Часть 7

      Агата Кристи — Вольно!       Черный Мерседес едет по расхлябанной тульской дороге, время от времени царапая днище об асфальт. Журавлев аж дернулся от очередного скрипа и остановил машину. Парень рядом удивленно выгнул бровь и отбросил сигарету, возвращаясь полностью в купе машины. Через секунду тонированное стекло поднялось и машина двинулась дальше. Жара вдруг поднялась. Но Родион, в целом, помнящий местный климат, понимал, что это тепло последнее в этом году. Быть может подобное чудо повториться еще в сентябре, но это уже вряд-ли. В чудеса он разучился верить ровно в тот момент, когда на их адрес начали приходить письма.       Что было в тех письма?       Гневные комментарии про отца. Это было в первых письмах. Конечно маленький Роденька понимал, что за чтение чужих писем ему вставят по самое не могу, но отец добровольно отдавал ему эти бумаги в макулатуру. Тогда Роденька этого не воспринял. Всю суть он понял, когда нашел в столе у отца фотографии девочки, чуть младше его, быть может от силы года на два-три. Он рос в исключительном изобилии: картины, дорогая югославская мебель, обилие игрушек, фортепиано, на котором увы, играть так никогда не умел. Даже книжки покупались лишь из свойственной советской голодовки. Они не читали этих книг. Они стояли лишь для того, чтоб показать свой статус. Он ненавидел их педантизм и всю жизнь пытался тянуться к простому.       Ему это и удалось.       Никакой навязанной интеллигенции из него не вышло. Интеллигенция вышла из Ксюши, которую он до сих пор помнил как та играла на скрипке. Фотографии с выпускного. Он был убежден — она поступит в музыкальное училище. А спустя почти десять лет он узнает, что Кольцова — патологоанатом. Звучит страшно. Но кого жизнь не поломала, тот так взрослым и не стал. Увы и ах.       Ксюха сидела перед ним вполне уверено. Сжимала губы, но смотрела так, словно все знала наперед. Конечно знала, ничего доброго такая поездочка принести не может.       — Ко скольки мне говоришь прийти?       Родя чуть улыбнулся.       — Где-то после обеденного перерыва на заводе.       Она чуть сжалась.       — После двух?       А он кивнул.       — Да. Без опозданий конечно же.       Кольцова только еще сильнее стала задумываться. Словно ситуация эта была во всех смыслах выигрышна для нее. Ведь знала она прекрасно чей это завод. Только вот другого Ксюша не понимала — какую роль тогда занимает Алик. Неужели ему и вправду претендует часть завода? Вряд-ли. Какой смысл тогда вообще ему мстить Бесо? Нет, мстить, конечно, было зачем, но все-таки вопросы возникали странные.       — А гарантии? — вполне ожидаемо для Роди заявила Ксюша, — Вдруг меня кокнут сразу же после этого?       Журавлев увел взгляд и засмеялся.       — На тебе будет записан целый завод, а тебе нужны гарантии?       — Количество людей, которым я начну мешать возрастет.       — Ты не будешь выполнять никакой работы, просто бумажка, что хозяйка ты. И волки сыты, и овцы целы.       Бумажка-бумажка. А ей жить охота, жить! Работать себе спокойно безо всяких происшествий. А что она имеет? Дерьмо по колено. Сама-то уж ладно, переживет.       — Но в случае проблем, все обратиться именно на меня.       — Ладно, будем точнее, владелица части акций. Максимум, что от тебя потребуют это их отдать или забрать. Странная махинация, но как есть. — Ксюша поднялась, — Кстати, держи, — он достал пистолет, — Надеюсь не понадобиться.       Ксюша взяла пистолет. Не легонький. А что она хотела от Макарова? Скальпель, конечно, легче. Он даже не поинтересовался умеет ли Ксюша стрелять. Кольцова понимала, что она просто пешка в этой истории, только шлюховатая какая-то пешка. Кто ее только не пытался использовать в своих целях. Надо сказать, что за месяц работы в ресторане Бесо так и не заплатил ей, хоть и играла она там вполне себе честно до поры до времени. Она уставилась в черный, холодный металл, будто бы он-то и мог ответить на вопросы. Что это? Война?       Тогда Алик был прав: вся жизнь — война.       Кольцова отложила пистолет.       — И телефон. Я тебе позвоню на него завтра.       — Отлично.       У Кольцовой не было ни малейшего желания задерживаться здесь. Растолкала по карманам все это добро и выскочила прочь из машины. Куда идти — черт его знает. Кавказцы уже в курсе того где она живет, вполне вероятно, что и Алика в очередной раз могут там ждать. Домой к родителям? Только их здесь не хватало. У нее есть пистолет, это уже не плохо. Журавлев даже и не поинтересовался, умеет ли она стрелять. Черт с ним, жизнь научит. От пистолета на поясом джинс мурашки шли. Как-то все странно это было, мерзопакостно. Ладно, черт с ним, пойдет в морг. Было бы что терять.       По темной трассе, в ночи, когда уже действительно селилось понимание о том, что осень близко, Кольцова подходила к моргу. Попрощаться что-ли?

