Часть 3

БИ-2 — Волки       Красное свидетельство из музыкалки напоминает Ксюхе о ее детстве, когда проще почему-то не было. Сейчас есть куда уйти, а тогда даже от родителей наверное не сбежать. Да и плевать. Забрала молча утром из родительской квартиры это свидетельство и пошла сразу в ресторан, куда ее Алик отправил. Следить за тем, что будет происходить внутри. Отлично! Она теперь и шпион еще? Не думала она, что и таким успеет позаниматься. Видимо, жизнь считает иначе.       Разнообразие профессий в ее жизни было велико, особенно сейчас, когда практически за один год она успела косвенно продать наркоту, устроится в морг и теперь в середине лето, она все это решила закончить кабацкой певичкой. Радовало то, что знакомых богатых среди родни не было и ее снова не выставят, как позорище. Конечно, если Дашка из Москвы со своим кавалером не приедет, тогда ее никто и не увидит и не узнает, что она работает теперь так.       Только пока ее не взяли. Сидит и ждет, когда ее пригласят на прослушивание. В руках несколько листков с нотами. На кой черт она их взяла, сама не понимает. Алик вообще говорил брать все, когда потрошил с ней квартиру родителей в поисках свидетельства. Взяла только эти, но думает и они не пригодятся. Платье раздражает, но понимает, что на такую подработку явно придется носить его постоянно. Ну и ладно. Если расходы покроют ношение этого противного платья, то она будет его носить.       Когда ее просят пройти дальше, по спине бегут мурашки. Сжимает папку и идет вперед за двумя амбалами. Ох уж эти шкафоподобные ценители музыки! Самой смешно, что играть-то она будет для них. И хозяин у них наверняка такой же. Нерусский. Ресторан-то ведь и называется «Кавказ» Само за себя говорит. Боится, но Ксюша старается держаться уверенно. Красное свидетельство по классу фортепиано и гитары, разве не дает уверенности в том, что она умеет играть?       Заходит и взгляд падает на пианино в углу. Старое фортепиано «Заря». В ее детстве было похожее. Их главного она заметила сразу. Сидел в середине и кивнув головой, он, как бы дал знак, чтобы Кольцову заводили в кабинет. Стоит, хлопает глазами, держа в руках папку. Как документы в приемную комиссию относит. Помялась, предложили сесть на стул перед.       — Ну показывай, — презрительно смотрит он.       — Я сяду за инструмент? — Ксюха откровенно боится. Тот ведет рукой и она садится за фортепиано.       Открывает крышку, кладет ноты, но все равно отчего то ненадолго замирает. Чувствует прожигающие взгляды в спину. Зачем она на все это согласилась? Так помочь что-ли хотела?       — Играй, — слышит она.       В голове, Ксюша не помнит ничего. Помнят только пальцы. Давят на нужные клавиши. В голове шум, а руки помнят. Помнят каждую клавишу, на которую она давила почти десять лет назад. Странно, что после такого перерыва она вообще что-то помнит. Но помнит. Это льстит Кольцовой, как и красные корочки, которые она так и не показала. А надо ли? Впечатление складывалось о ней довольно высокое.       Спустя столько людей, прошедших через Бесо, ему наконец попадается то, что он хотел бы в идеале видеть на роли музыканта в ресторане. Хорошо играет девчонка. Даже ни разу не запинается, явно что-то заканчивала с музыкой связанное. А может вообще в консерватории учится, кто их девчонок знает? И главное мелодично так, чарует. И все хорошо, душевно играет. А когда заканчивает, ладошки на коленки кладет, все прям по правилам.       — А Мурку могешь? — на ломанном русском говорит один из амбалов, стоящих рядом с пианино.       — Могу.       