Часть 6

      Наутилус Помпилиус — Титаник.       Ночной воздух. Холодный ветер вдруг дунул и Ксюха дернулась от него, как от огня. Черт. Как ей было страшно. Тревога до такой степени одолевала ее, что кажется даже припрятанный коробок с анашой еще с Москвы не смог бы с ней справится. Ей бы на тяжелые транквилизаторы. Тогда может быть и смысл был бы дальше сражаться. Бесо-Бесо. Все крутилось вокруг него и вокруг его гребаного ресторана. И если бы Ксюша знала, как это разрешить, что от нее зависит — она бы это уже сделала. Только у Алика один ответ — «не лезь». Ей богу, ей таких вещей даже Демид не говорил, когда она мелкой в морг шарахалась. Никаких запретов и ни грамма за душой.       — И что теперь? — Ксюха нервничала и суетилась. — Что дальше-то делать?       — Ты можешь не влезать?       — Не влезать? — она вскинула руками, — Ты по самые уши меня затянул, — она вздохнула и обессиленно отошла.       Алик глянул на нее. Ей бы заплакать, а она лишь морду корчит.       — О маме, папе подумай, кто там еще у тебя? — начал вдруг он.       — А чего я? Кому я из них нужна? — обернулась вдруг она. — У меня сестра младшая — вот она молодец. Замуж за бизнесмена, — Ксюша тянула предпоследний слог, так придуриваясь вытягивая букву «е». — А я что? Нагулянная Ксюша. Даже у тебя, у тебя племянник! И ты ему нужен. Не был бы нужен, он бы к тебе не побежал, а ты ему нужен.       — Ага, хороший дядька, ничего не скажешь.       — А что сказать? У меня тоже дядька был, погиб только. Тоже герой, блин.       — И почему же был?       — Духи убили, так же их называли?       — Так. — Алик уткнулся в одну точку. — Подожди, дядя… Он что Демидовский?       — Да, — кивала она, закуривая, — Демид тогда действительно чуть с ума не сошел, мать-то у меня дурная, как сестрица моя. Говорил, что я теперь вместо него теперь. Я тогда в десятом классе была. Хороший был. Может и прав ты был, Демиду я только и осталась нужна.       — Да ладно тебе, как герой погиб.       Герой. Ну да, интернационалист. Кому только всрался весь этот мир? Афганцам? Да плевать они на эту цивилизацию хотели. И ведь не за страну обидно, а за потерянное поколение. Поколение таких молодых мальчиков, их ровесников, которым жить и жить. Вот так и теряется смысл. Все-таки проще и не думать. Все равно война никогда не закончится. Как в советском союзе могли писать лозунги — «за мир», когда в это же время шло это необъявленное мракобесие?       — Тебе-то откуда знать? — его кольнуло, что она ответила с его же манерой. — Это может тогда он герой, а сейчас. Никому эти афганцы не нужны. Да и все мы никому не нужны…       — Я служил там.       — Я помню. — вздохнула она. — Ну, гордись интернациональный герой.       Желания говорить почти до самого подъезда не появилось от слова совсем. Алик думал о своем. Вспоминал снова об Афганистане, о том, каким героем он должен был быть там. И вроде как стал. Только он не герой — он политическая ошибка. Вспоминал первое ранение, морг, за лазаретом — это были не люди, это было мясо. До сих пор на мясо смотреть не может, ком к горлу подступает. К Ксюхе из-за этого проснулось что-то понимающее. Он знал, что теперь Кольцова задумается. Задумается о том, что не такой он уж и хороший, что в Афганистане и людей убивали. Тьфу, можно подумать она и до этого не знала, что он убивал. А за что убивал? За национальный долг. Вот и кавказцы, наверное, за национальный долг его замочить хотят. Бумеранг выходит в зубы залупил.       Ксюха только и вправду знала. Чуйка у нее, как раз-таки, хирургическая была. Не удивилась она тогда. Да и опыт был, когда от морфия отучивать приходилось. Дядька научил. Дядька ее только в этой жизни и любил, наверное. Мать не любила, в обязанности была просто. А он может и любил. Знала она эти гадости Афганские, от него и знала. Как сейчас помнила, пишет — «Кто кроме меня тебе правду скажет? А кому я кроме тебя ее скажу?». Она, наверное, тогда и сломалась в десятом классе. С подружками общаться перестала — растеряла всех. А кто ее горе поймет? Никто не понял. Только Алик сейчас, почти через десять лет понял ее, понял, что такое «интернациональный герой». Никому не нужные герои. Квартиру ведь за подвиги обещали. А сейчас что? В Эльзиной однушке.       — Можно у тебя переночевать? — вдруг гулко спросит он. — Я на полу спать могу.       — Можно.       — И что, не страшно? В вдруг трону?       — Если бы хотел тронуть — тронул бы уже. — тихо ответила она. — Ты не похож на тех, кто трогает. Ты «Братьев Карамазовых» читал? Там Иван все говорил — «зверь, никогда не может быть так жесток, как человек» Так вот кавказцы эти откуда? С гор. Звери! Есть в них что-то страшное, звериное. Нам с тобой не понять, — он вдруг улыбнулся на «нам с тобой». — Вот и они — смесь.       — Кентавры что-ли? — усмехнулся, глядя снизу вверх.       — А может.       Она откроет дверь, запустит. Губы совсем в кровь искусала. Ей тревожно. Тревожно, потому что за это время она поняла, что умирать не хочет. Хочет быть полезной, но не умирать. Хочет ровно с того момента, как ее чуть не убили из-за бывшего. Сейчас, правда, тоже могу. Только тут как-то по-другому. Сложно сказать зачем она делает все это. Вроде и понимает, что докучает, но и слепая уверенность — участие ее сейчас уж очень нужно во всей этой ситуации. Она прошла в глубь квартиры, пока Алик так и стоял, осторожно разглядывая квартиру. Такая же, как и у него. Обставлена чуть по приличнее, а так, ровно такая же. Ксюше же отчего-то так даже спокойней станет. Не одна и уже хорошо. Только она и собственное любопытство, которое казалось всегда плескало из нее.       — А ты траву там курил?       Он почему-то без уточнения поймет про что она.       — Там не курить — с ума сойдешь. Ты же тоже…       — Траву — да, — сглатывая ком, говорила Ксюша, — Дальше испугалась. — она вздохнула, скидывая кеды, а затем и свет включая. — Я трусиха на самом деле. Я знаешь сначала военным хирургом хотела быть, как дядька мой. А потом… Сейчас думаю, может и вправду поехать в горячую точку куда-нибудь? Ну что мне терять в самом деле?       Волков аж в лице поменялся, сигарету опустил.       — Из ума выжила?       — Опять ты начал.       А он только усмехается:       — Там таких, как ты кусают и ломают первыми…       — А чего меня ломать, если я ломанная? Война же она манит. Одних манит, других колбасит. И не надо мне врать, я знаю, что ты в военкомат ходит. Значит манит. Одни себя убивают, а одни других и все ради одного — сломались.       — Я бы себя убил. Страшно только. Что там потом? — он прошёл следом за ней в комнату.       Он остановился. Нет, а в самом деле, что там потом? Сколько людей похоронил — маму, в Афганистане парней, потом и здесь друзей, затем и отца. Кого-то отправили, а кого-то не отправляли. Если бы его спросили, поехал бы он ещё раз, ответил бы — «поехал». Война манит, Ксюха права. Его вообще Ксюха до такой степени убивала, что самому страшно становилось, что все это и вправду внутри него живём. Что это правда он. Его и вправду отправили потому что сам просился. Геройствовал. Чтобы отец гордился. Зачем, для чего он это сделал, если сам отец диверсантом оказался. Зачем все здоровье там оставил, если теперь он — ошибка. Зачем теперь за кого-то мстить, если вышвырнуло его из этой системы. Хотя мстить все-таки нужно. Это приказ, его личный. Ксюху жалко правда, как сразу не понял, что в такой ситуации её тоже заменить?       Одного он не ощутил — что она озлобленная, как и он.       Алика растили на книгах. Его учили чести, долгу. Учили тому, что предавать друзей нельзя. А в итоге все наоборот оказалось — отец дезертир, лучший друг — предатель и девушка любимая умерла. Красота. Кто бы научил, как жить теперь с таким «счастливым набором». Только не жить выходит, а выживать.