***

      — Стоять! Сердце стучало так, что голова грозилась лопнуть. Ей с трудом удавалось хоть что-то услышать, только лишь стук в голове. Как железная дорога: чу-чу-х, чу-чу-х.       — Ксюшка, ты чего? С ума что ли сошла?       Господи. Еще и дядь Боря. А если папа на заводе? Подумала вообще об этом ли Кольцова, когда пришла пушкой махать перед кавказцами.       — Пойдем, — хотел было за нее вступиться один из парней заводских. — Это у нее бывает, вы не обижайтесь сильно! — крепко ее за плечо схватили, а Ксюха и выстрелила в первый раз в своей жизни. Нет, не в парня, в пол. Искры полетели из бетонного пола, оставляя небольшую вмятину.       — Никуда я не пойду! Двинетесь — всех перемочу. Я в морге работаю, напишу, что захочу.       И ведь обращалась она явно не к заводским, которых сама многих лично знала. Мать ведь на этом же заводе фельдшером трудилась. Сейчас еще и ей прилетит. Слишком много закручивалось. Страшно-страшно. Сама не понимает куда свою геройственность сует.       — Выпендривается что-то. Ты что пришла, певичка? — дернули вдруг уже и побитого Алика, — Твоих рук работа? Ты ее знаешь?       Сердце вовсе казалось удары пропускает.       — В первый раз вижу.       А она за него еще и заступается. Обида уколола Ксюху. Она, блин, ради него на завод приперлась. А он? Вот так значит. Обидно. Только делать-то что?       — С чего вы вообще взяли, что я к нему пришла? — Кольцова играла по Волковскому. Раз уж он промолчал, значит и она слова не вымолвит. — Я, как и вы Журавлева жду. — она присела на стул.       — И че он тебе наплел? — Бесо все же продолжал ухмыляться.       Ксюха промолчала. Страшно-страшно-страшно.       — Ну вот придет и вместе послушаем.       Внутри все задергалось. Нет, папка как раз на заводе сейчас. В голове начиналась откровенная муть. К горлу подступала истерика. Так нельзя, так невозможно. Неужели она решила как маленький ребенок сейчас кричать о том, как все несправедливо и вообще право она находится тут имеет полное? Да срали они на ее это «право».       — Давайте мы все-таки ее заберем, — продолжал он же, — Ну нужна вам девка в разборках?       Бесо повел рукой. Все. Жопа! Смыли со счетов. В две руки стащили дядь Боря и еще какой-то мужик, наверняка также знавший ее только по папке, пускай не родному. Слезы по щекам текли горячие. За станком руки зажали. Есть ли смысл сейчас ждать чего-то хорошего и приятного? Готовиться к чьим-нибудь похоронам? Стыдоба. Мало того, что как дура последняя выглядела, так еще и такая подстава с Волковым вышла. Знала бы Ксюшка что будет дальше, вообще бы сюда не пошла. И дело было даже не в том, что приехал ОМОН, что скрутили ее в этот раз натурально рожей в пол и чуть не впаяли срок за незарегистрированное оружие, которое вообще-то Журавлева было.       В голове, пожалуй было несколько мыслей: «за что ей это наказание» и «жив ли Волков». Демид тогда скажет ей:       — Жив, неубиваемый же, падлюка.       И в целом, он был прав. Со стороны его опыта все было понятно. Только Ксюшка обиделась тогда. Чего это падлюка?       А в том, что было потом.       Потому что на этот раз ее на войну натуральную отправят. Демид, конечно, напишет, что было. Скажет, что Волков-то в очередной раз живее всех живых. Только Кольцова на границе жизни и смерти в подвале в Грозном. Ее отправили почти через неделю после того, как перестали таскать в ментовку. Возможно кто-то сверху вступился, возможно и Демид у кого помощи попросил. Все-таки единственный, прямо живой родственник. И тогда пришлось вспоминать все эти странно-пьяные Волковские рассказы. В судьбу уж поверила! Только вот одного понять не могла, предвестником огромной жопы он был в ее жизни или одним из кудесников, который конструировал эту жопу?       