2 глава. Игра начинается
22 декабря 2023, 03:40ты стоишь на каминной полке
глядя в пол, как в пустой колодец
отраженье в стекла осколке
безобразный смешной уродец
♫ Канцлер Ги — Страшная сказка
Все, что произошло, когда он переступил порог Малфой-мэнора, было абсурдом. Чудовищным абсурдом, безумием, страшным сном, из которого никак не выбраться. Драко ожидал, что все будет плохо, но представить себе не мог, насколько. То, что мать Дафны и Астории чокнутая, он понял давно; что-то в этой женщине с самого начала было не так. Она не бросалась на людей, как Беллатрикс, но в глазах темнела та же жестокость. Повода официально считать ее способной на убийство у Драко не было, но, когда он увидел ее в собственной спальне после полуночи — жутко испугался. Не потому, что не мог защититься или отбиться; драться с женщинами было нехорошо только маггловским способом, но когда у леди в руках волшебная палочка, то ты либо сражаешься с ней, либо погибаешь, чему Малфоя тоже научила тетка, и он поспешно выхватил палочку, но его разоружили раньше, чем он успел выговорить первые буквы заклинания. И сразу же тело одеревенело, комната резко увеличилась — или он уменьшился, все закружилось, смешалось, поплыло… Он увидел лицо Гертруды Гринграсс совсем близко — огромное лицо, жуткое, с глубокими серыми глазами. Пошевелиться не мог, закричать — тоже. Она довольно осматривала его, держа в руках. Его — куклу, черт побери. Куклу. Настоящую, не фигуральную. — Не нравится? — почти ласково спросила ведьма. — Ах да, ты же не способен ответить. У тебя нет голосовых связок. Нет мышц и костей. Нет мозга. Нет ничего, — усмехнулась она. — Только дерево. Крашеное дерево. Конечно, тебе не должно это нравиться, но ты заслужил. Ты оскорбил мою дочь, ты оскорбил меня… ты не знал, правда? Ты не знал, на чей гнев нарываешься? Тебе не рассказывали? Я прямой потомок Морганы. Есть у тебя в коллекции ее карточка из шоколадных лягушек? Даже если бы Драко мог ей ответить, не знал бы, что сказать. Оправдаться было нечем — он действительно нанес Гринграссам оскорбление. Знай он, чей потомок Гертруда — все равно сделал бы то же самое, не в силах вообразить, что в отместку его ждет не заключение в Азкабан, а… это. — Драко… — услышал он голос матери, и сразу — сдавленный вскрик. Подумал, что Нарцисса потеряла сознание, но она не упала. Спиной Драко почувствовал неким неведомым до сих пор чутьем, как мать вскинула волшебную палочку. — Отпусти моего сына! — потребовала она, и впервые на его памяти в голосе Нарциссы прорезались столь властные и стальные нотки. — Узнаю Блэков, — засмеялась Гертруда. — Королевская кровь, черная кровь… Ты права, жаль разбазаривать такое сокровище. Жаль лишать сразу два великих рода их наследника. Хорошо. Я дам ему шанс. — Немедленно расколдуй его, или я… — Или что? Будем честны, Цисси, ты ничего не можешь мне сделать. Атакуй меня, — предложила Гертруда. — Но тогда твой сын навеки останется таким. Я же прямо сейчас позволяю ему найти выход. Брось палочку, — приказала она. Волшебная палочка Нарциссы выпала из ее рук с глухим стуком. — Молодец, — заулыбалась Гертруда. — Итак, условия… — она прижала указательный палец к губам. — Дайте-ка подумать. Я превратила тебя в щелкунчика… что, если продолжить играть по сюжету этой сказки? — Маггловской! — выплюнула Нарцисса. — О, что ты, мастер Гофман не был магглом. Он был волшебником. Даже не полукровкой. Только не учился в Хогвартсе, предпочтя обучаться магии на дому. Больше всего, судя по его сказкам, он преуспел в Трансфигурации… так что, Драко? Играем по Щелкунчику? Решено! — миссис Гринграсс щелкнула пальцами. — Заметь, в отличие от оригинала, ты не должен убивать Крысиного короля. Но ты должен заслужить любовь девушки… искреннюю и