты заметят. Очень, конечно, интересная ситуация. И как из нее выплывать Кольцова уж точно не знала. Играет, а эти коммерсы наконец заходят, садятся всей своей оравой прям перед ней. Глядит и понимает, что эти уже оказываются русскими. Ну, хоть какой-то плюс в этом был и слава богу. Хотя бы понимать будет о чем говорить будут, хоть и страшно до жути. Потому что пока, они обсуждают откровенную ересь. И ресторан, и сам Кавказ, и даже ее успевают оценить.       — Че, Ксюша, Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша, — вдруг подходит к ней как раз таки самой приятной наружности, отмечая про себя, что она явно где-то видела его, — Русая коса, — хлопает по фортепиано, — Вроде русская, а за зеленую бумажку черножопым продавалась?!       «Молчи, Ксюха, молчи!» — уговаривает сама себя она.       — Че молчишь-то? Ответь, мы с тобой родня вроде как!       Какая еще к черту родня? Кольцова уже перестает понимать, что происходит. Удивленно глядит на него, точно понимая, что где-то его видела. Видела! Но где?       — Журавлев, отстань от девочки, — голосит кто-то из всей этой одинаковой толпы, — А то смотри, ща у нее глаза выпадут!       — Слыш, а помнишь я говорил, что у меня отец здесь в Туле ребенка нагулял?       Ксюха уже просто напросто повесила голову. Ну нагуляли ее и что? Сколько лет-то прошло, ей уж двадцать шесть в этом году стукнет, а все равно напоминают, что она нагулянная. Об этом и так знает не так много, но частенько в скандале ей это припоминали. Но папой она называла все равно отчима и он, в отличии от своей матери не припоминал ей этого. Потому что всем сказали, что Ксюша родилась недоношенной. На деле же в срок, просто соврать, что мать нагуляла. Да и кого это сейчас волновало вообще? Кольцова не испытывала потребности искать того, от кого нагуляла ее мать. Проблем сейчас выше крыши, а еще и это вскрывается.       — И че с этого? Сам нагулять решил так же?       — Да ты че тупой? — возмущается он, — Вот это вот недоразумение видимо и нагулял он, — Сжимает Ксюху за щеки, — тю, какая большеглазая! — из входа за спиной стали выходить кавказцы, — Ну, мы с тобой еще поговорим.       Поговорим! А спросить, хочет ли Ксюша говорить он не хочет? Всю жизнь без спроса, чисто перед фактом ставят и сейчас так же. От наличия кавказцев за спиной, становиться еще хуже. Пальцы играют вызубренную мелодию, но ожидать не знает чего. Как бы боком ей снова не вышло, что вот так вот она с кем-то связана. Разговор за спинной странный. Казино, долги, снова казино. Вот тебе и казино, и рестораны. Странный какой-то разговор из которого выясняет явный компромат. Может не зря она все происходящее в тетрадочку записывает, раз у Бесо не только завод в планах приватизировать, но и долги в Москве обнаруживаются.       — Смотри, Бесо, — снова начал этот Журавлев, — Срок до конца месяца, — все встают, — Свидимся еще.       И глядит на Ксюху. Но в голове у Журавлева уже наметилась своя мысль на ее счет. А потому и говорить он ничего не стал. Нечего, чтоб лишение люди знали про ситуацию с нагулянной сестрой. Но вот ее, как раз таки можно будет и поиспользовать при общении с Ксюхой, которая все сидела и продолжала так же хлопать глазами. А чего не хлопать, если все равно ничего не понятно? Да и понять не получается. Вся эта орава, как прозвала их Кольцова про себя, вышла из-за столов и удалилась. Кортеж так же уехал, как и приехал. Молчаливо и парадно. А Ксюхе так и пришлось отыгрывать смену под постоянные поглядывания официантов. И думать.       А Бесо так и не выходит из кабинета после отъезда москвичей. Кольцовой так вроде бы даже и легче. Ресторан-то работает в привычном режиме, никаких заказных столов и очередных попоек каких-нибудь идиотов, которые снова решат метаться всем, что попадет под руку. Заканчивает правда поздно и снова того паренька видит, который и верещал, что Афганец вернулся. Крайне интересный день выпадает на участь Кольцовой. Особенно учитывая, как она его начала. Все-таки, интересно до чертиков. Когда часы показывают уже двенадцать, а тот паренек так и не выходит, обходит сцену и идет к инвентарной, где уж точно должно быть все слышно. Захватывает олимпийку, чтобы в случае чего отпереться, что шла на улицу.       