Страшно? Под конец стало уж нет. И не сказать, что ее обижали, все-таки единственный хирург, которого право-слово пришлось беречь. Руки в крови по локоть. Раньше, от мужика, который у них вел радмед это казалось какой-то обширной метафорой. С другой стороны, в тюрьму она не села. Медальки, сука, заработала. Только вот в место жопы, в ее реакции на происходящее появилось тягучее слово «пиздец».       Она не такая. Она не достойна была этой грязи, крови, несправедливости в которую ее тогда толкнули в конце 94-го просто чтоб не посадили. Лучше бы ее тогда кто-то из Бесовских рецидивистов пристрелил. И не то чтобы это был откровенный постравматический синдром. Просто не о такой жизни она мечтала. Вскрылись все связи, также и то, что ее ловили с наркотой. А ведь она тоже не ее была. Опять Ксюху подставили. Наревелась за эти два года она про запас. Обидно, конечно, до чертиков, только вот сейчас Кольцова ощутила в себе железобетонный стержень. Поняла, что стоит за фразой «я прошла поболе!» Да, в принципе, ничего серьезного. Только вот просто по-человечески обидно.       Сеструха в подоле принесла и в Тулу вернулась, Алик скорее всего в тюрьме, Ксюха в Чечне воюет в осколками в чьей-нибудь ноге, рискуя сама сама чего похлеще зацепить. Но Кольцова терпеливая. Пишет Демиду, чтоб попробовал все-таки Волкову ее положение дел передать. На кой черт? Сама не понимала. Казалось просто на вшивое мгновение, что вот он-то и обязан ее понять. Обязан. Отличная должность.       — Вот как ты думаешь, что такое любовь? — спросит она однажды у мужика, который будет в очередной раз лежать перед ней с осколком в боку. Анестезия в такой ситуации применяется сугубо местная, да и той, подери эту демократию поганую, не хватает. Так и приходилось говорить с этими мальчиками, которое чудом в цинке не оказались.       — Я тебе что из жвачки вкладыш? — с придыханием ответит ей мужик.       — Ну ты же женатый, — кивая на кольцо, скажет Ксюха.       — Когда волнуешься даже тогда, когда об тебя ноги вытерли и бросили.       Звучало интересно. Ей бы ужасно хотелось понять любила ли она тогда Волкова. Здесь-то все обостряется. Жизнь на оголенный провод похожа, реагируешь на любую каплю. И жить так хочется, как в миру никогда не хотелось. Обидно было до жути, а потом даже остаться подольше хотелось. Потому что здесь она нужна была. Надобность свою ощутила. Любят ее за работу Ксюхину! Влюбленная в нее и в этих мальчиков была. И Демиду писала. Просила узнать куда Волкову написать можно. Просила. А он не сказал. Обидно до чертиков. Да только что она сделать могла? Вернуться в Тулу и к стенке прижать? Бред.       Самое обидное было то, что Журавлев даже не приехал в итоге. Настучал ему кто-то про дела в прокуратуре, а ее скорее всего в расход хотел пустить. Одному Ксюша конечно радовалась — мать не узнала. Да и черт с ним с отцом настоящим, больно он сдался. Скорее веру потеряла в людей.       Хотя, здесь действительно было проще понять, кто друг и кто враг. Детей только жалко было. В ней бунтовало что-то в такие моменты, как в Иване Карамазовом. Эдакий бунт против бога. Только в бога уверовать не хватало ей для полной программы. Кольцова только инструмент отбросила и села, устало опираясь в колени. Халат грязный. Главное волосы убраны. Она вообще их больше не распускала, как уехала. Как же она устала. Встала, сняла эту шапку убогую, сигареты в халате нащупала и вышла на улицу. Какое здесь небо все-таки красивое.       В последний раз она это небо видит. Увольнительная пришла. Отработались они здесь, выборы!       О многом уже и забылось. Забылась и обида за два года, было желание пожить: тихо и мирно. Пацифизм включить. Ей вообще казалось, что после того раза, как в пол ее рожей вдавили она себя и не чувствовала вовсе. Как солдат: сказано встать — встанет, сказано оперировать — будет. Потому что привлечь тогда ее было за что. Это ее братец родимый подставил так. Уж кому теперь спасибо говорить, что отделалась двумя годами войны, не знала. Хотя, жизнь ли это — без сна, на ногах, в дерьме по локоть? Еще доказать нужно, что тут ей было бы проще, чем в той же тюрьме. Да и сколько бы ей дали? Прокурор бы и решил. Сейчас же было просто себя жаль.       