***

      Утро началось с противного — ей трезвонили на телефон. В голове стоял гул. Сон был смутный, горячий и ни чем не понятый ею. Она вскочила по боевой, едва она услышала этот звук. Даже никого не разбудив. А может и будить было некого. Демид звонил, кроме него никто и не знал, что Ксюха теперь здесь живет. Алик не в счет. Кто они вообще друг другу? Никто, так, странные обстоятельства. Соседи. Ксюха сгорбилась над телефоном. Отлично, замечательно. Выходной и снова вызов, потому что с десяток трупов. Она подорвалась с места, кеды натянула и едва ли олимпийку накинула, уже выскочила из-за двери. Снова быстрым шагом до морга, а от туда уже в неизвестность. Что нужно сделать, чтоб было такое количество трупов? Ей представить страшно. По спине прошла изморозь.       И так каждый раз. К неизвестности привыкаешь. Жить, как на войне, в принципе, тоже.       Около нее остановилась знакомая машина. Она остановилась, но к машине не подошла. Слепой страх, что ее сейчас затащят к ней, увезут непойми куда. Как это достало ее. Ей бы хотелось жить спокойно. Может и впрямь в Москву уехать? Или может лучше и впрямь в Чечню, врачом. Образования ее вполне хватит, добровольцев берут видимо не видимо. Кто в здравом уме туда поедет? А она бы поехала. Там бы было некогда думать, там бы пришлось просто делать. Не секунды на собственные мысли и только приказ. На войне проще — понятно кто друг, а кто враг. А здесь, в мирной жизни, как разберешь? Кто тебе скажет: «вот он плохой, ты с ним не дружи, а вот он хороший!». Такого в жизни не скажут. В обычной мирской жизни такого не говорят.       Стекло опустилось и знакомая макушка выглянула из окошка черной машины. Этот странный Родя. Хорошо, рассказать то, что происходило в ресторане она еще могла, а теперь что ему надо? Еще чего рассказать?       — Да послушай, предложение шикарное, а главное делать ничего не надо. Просто сказать, что Москва ждёт.       — Я согласилась передавать то, что происходит в ресторане. — затрещала Ксюша. — Это перебор, ясно? Он убьет меня!       — Да пальцем он тебя тронуть не посмеет.       — Мне плевать!       — Просто придти и сказать ему, что я приеду?       Ксюша уже стояла около морга выслушивая все то, что говорил ей сейчас Журавлев. Совсем парни с ума посходили со своими заводами и кавказцами? Излишнее внимание раздражало. Ее это не интересовало, мысли были смешаны в один клубок. Ей бы денек на подумать, переосмыслить все то, зачем она уехала из Москвы, зачем она так смело выполняет Алькины указания. Но его катастрофически не хватало. Была одна зияющая дыра в груди и куча работы, чтоб ни о ком не думать. Правда вышла другая ситуация — она все равно думала, а проблемы вырастали подобно снежному кому.       — Так ты уже приехал, — взвизгнула она.       — На завод завтра придти сложно, да? — Ксюша тяжело дышала, — Ты придешь на завод. Там какие-то договора будут происходить… Это не суть!       — А в чем суть тогда?       — Просто придешь, ладно? — продолжал он. — Придешь и подпишешь договора!       — Все! Приду, отвали только на сегодня! У меня работы — непочатый край. — Ксюша попятилась назад, к моргу.       Страшно, блин, до чертиков. Забежала снова задыхаясь. Что у нее с дыхалкой вообще? Сердце? Нет, сердце находится по отношению к средней линии тела сердце несимметрично — около 2/3 слева от неё и около 1/3 — справа. Вызубрила и пальцами у себя нащупала. На косяк оперлась, наклонилась, пока она пыталась придти в себя. Голова гудела, тревожное состояние не отпускало, даже хотя и было все нормально. За исключением Журавлева. Тот вообще все карты спутал. Чего только всем надо, чтоб она у Бесо работала? Все равно никакого удовольствия ей это не приносило, даже по деньгам копейки, хотя кормили не плохо, дома она даже не готовила.       Толку правда от этого ноль, когда тебя пуля-дура в любой момент задеть может.       Война выходит?       Странно. Это все было очень странно. Нет, в самом деле, когда перед тобой лежит труп бояться уже нечего. Страшнее проводить опознание с живыми родственниками или просто наблюдать за тем, как забирают труп. Историй таких она в свое время наслушалась до приличного. Истеричные крики, непонимание ментов и претензии именно к ним. Чаще всего с обоих сторон. Недовольные родственники, жадные менты, которые не видят в последнее время берегов. А чего их видеть, когда остальной мир бывшего союза тоже не видет их — разъезжает на дорогущих машинах, купленные на кровавые деньги. И Демид в один из таких пересказах заявил:       — Делить надо где свое, а где чужое. И жить будет проще.       