И послушно начинает играть. В голове этот план, кажется Ксюхе просто гениальным. Услужливо выполнять все, что просят. Тогда-то уж точно в доверие вотрется. И Алику поможет, и денег заработает. Тянет так жалостливо припев, будто бы она и есть эта Мурка. Сама себе не верит. Пальцы начинают дрожать, когда в небольшую комнату вламывается паренек. А еще больше страха селится внутри, когда тот начинает говорить. Говорят про непойми что. Про каких-то Афганцев. Из Афганистана уже пять лет, как войска вывели, а они все про него. И что вернулся кто-то.       Или не в Афгане дело?       Но играет. Играет, будто бы и не слышит ничего. Правильно ей говорили, отмолчишься, как в кустах отсидишься. Жаль, это не всегда работает. Особенно, когда у тебя за спиной человека зарезали. Пальцы бегают по клавишам, а сама Ксюха сквозь землю провалиться готова. Когда человека сзади добивают, этот забежавший паренек обратно убегает. Самый главный встает, бросает что-то не по-русски своим приятелям шкафам.       — Ты принята, кстати, — спокойно говорит их главный, — Пойдем покажу, где играть будешь.       Говорит так, как будто бы ничего и не было. Сказать, что Ксюша в шоке — ничего не сказать. А Бесо именно такой музыкант и нужен был. Ни на что нереагирующий. И на гитаре, как выясняется позже, девчонка тоже может играть. Ноты только просит, а это уже не самая великая проблема. Хорошо играет, ему очень даже нравится. Завтра идет на первую смену, а там уже как пойдет. Подает гитару, а девчонка ловко сжимает гриф, перебирая струны.       «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались»       — Вы скажите, что играть, — робко тянет Ксюша, — То и буду играть, — Гитара лежит на коленках.       — Скажем, скажем, — она поднимается, — Завтра приходи, разберемся.       Этот главный явно торопился выгнать Ксюху. Это ей точно запоминается. Особенно запоминается пятно на полу, которое ей учтиво так помогают перешагнуть. Только когда выходит Ксюха, кажется, с ума готова сойти. Если такое будет происходить каждый день, то даже Ромкин притон сказкой покажется. А что сейчас делать, все равно придется работать. Обещала ведь. И Алик ведь обещал, что нормально все будет. Наобещал блин.В конце концов сорвется на бег. Потому что страшно.       А кто бы не испугался?       Даже не отдышавшись, забегает в подъезд, дергает дверь. Эмоции, конечно, незабываемые, а потому и хочется выговорить все это. Только дверь то закрыта. Злится. Стоит с пол секунды, засовывает руки в карманы олимпийки и выбегает наружу. Закуривает и идет в сторону гаражей. Если Алика нет в квартире, значит он будет там, в гараже. Идет быстрым шагом, сталкиваясь с кем-то около подъезда. И паренек почему-то кажется знакомым. Закуривает на ходу и прямой наводкой идет к гаражам.       Волков отчего-то же проникается любовью к своему мотоциклу. Он, словно последнее воспоминание о вполне радостном отрезке жизни. Закончив малый ремонт, все-таки за его отсутствие за ним не так следили, Алик потирал тряпкой фонарь. За Ксюху даже душа не болит. Отчетливо чувствует, что и сама справится со своей задачей сможет. Да и что может случится в первый день, к тому же на пробах? Максимум, кофе без сахара принесут.       Пусть направляет свой комплекс спасателя в мирное русло и на пользу общества. А наслушавшись от парней, какие черти туда приходили, то тогда Ксюша просто мировая звезда, по сравнению с ними. Ее приставучесть раздражает. Говоря на чистоту, он пытался от нее избавится таким способом. Слышит шаги по дороге. Они, словно эхо, раздаются по гаражному кооперативу. Кольцову он запомнил по шагам. И по запаху сигарет, потому что Эльза курила те же.       — А ты че пришла так рано? — даже не оборачивается.       — Ты куда меня засунул, а? — истерично, чуть не крича говорит Ксюха, — Это че за убежище сицилийской мафии?       — Ты че фильмов пересмотрела? — хрипло бросает он.       