Потерять себя за эти два года было ой как просто. Мамочку изображать — странно, но когда относятся с уважением, даже приятно. В миру такого не будет, нахамят и обругают. А тут любят. Одна девка на такое количество мужиков.       Другие ездили в отпуск, она же даже не пыталась. Внутри все в узел сжималось, что ее никто и не ждет. Ксюша бы хотела что-то поменять, желала, чтоб ждал ее кто-то. Нужно было находить плюсы — ее ждал Демид. И ему ой как хотелось, чтоб она работала с живыми после войны и не возвращалась в морг. Самое интересное, она была согласна с ним. Каким-то странным образом она стала воспринимать трупы. Человек секунду назад был жив, а сейчас все — как будто бы и не был, лежит, как кукла. Писал, что с ее образованием в горбольницу сто пудов возьму. А не возьмут, сам разбираться пойдет. Да кто бы ее не взял? Вся семья врачей…       Она перестала трепать Демида вопросам и просьбами об Алике к апрелю 95-го. К тому времени Грозный почти освободили, работы чуть меньше стало, только противно до ужаса понимать как не хотят разбираться с ними. Как плюнули, выкинули на произвол судьбы, с вызовом — самые сильные. Сильные, конечно, но от помощи бы не отказались. Мальчикт жрать просили, а она все про свою любовь поганую писала. Поганую — потому что тошно. Шансов ноль, она говорила эту фразу довольно часто. Лежит мальчик, восемнадцать-девятнадцать лет, а помочь ничем не можешь, даже обезболить временами нечем. Так и умирай в муках. Ксюха убивала себя этой же фразой. Тоже — «шансов ноль».       — Ты звони хоть иногда, пиши, — скажет ей Костя из ее медсанчасти, — После такого мы вместе держаться должны.       — В союз ветеранов пойдешь? — выдыхая сигаретный дым, уже ничуть не жмурясь и не шарахаясь крепких сигарет, — Квартиру же дать обещали.       — Срали они на наши квартиры, даже пытаться не буду, — за ним приедет машина. Он хватит ее за ладошку, прижмет, — Давай, не хворай, нам жить дальше надо.       Молча разошлись, Ксюха пошла к автобусу. Писала ведь матери, а она не ответила. За эту потасовку на заводе еще больше на дух не выносит. Странная причина, конечно. Она ведь не Дашка. Это Дашке все простительно было всегда, а она без права на ошибку. Обидно, досадно. Только вот обида превращалась в неконтролируемую агрессию. Как говорил комрот при их санитарной роте:       — Зубы у тебя, Ксюха, видимо только на войне прорезаться стали.       И в этом что-то было. Там-то какие звания для нее, если царь и бог только она. Только она с высшим медицинским образованием. Конечно, профиль не совсем хирургический, но взяли. Как? Сама не понимает. Видимо с расчетом на то, что обязана что-то знать. Ну или Демид сказал кому нужно. От тюрьмы же отмазывать надо. Только какая тюрьма и за что до сих пор не понимала. Пугали с августа по декабрь, когда даже повестки в суд не было. В таком странном аффекте и подписала, как только предложили.       Ей казалось, что на нее все смотрят, все знают про нее всю грязь. Но разве грязь это была? Ксюша и сама не понимала. Не понимала и как оказалась там, куда бы не за что в жизни бы не поехала. Как вообще в такое дерьмо ввязаться могла.       Ксюша шла к моргу, уже не такой легкой, как раньше походкой. Прощаться ходила также. Теперь приветствует ударом по стеклу окна и наглым шагом в двери морга. Кого уж боятся? Живые все равно страшнее.       — Ты почему не позвонила, не написала — ворчал Демид.       — Да как уж вышло, — лыбится как дура. — Как дела-то у вас?       — Нормально, живем по-тихоньку, — все-таки он был ей рад. — Ты с поезда что-ли?       Кольцова вдруг опомнилась.       — Ну да, — пожала она плечами. — Вот знаешь, мог и похвалиться, что я к тебе к первому пришла.       — Да уж, радость. — поджал губы Демид, — К матери почему не пошла? У нее же там детский сад теперь.       — Вот потому и не пошла, решила у тебя сначала все узнать, а потом идти в бой, — задирая голову, Ксюха по-детски шагала с плиточки на плиточку из угла в угол, — Как с работой-то?       — Тьху на тебя, только приехала, уже на работу не имеется, — дернулся он, — Наработаешься.       На работу действительно хотелось. Так был шанс заработаться и не думать — пройденный, а главное действующий вариант. И плевать, что все так вышло. Может быть когда-то потом будет лучше. Только годы идут, а она все также играет в ящик. Для чего? Чтобы кто-то подошел к ней и сказал — «молодец».       Она часто сидела и рассуждала с Костяном о том, что они будут делать, когда приедут домой. Это помогало, в некоторой степени, не сойти с ума. Ксюша каждый раз думала о том, что работать хирургом в миру, пожалуй, теперь будет проще и не страшно. А он отвечал, что хочет пойти доучится (а может и переучится, потому что Ксюха до сих пор не знала какое у него образование) на педиатра. Черт его знает, пошел ли он, потому что Кольцова свою цель исполнила. Собрала все свои бумажки, пусть и чуть сомневаясь, но пошла в городскую больницу.       — Конечно возьмем! — ответили ей там, — Кадров не хватает, а вы тут с таким опытом!       На слове «опыт» у Ксюхи дернулся глаз. Ощущение неприятное, будто бы червяк под кожей ползет. Опыт ли это? «Издевательство» — услышит она, когда будет стоять перед зданием союза ветеранов. Все ругались, кто-что просил, возмущался. А она просто так пришла. Почувствовать себя в массе, в толпе. Тогда она и узнала о том, что за медаль квартиру обещали. Точнее подтвердила свою мысль. Ксюша поняла в честь чего эта толпа и ушла. Ничего ведь не дадут, как она бы не кричала сейчас.       Дома, правда, жопа была откровенная. Дашка в Москве настругала ребенка, естественно, что без отца, а затем вернулась в Тулу. Вот так и сидит Ксюха теперь с такой же кукишкой на башке и пачкой сигарет в олимпийке. Только теперь еще и мелкая бегает и визжит при ее виде. Одно приятно — от радости, а не от того, что Ксюха такая страшная. На самом деле ребенок у Дашки не был плохим, да и как можно назвать плохим, то, что еще не созрело и говорить не умеет? У Ксюхи, с ее прожженной душонкой за два года, язык не поворачивался фыркать на нее. Наверное, так и останется Настюшка единственным, кого она более-менее переносила на дух.       — Да ты даже как баба не состоялась, что ты мне указываешь? — тянула Дашка.       — Рот закрой свой поганый! — Ксюха хлопнула дверью, — Шлюха, — выругалась она.       Когда пластать пацанов стало опытом? Наверное тогда, когда ее вылезший из ниоткуда брат решил на нее свои косяки повесить. Ей не привыкать. Она старшая, а потому вечно и огребает за младших, вот же парадокс блин!       В кабинете она закурила. Давно уже всем плевать. В туалете курят, а ординаторская вовсе ее. Ночная смена давалась ей легко. Привычка, наверное, и днем и ночью на ногах. Но ночью было спокойней, даже учитывая, что ее отделение — экстренное. Куда уж там, после такого года даже отделение экстренной хирургии будет спокойным. А потому спокойное, что работа затыкает уши. Некогда думать о своей несчастной судьбе. В тюрьму не посадили, на войне не убили.       Есть ли у удачи лимит?       Она определенно растратила его за этот год.       — Свет, я на улицу подышать, — крикнула Ксюша медсестре, которая откровенно клевала носом и грозилась заснуть.       А на улице светает. Все равно скоро кончится смена. Пусть и странно объяснять зачем она нахватала столько смен, но это явно помогало. Жила по старой схеме — работы на автомате. И ведь работало. Два года так пережила. Тяжелых грязных два года, после которых уже и брать откровенных смертников на операцию не страшно. Да и брать их было некому по словам той же Светки.       