Почти новоявленный принцип демократии. Право собственности и неприкосновенности? Отчего-же тогда людей среди бела дня убивают и воруют, тоже демократия получается? От всех этих мыслей голова трещала, а сердце колотилось. У нее всегда сердце слабое было, ничего тут не сделаешь. Живи и терпи. А терпеть она ненавидела. Ей казалось, что куда проще открыто сказать, что ей не нравится, а что очень даже и классно. Только сейчас все вокруг плевали на ее мнение. Руки исполосованы, в царапинах, коленки в синяках, под глазами мешки, потому что спать некогда.       И шрам. Ненавистный шрам по линии челюсти.       Все, впрочем, как обычно. Колено, кстати, болеть перестало. Видимо действительно физнагрузки стоило увеличить. Когда волосы были короче, скрывать шрам было легче. Теперь уже невозможно. Без хвоста в морг не зайти. Затянула хвост и остановилась перед зеркалом. Ужасно. На себя не хотелось смотреть. Зажмурилась и отвернулась. Да, Ксюша боится смотреть в зеркало. Боится смотреть на этот блядский шрам на бледной, тонкой, прозрачной коже, которая буквально просвечивала все вены. И шрам. Ужасный шрам. Она ненавидела себя, потому что кроме себя в ее бедах винить было некого.       Только отца разве что, но про него Ксюша старалась не вспоминать. Но появление Журавлева разве не причина ее проблем? Нет. Не причина. Все и вправду началось с Алика, но винить Волкова она не могла. Потому что кроме нее Алику вряд-ли кто-то помог. Однако это эгоизм. Эгоизм высшей степени хвалить себя за этот педантизм, за уверенность в том, что лишь она одна такая.       — Снова носишься?       — Я дура, можешь не повторятся, знаю. — она держалась руками за пустую каталку.       — Отдышись и поедем. — как-то слишком уж спокойно произнес Демид. — Полный набор у нас сегодня.       Ксюха аж еще больше напряглась от его спокойствия и голову подняла на него.       — Что случилось-то?       — Пожар вроде. Не вникай. — раздраженно кинул он, но все-таки эта эмоция была не к Ксюхе. — Сама все увидишь. — Демид взял чемодан и вдруг выглянул в коридор, — Да где ты шарахаешься, алкаш ты эдакий! Одного тебя только и ждем.       Пожар? Ксюше вдруг стало еще противнее. Пожар ничего хорошего не обещал, только лишь кучу работы. Ее буквально трясло от количества нерешенных дел.       Ну, что-то все-таки оставалось неизменным. Жалко не Федька с ними сегодня, он-то парень продуманный. От Семена пользы мало. Действительно запивался с пущей радости, оправдывая это работой в морге. Тяжело, мол, на покойничков глазеть. Ксюхе так вообще с такой жизнью нужно в запой круглогодичный уйти. А то что? Перед ней уже и в ресторане не стеснялись убивать. А теперь вовсе едут на пожар. Обгорелые трупы. Господи! Ком в горле встал. Зрелище не самое приятное. Учитывая настрой Демида и вообще прочее беспокойство какое-то чутье говорило Кольцовой, что трупы — криминальные. А тут уже смерть от передоза не напишешь. При таком количестве трупов за раз уже ясно, что разбираться будут. А может и плюнут, кто их знает?       — Стой! — ее схватили за предплечье, но она даже и не проявила сопротивления. Как-то лень было. — Ты в курсах, что случилось.       — Не мешай работать! — гаркнул Демид, — Ксюха, пошли.       — Нет, Ксюха, стой. — он хватает ее за предплечье.       — Да вы охренели! — дернулась наконец Ксюха, — Сами ничего не знаем, нас отправили — мы приехали. Откуда нам знать? — оправдывалась Ксюха, хотя будто бы они и без нее разговаривали. Даже не глянули в ее сторону.       — Они все?..       — Все. — подытожил Демид.       «Доволен Волков? Все из-за тебя», — пробурчал его собственный голос. Оставалось только самого себя и винить. Через пару минут он и сам уехал. Сил нет на это все смотреть. Да и у кого их хватит? Нервы в последнее время и без того держались на честном слове. Все, что сейчас успокаивало — это мотоцикл. Надавить, что есть мочи на газ, ветер дул бы в лицо. Это давало на мгновение представить, что все хорошо.       Все хорошо…       Живые парни, Эльза живая. Он только приходит с армии и все хорошо. И кажется, будто бы вся жизнь впереди. Даже с поломанной жизнью после Афганистана. Господи… Даже тогда жизнь казалась проще. Разве так много ему хотелось? Просто жизни. Просто хотелось жить. Как правило ценить ее начинаешь только после сильного потрясения. Что же было сейчас? Его жизнь не стоит ни хрена — пустое место. Это больно, но кто сказал, что жизнь будет приятной?       Наверное тот, кто никогда и не жил.