чистую любовь! — подчеркнула она. — Настоящую! Не мимолетную нежность, зародившуюся из жалости, не страсть к твоей красивой внешности, какой ты некогда обладал, не жажду получить от союза с тобой деньги и престиж — а настоящую любовь! И эта девушка… ты думаешь, Астория? Нет, это было бы слишком просто. Ты легко понравился бы Астории, ты уже нравишься ей, она почти научилась тебя любить. Нет, нет, все не получится так легко. Ты должен завоевать… — Гертруда задумалась. Она расспросила Дафну о случившемся на балу более подробно, и, вспомнив детали, ведьма решила. — …ты должен завоевать Луну Лавгуд. — Лавгуд? — охнула Нарцисса. — Что не так? Они не входят в список двадцати восьми, но это древний род. В их жилах течет кровь жителей Авалона. И с ней ведь ты танцевал, когда отверг мою дочь? — глаза Гертруды опасно сверкнули. — Ты сам выбрал ее, так будь добр не отступать. Влюбить в себя Луну Лавгуд. Будучи Щелкунчиком. Будучи Щелкунчиком, влюбить в себя Луну Лавгуд. Если бы у него не отняли голос, Драко бы выругался, расхохотавшись в голос. — Так как мы играем по Щелкунчику, то, чтобы очаровать ее, ты должен оказаться у нее в руках и стоять у нее дома на каминной полке. Когда она заснет, ты сможешь путешествовать в ее сны, меняя ту реальность, как будет тебе угодно. Конфетные замки, марципановые дворцы, зефирные облака… кровавые реки… предел — только границы твоей фантазии. Предстать же перед ней ты сможешь только в своем истинном обличье, от Щелкунчика останется лишь костюм. Она должна знать, что это ты. Убийца, похититель, Пожиратель Смерти. Наследник чистокровного богатого рода. Если при стечении всех этих обстоятельств она искренне полюбит тебя и поцелует до наступления рассвета двадцать пятого декабря — ты станешь человеком. Если нет — навеки будешь игрушкой. — Гертруда… — простонала Нарцисса. — Что «Гертруда»? У тебя связаны руки. Обратишься в Аврорат — привлечешь к себе внимание авроров; поверь мне, я постараюсь, чтобы в таком случае они точно нашли в вашем мэноре запрещенные вещи. Да и заклятие они с Драко не снимут. Это не те чары, с какими под силу справиться ликвидаторам и даже Отделу Тайн. Это магия Авалона. Расколдовать Драко может либо моя воля, либо выполненные им только что озвученные мной условия. На этом все. Счастливого Рождества! Отвратительно захохотав, мисс Гринграсс разжала пальцы. Собственная огромная комната закувыркалась у Малфоя перед глазами, мир смылся в расплывчатое пятно, но он не ударился о пол — вовремя упал на подставленные ладони бросившейся к нему матери. Гертруда исчезла, растаяв в воздухе. В зеленых глазах Нарциссы блестели слезы. За последние два года Драко привык чувствовать себя жалким, но не настолько. — Мы справимся, сынок, — пообещала она. — Мы обязательно с этим справимся.***
Хогвартс-Экспресс мерно стучал колесами. Луна прикрыла глаза — ей повезло быть в купе одной; после Йольского бала Падма начала общаться с Энтони ближе и сейчас где-то продолжала его очаровывать, а больше никто не стремился к общению с ней. Джинни и Гермиона тоже ехали домой, но очень удачно оказались в компании Невилла и Ханны. Луна начинала обнаруживать, что ее тяготят друзья. Раньше они ей нравились и она была рада дружбе с ними, как новому опыту, но сейчас они все время болтали о вещах, которые не были ей интересны: наряды, квиддич, свидания, свадьбы, вероятные дети, политика. Из всего этого Луну более-менее интересовала политика, но простора для воображения эта наука не оставляла. Желание Гермионы продолжать бороться за права домовых эльфов начинало раздражать — Луна могла понять, что воображение магглорожденной подруги потрясли обычаи магического мира, но после Гермиона должна была понять, что домовики не хотят свободы, что свобода для