Бросает тряпку, идет к дверям гаража, закрывает их и только тогда глядит на девчонку. Перепуганная, взъерошенная вся, будто бы марафон или забег бежала. Явно произошло что-то. Подходит, дает сигарету, вроде как для того, чтобы успокоить Ксюху и закуривают с одной зажигалки. А сам отходит и садится не то на софу, не то на диван. Сравнение жителей Кавказа с Итальянской мафией смешит. Ксюха вообще смешная, когда злиться.       — Ну говори.       А что ей говорить? Слов даже подобрать не может. Сейчас до нее вроде доходит все то, что случилось, а потому страшно становится с новой силой. А если ее также кокнут, как и того нерусского шкафа?       — Я пришла, — выдыхает дым, — А там, прискакал какой-то парень, — руки дрожали, как осиновый лист, — Потом про какого-то воскресшего Алика Афганца стали говорить…       Волков уронит сигарету на бетонный пол. Он и сам такого не ожидал. Поднимается, нервно отходит в другой угол гаража. Конечно, уже все наверняка в курсе, что он вдруг воскрес. Но ведь, Ксюха не поэтому вся перепуганная.       — Потом, на своем разорались, — Ксюха тяжело вздохнет и натянет рукава олимпийки на ладони, — И главный их…       — Бесо.       — Да, — кивает та, — Короче, зарезал одного из своих и отправил этого прискакавшего разбираться…       Алик перебивает.       — А ты что?       — А я играю.       Играет. Рядом с ней человека убивают, а она играет! Его это смешит, но еще больше удивляет, что там Ксюха не дернулась вообще. Подойдет, обхватит за плечо, потреплет за предплечье, пока Ксюха так и стоит ошарашенной. Сама пугается, что Алик хоть грамм теплого отношения проявляет. Не дергается, стоит, как солдатик, руки по швам, глаза вперед.       — Ладно, молодец, — а Ксюша только губы кусает, — Тебя взяли хоть?       — Взяли конечно, — хмыкает та, — Этот даже обрадовался.       Еще бы не обрадовался. У нее тут и красное свидетельство и два инструмента. Золото — а не музыкант. Особенно в их глуши. Расклад хороший, только в ситуации с Ксюхой. На деле же проблем куча вырисовывается. Особенно с Витей. Потому что судя по разговору, это он был. Так и хочется заверещать, какая же он крыса, но понимает, что дело не только в нем. Слишком много чего закрутилось, что сейчас и не раскрутишь. Интересно, Витек то понимает, куда ввязался?       — Ну, я пошла? — мнется Ксюха.       — Не, меня подожди, — обходя еще раз мотоцикл, говорит Алик.       И ждет. То ли лежит, то ли сидит на софе, разглядывая такой же корявый бетонный потолок с одинокой желтой лампочкой. Алику кажется, что Ксюха через чур исполнительная. Бесит, но сейчас ему это даже на руку, хоть и понимает, что в наглую пользуется девчонкой. Хотя, Ксюша ведь не против, значит, все идет по плану. Заменяет топливные шланги уже почти на автомате. За то время, пока его не было, они уже иссохлись. Его не было. Да, наверное, его и до сих пор. Такой, труп на ножках.       Потому что внутри пусто до боли. Потому что часть Алика умерла тогда, когда в него выстрелил Витя. Пора бы отрезать прошлую жизнь, как пораженный участок тела. Но, это так не работает. Прошлое всегда будет тащится за ним. Особенно, после осознания того, сколько случилось из-за него. В себя происходит после скрипа софы и понимания, что Ксюха еще тут сидит и все-таки ждет. Спасла, но не поможет выбраться из этого. Потому что это война только Алика. Уж точно не Ксюхина.       Ксюха пропащая. И это понимает не только Алик, но и она сама. Чуть не зарезали, чуть не застрелили, чуть не посадили. Да что это за «чуть», которое руководит ее жизнью? Иногда даже хочется, чтобы это чуть все-таки случилось. И Волкову хочется. Ведь, конец все-таки наступил. Только, что после этого конца делать? Искать конец конца?       Или справедливость искать?       И все-таки, правда довольно хитрая штука. Штука, которая может сработать, а может и нет. Прямо как химиотерапия. С такими же горькими последствиями для организма. Но если бы не было правды, было бы что-то сильнее чем она и слабже одновременно? Поможет она сейчас или сделает только хуже? Только куда уж хуже…       — Все, подъем.       