***

      Ксюха вернулась домой к десяти. Конечно, могла вернуться и позже, но каким-то чудом разобрались быстро. Менты даже не особо и интересовались трупами. Сказали писать все по видимым причинам. Не хотя разбираться? Скорее всего. Кольцову такой подход раздражал. Нет, это конечно ясно, что сгорели, но а если было что-то еще до пожара? Всем насрать. Демид даже слушать не захотел. Отправил ее домой, а сам остался в морге. Все ее со счетов пытаются скинуть. Обидно? До чертиков.       Уже дома ждал разговор с Аликом, который вряд-ли то и мог быт доволен подобной ситуацией. Да какой там подобной! У ее мурашки по спине бегали от такой смерти. Уж лучше от передоза или от шальной пули, чем сгореть заживо. Конечно, это личное. Но Ксюша по другому не умела — все через себя пропускала. Волков только лишь до испуга доведет своим наличием в квартире. Слишком неожиданно он там появился, что аж Ксюха взвизгнуть успела, но после ловко заткнула себе рот и налила чая. Валерьянку лить смысла нет. Глупо это. Феназепам скоро пить надо будет, а не все это.       — Ну что с ними сейчас сделаешь, Алик? — гундела Ксюша. — Я может что-то не понимаю, я знаю, что я не знаю ни черта, но…       — Что «но»?       — А если ты так кончишь?       — Да мне насрать! — крикнул он. — Я тебе сказал один раз — скажу второй: ты выходишь из этой игры, точка! Наигрались в кошки-мышки.       — Да ты с ума сошел! Ты что собираешься, как этот твой дружок бывший делать? За одно с ним пойти к Бесо?       — Давай я тебе денег дам, чтоб ты не высовывалась? А потом если что найдемся, как все закончится, а? Как тебе план? — вскочил он. — Ты на море когда-нибудь была? Ну там пальмы, песок, в трусах по пляжу щеголять? Ну красота же, а, Ксюх?       — Какое к черту море, Алик!       — Черное? Азовское? Эгейское? Не знаю я, у меня по географии тройбан был.       От самобытной простоты Ксюша сейчас кричать хотела. Какое к черту море! Нет. Она понимала прекрасно. Он хочет вывести ее отсюда. Но от этого было еще обиднее. Значит дела совсем хуже, ее пресловутая чуйка кричала об этом. Да только ничего сделать не могла.       Ни-че-го.       — Нахрена мне море, если тебя прямо сейчас, со дня на день, кокнут, — обреченно фыркала она, закуривая сигарету.       Это был не вопрос. Это был факт, на который Алик промолчал. Он и сам это прекрасно знал, что кокнут его со дня на день. Он понимал и то, что в это дерьмо и Ксюху по самые уши затянуло. И что теперь? Бросать все и бежать? Слишком трусливо и не в его стиле. Бежать мстить? Хочется. Очень хочется. Только за Ксюху страшно, заденет так, что не разгребет. Но и за нее мстить хотелось. Словно укоряя себя еще сильнее, Алик напоминал себе, что только лишь ради него одного она в блядском ресторане играет. Не потому что ей хочется, а потому что он попросил.       Страшно что-ли? А ведь папка учил трусом не быть и вообще беспричинно геройствовать. А толку-то, если папка все равно дезертир.       И он быть таким уж точно не хотел. Всунул свернутую пачку зеленых бумажек, на которой Ксюша даже глаз не перевела. Как можно сравнивать человека и деньги? Деньги ведь заработать можно, а человека уже нет. Удивляло Алика только то, что пройдя такую обиду, ей было всех жаль. И его жаль, и пацанов жаль. Только ничего не сделать. Совсем. Эта безнадежность начинала доводить до истерики, криков с хрипотой, с синяками, а потом и вовсе пустотой в глазах. Есть моменты, которые не изменить. Есть жизнь, которую не повернуть. Это страшно. Жаль только раньше этого никто не понял.       — Не ссы в трусы, сквитаемся еще. — хохотнул он. — На мороженное хватит, надеюсь.       