Если бы Витька знал, как дорого обойдется выходка с Тимуром, на километр бы не приближался к этому выродку. А лучше бы вообще сразу руки на себя наложил. Издевательство! Бред! И он на все это все согласился сам, самолично. Хвост поджал и удрал, как сволочь, самая настоящая. Как ему было противно последний год от самого себя. Противно! И сейчас противно, когда предлагает племянницу Волкова похитить, чтоб того выманить. Чего бы еще дурнее придумал, раз так жить хочет. И ведь вину чувствует. Самое необычное в этой ситуации. Выходит, тихо закрывая дверь, нос к носом с какой-то девкой, случайно задевая ту плечом.       — Ты че больная? Под ноги смотри! — оборачивается.       — Сам смотри! — фыркает и убегает в глубь ресторана.       Как перепугалась Ксюха, когда эта дверь открылась, она не сможет описать. Подумалось, что сердце точно, как у зайца, в пятки бухнулось. Черта с два, рабочий день закончен, а нервы уже ходуном ходят, если совсем с ума не сошли, вслед за ней самой. Нащупывает сигареты во внутреннем кармане. Черт с ним с авансом, черт с ней с работой. Бежать нахрен отсюда надо. Кутается в олимпийку и чешет домой, что сил есть домой. На улице прохладно, уже почти по осеннему. Что делать то, когда вокруг такое безобразие? Наверное, плыть дальше по течению и хотя бы не сопротивляться. Ведь, известно, что сделают с тем, кто сопротивляется. В лес, могилу копать. Отличный вариант, замечательный!       Этой ночью темно почему-то до жути. На улице то ведь почти не души, что пугает еще сильнее. Кажется, выскочит и придушит ее к чертовой матери, или зарежет, как утрешнею девчонку. И кортеж сегодня аж два раза был. Может и вправду знак?       Пока машина перед ней прямо не останавливается. Вот здесь, лес вдруг начинает казаться уже не сном, а вполне исполнимой реальностью. А расправа над блондинкой, такой же близкой, как и сама черная машина перед ней. Та кажется такой огромной и страшной, что по спине мурашки бегут не то что табором, скорее всей стаей, как птицы осенью на юг.       — Я же тебе сказал свидимся, значит, свидимся.       Отлично. Замечательно!       Где-то в глубине у Кольцевой просыпается странное желание не давать себя в обиду. Но садиться в машину, Мерседес наверное самый настоящий, и закрывает за собой дверь. Сама. Удивительно, идет на свою смерть сама, даже не боится особо. Но это только снаружи. На деле же пальцы тряслись, как не должны они трястись у любого порядочного медика. Машина двигается. Возили ее так, когда за долги Ромкины пугали. Успокаивает сама себя, что мол, не за что ее сейчас трясти. И если этот Журавлев сам сказал, что они какая-то там родня, то зачем ее убивать, верно?       Да черт его знает. Может и есть за что. Разве такие деловые не найдут за что зацепиться? Еще как найдут!       — Предложение у меня к тебе есть крайне деловое, — начинает Журавлев, — Ты же в ресторане уже около месяца играешь?       Ксюша кивает.       — Ну вот смотри, в твоих интересах сейчас сказать, видела ты что-то такое, что — тянет гласную, а затем ударяет пальцем по висящему брелку под зеркалом, — Могло бы меня впечатлить.       — Ты бы еще конкретнее спросил, — язвит. Сама не понимает, зачем зубы скалит.       — Ну там, дорогие покупки, отмечать что-то собрался, — дергается, благо в машине они только вдвоем.       — Откуда я знаю, ты бы еще спросил кого он трахает, честное слово!       Нет, Ксюша все прекрасно знает, слышала. Видимо, Алик что-то явно понимал, когда предложил ей в ресторан устроиться и точно так же говорить, что происходит. А не по той ли самой же причине? Нет, бред какой-то, он то ведь просто предложил, а этот уже в заложники взять готов, лишь бы свое выбить. Вот и думай, за кого и что. Еще бы понимать все стороны этой непонятной игры. Понимать хотя бы, что за это будет. А то сейчас, она просто куклой себя чувствует.       — А че ты врешь-то?       