Пока Ксюха лежала вверх головой, шрам был заметен чуть больше. Такой же противный, так и хочется стереть к чертовой матери. Кольцова не встает. Даже не поворачивается, когда Алик на другой конец садится и сигарету закуривает. А потом поднимается, перехватывает сигарету, удивленная от своих же мыслей. Ей нужно было соотнести один и тот же ли Алик перед ней, про которого она слышала сегодня. А что если тот же? Для Ксюши все равно ничего не поменяется. Афганец и Афганец. Хоть Африканец, хотя что на одного, что на другого Алик смутно похож.       — А ты че и есть Алик Афганец?       Волкову смешно. Забирает сигарету, которую он курит уже на пару. Не похоже, что Ксюха пугается или удивляется. Скорее монотонно так, словно он под следствием. А Кольцовой просто знать хочется насколько все далеко зайдет.       — А че страшно?       Нет, Ксюхе не страшно совсем. Ей и не было страшно, когда ее московская братва решила отмазывать, особенно когда их главный в камеру к ней зашел. Скорее по факту хочется узнать за что и кто. А страшно ли ей? Когда терять нечего, вообще ничего не страшно. Еще бы ей говорило о чем то, что он Афганец.       — Да нет.       — А че спрашиваешь тогда?       Ну спросила и спросила, как будто ей это знать не нужно. Она ведь шпионит на него можно сказать, а Алик так и не говорит зачем, для чего и почему. Мол, так проще, спросить с нее будет нечего, да и безопаснее. Наверное. Да от кого ты ее спасать собираешься, если от себя и надо спасать? Грубит, откровенно так. А Ксюха терпит. Оттого то больной и считает. Ждет наверное, насколько крепкие нервы у Кольцовой. А они у нее крепче некуда выясняется. Потому что после этой фразы она молчит уже с минут пять.       Или же с точностью наоборот.       Потому что Ксюху хер поймешь, молчит весь все время. А в тихом омуте, как говорится, черти водятся. И почему-то в том, что у Ксюхи в глазах чертики играются он не сомневается. Даже бесит, что она на его колкости не реагирует. Хоть бы послала, что-ли? Ведь, так вообще не понятно о чем она думает. Вдруг, она там свое вообще выводит, а не то, что надо ему. Хотя, откуда ей знать, что надо Алику, он ее чисто перед фактом поставил, а не точно план составил.       «А парням ты всегда четкий план давал!»       — И что ты молчишь?       — Я думаю.       Думает она! Индюк тоже думал, в суп попал.       — И что даже сказать ничего не хочешь?       — А че тебе сказать, все равно бурчишь, ворчишь, — поднимает пачку, — На, успокойся, вздохни, — раскуривает ему сигарету и подает, — Нервные клетки не восстанавливаются, а у неврастеников тем более!       Ксюха взбодрить, конечно, может. У нее к этому талант оказывается просто внеземной. Стоит такая, по головке гладит, пока все это говорит. А потом уходит в противоположный угол гаража, словно за фразу эту получить боится. Дерганная какая-то и трусиха до кучи. Правда что-ли думает, что он ее тронуть может?       — Дергаешься пока только ты, — Специально говорит Алик.       А она и вправду психует. Кольцова походит стоит около Алика, собирается что-то сказать, но тот перехватывает ее руку, выворачивая к себе предплечье. Олимпийку то она сняла, рядом с ним на софе валяется. До этого у нее всегда руки прикрытые были. А тут на предплечье еще один шрам. Интересно ведь. Только Ксюха пугается еще больше. Вырывает руку и снова накидывает олимпийку на плечи. На этот шрам она явно реагирует уже гораздо хуже, чем на шее. Еще бы, это же от пули шрам, Волков сразу замечает его, у самого таких несколько. Только Ксюха то где пулю попала? Она же вроде медик, а не мент, чтоб пули ловить.       — Это откуда у тебя?       — Тебе то какое дело? — снова до жути тихо говорит она, — Так, боевые шрамы.       — А я смотрю ты прямо солдат, да?       — Да че ты пристал к моим шрамам? — наконец фыркает она. Вот она — болевая точка! Но вдруг садится рядом и снова скидывает олимпийку, — Расскажу, если и ты расскажешь!       — Да базару нет, — тянет Алик, — Ты первая.       Шантажистка оказывается Ксюха. Но Алику не жалко. В конце концов, шрамы — это наверное первое что их смогло объединить. А про свои ему даже что-то вроде гордости рассказать, не за падло, так сказать, особенно пред Ксюхой, на которой выясняется куча таких же шрамов.       — Этот на руке, — трет предплечье она, — Под наркотой, один деловой пострелял, — говорит так, словно в этом ничего такого, — Он в коленку еще попал, — тычет она.       Для Алика это звучит слишком. То, что Ксюха имела дело с наркотой удивляет. Он ведь думал, она вся такая хорошая девочка, внуча Демидовская, училась наверное себе в Мединституте, а сюда вся деловая приехала. Что-то мерзкое проскакивает после такого. Своеобразный допрос выходит. Но Ксюху жалко, вот просто жалко. Все-таки, не то, куда бы ей нужно было заходить. Может поэтому Алик и решил, что в ресторане Бесо от нее пользы больше будет?       — А этот?       — Это за долги этого делового чуть поцарапали, — отмахивается Ксюха, когда Алик по-свойски поднимает подбородок, — А ты чего?       — Ну, у меня все скучнее, — усмехается Алик, — Большая часть с Афгана…       — А, ты поэтому, да?.. — хотела Ксюха спросить про прозвище, на что Волков уже кивнул, продолжая говорить.       — Да, — говорить про это не особо и охота, но Ксюхе хватает факта, — По коленям отец родной стрелял…       А Алик отчего-то улыбается от воспоминаний об отце и той ситуации. Наверное, потому что сейчас все по другому. Нету отца, и Эльзы нету. Всех, кого любил нету. Сеструха есть, но она никогда с ним особо и не разглагольствовала. И Санек. Смешной такой. Но и у него своя жизнь. Не надо ему своим присутствием все портить. Вообще больше ни с кем сближаться не хочет. Только жизнь портить. Но ситуация с Ксюхой удивляет. Понятно же, кого она имела в виду, оттого то и какое-то неуважение к ее кавалеру сразу просыпается. Да какое неуважение, самому бы выстрелил кто-нибудь. Но Ксюха говорит так спокойно об этом, словно того и не было.       — Больно наверное?       — А тебе?       Больно. Вообще, больнее всего было, когда она поняла, что Ромка тоже употребляет, а пули по сравнению с этим кажутся цветочками. Кольцова реагирует на это так, словно ничего и не было. Было и было. Все равно ничего не поменяешь. Главное, не вернуться к этому. А с остальным она разберется. Табу на Москву. Больше не под каким предлогом. Никогда.       — Больно, но когда резали, больнее.       — Когда зашивают еще больнее, — отбрасывает фильтр тот.       Ксюша улыбнется так по детски, пока у Алика так и не будет укладываться в голове все сказанное. Этот ее индивидум тоже раздражает. Не, с Эльзой было все тоже не всегда гладко, но стрелять в нее у него бы рука не поднялась. Видимо от того и раздражает. Но не сказать, что Ксюху это беспокоило. Волкову вообще почему-то кажется, что ее трудно вывести. Но может быть именно поэтому она и решила тогда помочь ему? Всю жизнь к каким-то отбросам тянет?       Почему ей Демид родительских пиздюлей не пропишет, знает ведь наверняка все. Но Алик наверное и сам понимает, что уговорить ту делать обратное непосильно. А он все равно один и помощь ему нужна. Одному с таким не справится. А с Ксюхой можно попробовать. Но все равно, даже обдумав Алику казалось это не справедливым. Да и толку-то думать, если смысл не меняется.       — А что ты от Бесо добиться хочешь?       — Ничего, — врет Алик, — Просто помоги и все.       Потому что правды, как и справедливости, ищут только дураки и безумцы.