Почему вдруг становится вдруг так легко, когда нужно со страха плакать? Так легко ему на песке лежалось, когда первое ранение свое получил. Кто же знал, что умирать так легко. От болевого шока ни черта не понял. Только небо. Ах, какое небо в Афганистане. Оно было не голубым — скорее песочным. Такое серое, пыльное. Здесь оно другое. Здесь вообще после такого раздора пустого стало другим. Как же хочется снова пожить. Пожить без обязанности кому-то, без тревоги за завтра. Просто пожить.       Как все нормальные люди.       Только он на голову больной, а Ксюха и подавно. Но в этом, наверное, и кроется основная причина. А что сделал для нее Волков? Что? Собственный голос укорял. Она, в отличие от самого Алика, прогибалась, гнулась так, как он бы не смог. С чего ради только? Привык, что все легко соглашаются под его уговорами? Ну да, конечно это льстит. Только наступит день и такие уговоры не сработает. Он старался не думать о таком дне.       Думай, не думай — бесполезно. Он уже там. На этом дне, по колени в дне.       Поднялся, стараясь даже не оглядываться, хоть и нутром ее взгляд чувствовал. Нет, ее жалко. Жалко до такой степени, что хочется остаться и пожалеть. Узнать больше про шрам и пожалеть. Потому что ее действительно никто не жалел. Потому что он знает, что такое быть ненужным. А про противоположностей бред, кстати.       Но Ксения молчала.       Потому что тихая слишком.       В школе он терпеть таких, как Ксюша не мог. Ему-то себя хотелось во всей красе показать, а вот таких тихонь, как Ксюха, он терпеть не мог. Какая-то странная презрительность вырабатывалась глядя на таких замкнутых персонажей. Детей всегда раздражает то, что им не понятно. Так было всегда. Сейчас он так не сделает. Пресловутая гордость не обижать слабого наконец появилась. Но и тишину Ксюхи ему не понять. Как бы не хотелось — все равно не понять.       — Закрой за мной дверь, — тихо, почти подобно Кольцовой, произнес Алик.       Она поднялась. В голове что-то стучало. «Он и вправду уходит!» — крикнуло у Ксюши где-то внутри. Крикнуло, да что уж там, разоралось благим матом. А снаружи лишь сжала зубы что было мочи. Аж до скрипа. Желваки ходили по лицу, но слова против она не скажет. Она сильная. Она справится.       — Это все?       — Получается все.       Прошагал до двери, сжимая чуть вспотевшие ладони, пока Ксюша глядела на него своим тяжелым взглядом. Дверь закрылась также тихо. У него даже хлопнуть дверью, как законы жанра обещают, не получилось. Как же ей захотелось кричать. Как ей хотелось устроить настоящую истерику. А она и устроила. Продержалась до того момента, пока Кольцова не убедилась в том, что Волков не свернул за угол, почти неизменно, к гаражам. Как там говорят, если любишь — отпусти?       И она отпустит. Обязательно.       Только не в этой жизни.       Ксюша этого не заслужила. А себя даже не жалко. Алик долго сидел в гараже обдумывая еще раз все, что произошло. Лучше бы она наорала на него, лучше бы ударила, устроила скандал. Но она промолчала. Она ничего не сказала. Вообще. Во-первых, это не в ее манере. Во-вторых, с ним так не поступали. Это как-то по-другому. По-новому. Был бы в голове план, было бы проще. Была бы красноречивая цель — тоже проще. С целью вообще все проще кажется. Только Ксюху все равно жалко. Как с тем же надрывом кричать, чтоб остановилась. Чтобы не попала очередная шальная пуля. И все ради нее получается?       Черт.       Хотелось самому себе набить рожу.       Так не бывает. Алик знает, что так не бывает. Ощущения были похожи на дежавю, но… Ксения сделала слишком странный шаг — молча отпустила. Это странно, но зацикливаться сейчас на этом он не видит смысла. Главное, что она на дистанции, есть слепая надежда, что Ксюшу не зацепит. Потому что не заслужила. Потому что всех, кого он любит, умирают. Им становится плохо, происходит какая-то несусветная дрянь. Винить в этом себя? Конечно можно. Но проще изолироваться. Исчезнуть. Желательно на хорошую дистанцию.       Странная штука эта совесть все-таки.