Машина останавливается. Кольцова глядит в окно, замечая родительскую многоэтажку. Ладно, хотя бы не на Лесную привез, уже проблем меньше. Сжимает губы в тонкую линию, обдумывая все за и против. А что ей за это будет, если она не скажет? Да, плевать она хотела, какая у нее там родня есть, этого то она впервые видит, даже представиться не соизволил. В темноте светиться только магнитола и скоростная панель, да фонарь под подъездом.       — Значит смотри, ты сейчас говоришь, что ты знаешь и тогда мы сыграем в выиграл-выиграл, — Ксения оборачивается в его сторону.       — А если нет?       — А если нет, тебя в любом случае в этом ресторане по рукам пустят, так что сама думай, — Ксюха снова глаза вытаращивает.       Достает сигареты. Дорогущие сигареты, та сразу замечает. Что значит по рукам пустят? Уж не поэтому ли к ней Пашка с какими-то советами пристал? Интересный расклад выходит. От такого расклада в горле ком селится. Ладно, понимает она какой расклад, но отчего-то узнать подробнее все-таки хочется.       — В каком смысле по рукам?       — А в каком смысле тебе девчонку в морг сегодня привезли, не знаешь?       У Кольцовой глаза на лоб лезут. Про Девчонку то он откуда знает? Точно бред какой-то. Ну девчонка и девчонка, мало что-ли криминальных трупов привозят? Может быть тогда поэтому эти кавказцы в морг и заезжали? Не в тех двух трупах было дело, а в девчонке? Трупы то их подобных, а девчонка русская была. В каком-то странном ритме заплясали у нее мысли в голове, что начинало, аж в холод бросать. Тянется к своим сигаретам. Тремор с самого утра не отпускает. Да и как с такой бредятиной в жизни он отпустит?       — Знаю, — выдыхает дым, — Но ты тоже пойми, мне в Туле еще жить, с ходу все слухи тебе говорить, ну… Боязно, наверное, — Говорит она.       — Так я тебя и не прошу тебя стучать, слухами намекни.       — Ну вообще, завод они приватизируют, давно уж как-то они про это говорят, — тот кидает бычок в окно, — А так, между усобные бои, я сама в них ни черта не понимаю, — И тоже кидает бычок в окно.       — Этого хватит, — довольно ухмыляется он, — Я Родя кстати, — наконец представляется он.       — Ну я пойду тогда, — дергается к двери она. Открыть не получается, тот тянет руку, с легкостью открывая дверь.       — Свидимся, — коротко бросает Родион.       Ксюха бежит в подъезд, поднимается до второго этажа, глядя в окно. С одной стороны это и вправду хорошо, найти сложнее. В этом плане на Лесной безопаснее. Но все заворачивается, как-то чересчур сумбурно, что Кольцова даже отследить не может. Глядит в окно. Когда машина уезжает со двора, выходит из подъезда. Родителей будить не будет, смысла нет. До Лесной сейчас идти не мало. Но куда деваться. Какой-то страх начинает селиться в закромах ее души. Да такой, что даже плеер включать не охота. Быстрым шагом, ссутулившись, она доходит до дома. На улицах ни души, лишь редко проезжающие машины.       Грустно от мысли, что вечернего перекура не будет. Выкуривая последнею сигарету, уже просто хочется спать. Идет к подъезду, откидывая бычок, не имя никакой надежды на сегодня. Да какой сегодня, на завтра вряд-ли она вообще имеется. Тень около подъезда напоминает силует. Почему они лампочку вкрутить не могут, когда такая темень? Коленку стреляет от таких пробежек, что невольно подхрамывает. Обидно, весь день держалась, а сейчас снова. Ищет в куртке ключи, пока не вздрагивает от голоса около подъезда. Точно заикой станет!       — А я уж думал тебя Бесо сожрал, — Кольцова вздыхает.       Алик, как обычно издевается. Но возможно, где-то в глубине души, он и вправду переживал что с таким источником информации может что-то случится. Но это Ксюха додумала, пусть на деле была все-таки права. Волков и вправду перепугался, что всю эту задумку могли расколоть. Да и за Ксюшу вдруг снова обидно стало, что пользуется в открытую. Бесит. Бесит, когда это снова приходит на мысль. Это было просто необходимо ее использовать, почему ему жалко? Алик ненавидел жалость, как и к себе, так и к другим. В армии он это за характер считал, война все-таки. А сейчас? Сейчас тоже война, просто не настолько активная, но не менее кровавая.       — Хватит со своим Бесо, надоели, честное слово, — вздыхая, садится на подъездные ступеньки, — Приходил снова тот индюк, который орал тогда, что ты вернулась, — кидает обратно ключи в карман.       — И?       — У тебя есть сигареты? — нервно спрашивает Ксюха.       — Явой не подавишься? — Волков тянет пачку, на что Ксюха довольно берет ее.       — Не подавлюсь, — закуривает в очередной раз, обдумывая, говорить ли о долгах или же это уже другая история, — Ну в общем, пришел он, стал утверждать, что на этот раз ты сам придешь.       Алик задумчиво отворачивается, отходя к другому краю. Что значит сам? Точно валить к чертям собачьим надо. Хотел же чтобы жертв было меньше с самого начала. Предложил ему валить далеко и надолго, как у него не вышло. Не свалил. А сейчас, когда наворотил кучу дерьма, выплыть из него не может и его самого туда тянет, все равно за умного скосить пытается. Лучше бы застрелился уже, ей богу. Но живой, ходит себе довольный, женился блин. А его Эльзу он и убил. Его Эльзу! Давит фильтр в бетонную стену. Нет, Витька все равно придушить хотелось. Показать, как самому Алику больно было. Доказать это. Да только, что ему доказать больше? Все равно не поймет, за собственные потроха больше греется.       Б-е-с-п-о-л-е-з-н-о.       — И все? — как-то безучастно спрашивает Волков.       — Ну да, — Кольцова все-таки решила умолчать о странных покатушках на Мерседесе. Точно тогда за дуру совсем посчитает и не поверит, — Ну ладно, я пойду, — пугливо кидает сигарету и бежит в подъезд.       И Волков даже останавливать не будет. Ему бы самому сейчас было бы хорошо удрать и не составлять никому проблем. Надоела эта роль последнего героя. Никакой он не герой, а такой же трус, как и Витька, раз до сих по не отважился его убить. Почему не отважился? Потому что поступать, как он, Алик не хотел. Но все-таки что-то играет в нем. Хватает Кольцову за руку. Крепко, что наверное синяк остаться может.       — Да постой ты, давай еще перекурим.       Зачем он это делает сам не знает. Словно ухватиться хоть за что-то хочется и Кольцова под эту роль прекрасно подходит. Внутри аж ходуном ходит. Держит открытую пачку, чтобы Кольцова сама взяла сигарету. Пальцы у нее красивые до жути. В темноте, аккуратно тянет сигарету, словно боится чего-то. Свет от зажигалки озаряет и лицо, и шрам. Ксюха глядит боязно, глаза и без того большие, кажутся еще больше. Сам почему-то не закуривает, стоит смотрит, точно больной. Даже отрицать не будет, что на голову больной. Кольцова же все стоит, сама сдвинуться не может. Странное положение.       — А ты че тогда не куришь? — вдруг спрашивает Ксюша.       А че он не курит то? Приходит в себя, хватается, закуривает отворачивается. «И че ты на нее пялишься?» — Сам себя спрашивает и сам ответить не может, кроме, как захотелось. Странно. Почему вот так стоять в полночь, когда фонари уже погасли и светит только луна, так хорошо? Дым сигарет плывет мимо путаясь в Ксюхиных волосах. Наверное, какие-то особые чувства у него к Кольцовой, раз прекраснее всего вот так вот стоять.       — Ты в морг идешь завтра?       — Неа.       И снова молчание.       — Хорошо, что не идешь, постоим подольше.       Ксюха глянула на него с полным непониманием на лице. Зачем он остаться просит? Ксюша не понимает. Опускает глаза вниз. Слишком уж тяжелый у него взгляд, чтобы глядеть в ответ. Или смущается откровенно, понять не может. Только тонкая линия света из подъезда тянется, падая на ее кеды и куда-то дальше в темноту. Сигарета кончается и валиться из рук. Хочет обернуться и пойти в подъезд, но снова чувствует ладонь на локте.       — Свалишься, решетку еще утром на металлолом утащили.       И вправду, под ногами дыра в бетонном полу. Еще бы шаг и вправду бы свалилась.       — Спасибо.       — Пожалуйста.       Отпускает, после чего Ксюха убегает от него, как от огня. И наверное, это и правильно. Нечего ей с ним находиться, а то кончит еще, как Эльза, жалко ему Ксюху. Слышит хлопок двери и сам возвращается в квартиру. Жалко, а делать не знает, что, хоть в петлю лезь.       Лучше бы действительно в сердце выстрелил тогда.