***

      Ксюша заглянет в заляпанное зеркало над раковиной, глядя на свой уже побелевший шрам. Проведет пальцами, ощущая выпуклость кожи. Противно. Отвернется от зеркала. Уродина самая настоящая. Именно ей Ксюха себя и считает. Поправит сумку и выйдет из морга. И так то красоткой никогда не была, а теперь этот шрам. Еще и подхрамывает на правую ногу. Кого винить, Ксюха не знает. Толи себя, толи Ромку, который был причастен к этому.       Домой заходить не будет, сразу пойдет в «Кавказ», который и без того не внушает ей доверия. Как бы Кольцова не пыталась разговорить Алика на эту тему — не выходило. Ведь, «Кавказ» кишит всеми этими «понаехавшими». И может быть, если бы не шрам, она бы боялась их меньше. Но, судя по всему, боятся она будет их только больше. Стоит и курит чуть поодаль от входа. Наушники висят на шее. На руке, вместо привычных розовых «Касио» висит механическая «Победа».       Радует, что дресс код оказался никому не нужен, пусть и на второй день. Отбросит фильтр от сигареты, запихнет плеер под свитер за пояс джинс и пойдет во внутрь. Играть сегодня все равно придется почти до девяти. Будет что-то вроде встречи. Весь зал выкупили, а Ксюха будет играть не простому народу, а этому «новому российскому обществу». Те, кажутся Ксюше до ужаса противными и приблатненными. Радует, что к ней не пристают и не том спасибо.       Подождет еще с двадцать минут до пяти, а потом поднимется на низенькую сцену, сядет на стул, поставит ногу на табуретку и будет играть разученный романс. С музыкой всегда было легче не думать о плохом, пусть этим плохим она буквально кишит. Воздух стоит странный, пахнущий алкоголем и потом. Разглядывает этих мужиков, пытаясь хоть чуть-чуть понять зачем и для чего они здесь. Судя по всему забили стрелку.       С одной стороны, Ксюхе вообще фиолетово, хоть перед ней мертвецы из морга сидеть будут, главное платили бы. К тому же, сказали, чтобы та брала деньги за игру по их желанию. Это ей сказала сделать официантка Рая, которая так же бегала с подносами этим откровенным бандитам. Да и самодеятельность не большая, чуть что Ксюха вернет эти деньги. Сильнее сейчас тревожило то, что происходит на самом деле, ведь добиться внятного ответа от Алика не выходит, а быть заложником ситуации такое себе удовольствие.       И все будет хорошо, до того момента, пока не начнется обыкновенная пьяная драка.       Ближе к восьми, раздухаренные водкой гости, а их было около тридцати мужиков, уже полезли в рукопашную. И ладно бы они стали стрелять, в дело шли кулаки и все, что лезло под руку. Таким образом, мимо Ксюхиной головы пролетело за десять минут: две бутылки водки Столичная, причем полных, шесть тарелок, бутылка ликера «Амаретто», на этот раз пустая и даже ножик. Ей ведь, как официанту, со своего рабочего места не уйти.       Прижалась к одной из колон с гитарой в руке, пока в зале стоит дикий шум и грохот. Куда бежать, если из всего ресторана, она была только в зале, в туалете и в кабинете у Бесо? Выбор у Ксюхи маленький. Она залетает в кабинет, прижимая к себе. Едва она там появляется, в кабинете наступает леденящая тишина. Несколько шкафов нерусской наружности смотрят так, что Кольцова хочет вернуться в драку, но уже к русским, чтобы хотя бы понимать, что они там орут.       — Ты че пришла? — Спрашивает Бесо, пока эти шкафы еще так же сидят.       — Я конечно дико извиняюсь, — Жмет гитару к себе, — Но там таво… — Лицо у нее становится еще более испуганным, — Драка там, — Говорит Дрожащим голосом Ксюша, — Я играла бы дальше, но мимо меня весь фуршет летит уже, вы поймите!       — Ты че тут рамсы нам путаешь, иди откуда пришла!       И наверное Ксюхе бы действительно бы пришлось идти в зал, если бы пьяная толпа каким-то образом не ударила чем-то в дверь, а в зале не послышались выстрелы. И если это только сходка то, что будет на свадьбах? Она ведь, как известно без драки плоха. Страшно. Ксюхе страшно, а особенно страшно, когда это все разгонять начинают. Разгоняют так, что даже Кольцовой достается. А потом всем персоналом сидят в зале, выслушивая убытки, а так же выговоры, которые, кажется, получили все. Кроме Ксюхи.       