Она долго задавала себе вопрос — что бы она сказала Алику встреть его прямо сейчас? И каждый раз ответ отличался от прошлого. После ночной смены хотелось покоя и спрашивая себя о том же, ответ был бы простым. Хотя иногда высказать всю обиду тоже хотелось. Но сейчас отвратительная пустота, когда силы бороться отсутствуют напрочь. Она навоевалась. Она устала. Но работать ведь пошла по своей воле, тогда какие могут быть возмущения?       — Какие люди в снова в Туле!       — Не смешно знаешь ли, — фыркнула Ксюша.       И красная восьмерка уже не пугала. Ей вообще уже в целом бояться нечего. Скорее ситуация, что она в такую сраку свалилась, а детдомовский Васька вот так вот разъезжает на восьмерке удручает. И как в жизни так получается?       — Да ладно тебе, че злая-то такая?       Будто бы у нее поводы радоваться были. Затяжное пессимистичное настроение причиной которого была жизнь в двушке с сестрой и родителями. А так в целом все хорошо. Кирпич на голову не упал, пистолет с глухарем не подкинули и нежелательной беременности не наблюдалось.       — Работаю.       — Ну, работай, встретимся еще.       Делать ей больше нечего. С психу бросила окурок и зашла за железную дверь. Что с нее взять? Дура! Она и сама знает. Ей не страшно — просто интересно. Как же так вышло, что кто-то с капиталом, а кто-то с голой жопой? Ей не страшно — ей просто обидно.       Ей правда не страшно.       Жизнь в последние два года напоминала поведение робота — сугубо автоматические действия. Вот сейчас она также шла на автомате домой. Хотелось жрать, спать и курить. От усталости ноги еле ворочались. Вот она повернет ключ в двери, вот она скинет туфли и бросит в коридоре сумку, а затем свернется калачиком на нерасправленном диване. И плевать она хотела на джинсы, которые могла вытянуть. Кто ей указ? И впервые за эти несколько лет Ксюшу вырубило беспробудным сном.       — Ксюха! — трясла ее Дашка, — Ксюх, ну проснись, — ныла она.       — Че те надо? — промямлила она поднимая голову с подушки, — Если ты снова планируешь ругаться со мной, то мне насрать. — Дура! — надула губы она, — Я мириться пришла вообще-то. Что-то новенькое. А ведь они и вправду когда-то не дрались, не ругались. Ксюха помнила, как Дашку из роддома принесли, как таскалась с ней в школу, дралась с мальчишками, что обижали ее мелкую Дашку. И как так все получилось, что их разговор без ора сейчас не состоит?       — Пошли со мной на работу, подстригут тебя, покрасят.       Дашка действительно ластилась как кошка, сказать извини не могла, но притащить убитую мышь — вполне! Правда судя по всему кошку она пыталась сделать из нее, когда услышала, что хочет сделать на ее голове Дашка. И очередной день на автомате обломался тем, что ее темно-русые волосы обкромсали и превратили в черные. Почему-то себя узнать было сложно.       — Ну все, новая жизнь! — крикнула ей Дашка, крутанув ее на стуле перед зеркалом.       — Да уж, — она обернулась, — Была б нужна эта новая жизнь.       — Ну что ты душишь, а? — прижалась она к ней, — Мы ж с тобой сестры все-таки, терпеть друг друга придется!       — Ты че вдруг терпимая такая стала?       — Да так, — замялась она, — Ну подумаешь Демид приходил.       — Ну другого я не ожидала, — вздохнула она.       И действительно новая жизнь была начата тем, что придя домой они благополучно нажрались. В Дашке кричала молодость, куда ей в двадцать лет ребенок? Она и сама в ее возрасте не сильно отличалась поведением — уже во всю пила в общаге и курила как подобает московской интеллигенции нового времени. Конечно Ксюха знала, что родители на пару с Демидом надавали Дашке наставлений бороться с Ксюхой — другой сеструхи не будет, придется жить с такой. Потому то и были они весь день в гордом одиночестве.       — А где папаша то ее?       — А жених твой где?       Женский пьяный гогот раздался на всю квартиру. Куда уж дальше ругаться если в одной жопе оказались?       — Давай тогда мириться, — протягивая мизинец, сказала Дашка.       — Мир, — пьяно улыбалась Ксюша, — Только дай мне выспаться завтра?       — Базару ноль!