Всех выгоняют, а ее просят остаться. Стоит уже около кабинета, как в первый раз, а когда заходит с гитарой, становится отчего-то не по себе. То ли от Бесо, за которым она по логике всех вещей должна шпионить. А если ее спалят? Почему-то есть отчетливое утверждение, что не спалят. Да и чего ей бояться? Ей ничего не страшно, на самом деле. А все потому, что терять нечего. И Алику терять нечего, поэтому он и строит свою игру, которую Ксюха отчетливо чувствовала, но не понимала конкретики.       — Ну, твой вариант развития этих событий? — спрашивает ее Бесо.       — Не поделили они что-то, — говорит Ксюша, — Как я слышала, сделка у них какая-то должна была быть, но… — тянет она, под взглядом опять же тех четырех шкафов, — Не договорились они, короче.       — Отлично, — улыбается он, словно ему эта драка на руку только была, — Держи гонорар, певичка.       Певичка из его рта звучит хуже, чем та же проститутка. Несколько долларовых купюр лежат перед Ксюхой. Брать только совсем не хочется, даже учитывая, что холодильник пустой. Ломается, она откровенно ломается между своим обещанием Алику и тем, чтобы бросить все это к чертовой матери. Потому что она не шлюха, а даже если шлюха, не надо к ней так относится. Чувствует какую-то пренебрежительность, отчего-то даже льстивую. Мерзко.       Хватает купюры, оставляет в углу гитару и уходит прочь из ресторана. Кто-кто, а сегодня он ей точно поперек горла стоит. Даже про завтра не уточняет. Просто хочется пойти прочь. И претензии к Алику предъявить, мол какого лешего вообще все это происходит. Бежит по темным улицам. Часы показывают уже почти одиннадцать. Как ей все это аргументировать? Никак. Даже теперь перед этим рестораном в итоге обязана. Противно и мерзко.       На первом этаже даже не задерживается, как раньше. Что-то в ней переломалось. Еще раз и снова и по шву. Курить в квартире было нельзя, на балконе тоже. Стоит на лестничной клетке, а не как обычно на улице. Устала, она устала. Почему на нее так много ответственности? Не знает. И сигареты кончаются. Идти все равно никуда не хочется. И дома никто не ждет. Просто одна, как в принципе и всегда. Стаскивает кеды, вешает олимпийку на вешалку и скатывается по стене.       Она устала.       Даже двадцати минут просидеть в одиночестве не может. Это и бесит. Звонок в дверь заставляет ее неохотно подняться. Радовал только завтрашний выходной. Поворот замка и…       — Ты спрашивала бы, кто приходит, — ворчит Алик. А кто еще мог придти.       — Да кому я нужна, — бурчит Ксюха, утыкаясь в колени, — А ты че хотел?       Сам не знает, чего хотел. Просто пришел из чувства ответственности, что сам и запихнул Ксюху в ресторан. Да и все-таки узнать надо, что там у Бесо и с горячку не пороть. А то, мало ли…       — Как работа?       — По стандарту, — отмахивается она, — Массовая драка из каких-то лиц бандитской наружности, — Лезет рукой во внутренний карман, — Зато денег дали.       — Че за перцы-то? — присаживается так же на пол, вытягивая больную ногу.       — Да, бандиты какие-то, вникать не хочу, — но, Алик собирается вникать. Ему вообще каждая деталь уже важна, — Приехали, что-то не поделили, рожи набили и уехали, — засмотрится в одну точку, — Вспомнила! С заводом они нашим что-то решали!       Бесо этого она и не говорила. Да и с таким раскладом, что она вообще все, что видит там должна Волкову говорить, Бесо и говорить не надо. Думает, так правильно. Потому что все равно не знает, как правильно.        — Местные думаешь?       — Не, на наших не похожи, — пожимает плечами, — А может и похожи, — Ксюха действительно не знала. Да и кто она, чтобы знать такое?       — Ладно, — поднимается сам и подает руку Ксюше, — Спасибо.       — За что? — удивляется она.       — За работу, — хромает в сторону выхода, — И спрашивай кто за дверью, а то съедят!       Ксюха от чего-то улыбается, смущенно глядя в пол. А может, оно и действительно все не просто так?