них значит нечто многим худшее, нежели то, что она звала якобы рабством. Домовики не были людьми, их понятия свободы разительно отличались. Добби стал исключением, которое подтверждает правило. Невилл тоже стал раздражать — и он, и Ханна. Их нежности, то, как они то и дело словно невзначай касаются друг друга, как говорят «любимый» и «любимая». Когда Луна пожаловалась Джинни, что их общие друзья перебарщивают с нежностями, Джинни предположила, что она ревнует. Все на свете они теперь сводили к любви, симпатии или влечению. Каждая эмоция могла трактоваться ими именно так. Под стук колес Луна представила «Голубую стрелу» Джанни Родари. Тук, тук, тук…***
Проснулась она, только когда поезд прибыл на платформу 9¾. — Дорогая! — стоило Луне ступить на вокзал, как к ней тут же подбежала мать. Волосы Пандоры, такие же светлые, как у младшей Лавгуд, были растрепаны, глаза смотрели так же рассеянно, и улыбки их были словно отражением друг друга — Луна родилась копией мамы. С разбега Пандора заключила ее в объятия, будто ровесница. — Все в порядке? Хорошо добралась? — папа мягко отстранил жену, в свою очередь обнимая дочь. Они оба ужасно переволновались, когда Луну забрали и держали в поместье Малфоев; там с ней ничего плохого не делали, но родители об этом не знали. Отпускать ее в Хогвартс им было тяжело, хотя даже речи не было о том, чтобы не закончить образование. Они требовали от Луны писать им каждые выходные и каждый день звонить по сквозному зеркалу, что она делала с удовольствием — с Ксенофилиусом и Пандорой у нее оказывалось куда больше общих тем для разговора, чем с ровесниками. — Хорошо. Со мной все хорошо, — сказала Луна. — Вы же не станете превращаться в параноиков? Мне бы не хотелось испытывать на себе чужую гиперопеку. — О, милая, нет, конечно, — засмеялась Пандора. — Это временно. Мы все расстроены, но это пройдет. — Это посттравматический синдром, — уточнил Ксено. — Что бывает после войны. Не бойся, мы не станем перегибать палку.***
Дом Лавгуд был окружен настоящим зимним волшебством. Снег покрывал двор, засыпав грядки, где летом копошились гномы, и лишь ведущая к крыльцу дорожка была тщательно расчищена от заносов. На ограде висели пушистые гирлянды, у дверей стояли снеговики, окна украшали снежные узоры. Дом преобразили снаружи, придав ему вид пряничного домика, как в сказке братьев Гримм — стены из бисквита, оконные ставни из крекеров, шоколадная крыша, леденцовые стекла. Вместо ступенек — рулеты, вместо перил — лакричные палочки. Это было иллюзией, но от одного вида Луна проголодалась. — Твой папа постарался, — с гордостью сказала Пандора, когда они втроем аппарировали, оказавшись перед калиткой. — Его так вдохновляют сказки! Смотрела она на Ксенофилиуса с той нежностью, которая раздражала Луну в глазах Ханны и Невилла, но по отношению к родителям она не чувствовала ничего подобного — то, что Ксено и Пандора Лавгуды влюблены и счастливы, их дочь знала всегда. Это было аксиомой, чем-то неизменным, законом мира, как восход солнца. — Меня вдохновляешь ты, — Ксенофилиус улыбнулся жене. — Это ты принесла домой те книги. Целую стопку. Гримм, Андерсена, Перро… кого еще, Гофмана? — Да, и его, — кивнула Пандора. — «Щелкунчик и Крысиный король». — Да, занятная вещица, — с галантным поклоном Ксено распахнул калитку перед своими дамами. — Добро пожаловать домой, девочки! Что-то яркое блеснуло в белизне снега, привлекая внимание Луны. Выпустив руку матери, она шагнула с дорожки, наклонилась и подняла с земли игрушку — деревянную куклу. Рассмотрела — это был мальчик с большой головой и короткими ножками, одетый в зеленый с серебряными пуговицами блестящий мундир, черные брюки и сапоги, и черный же плащ. Волосы его были золотистыми, а глаза — серыми. — Ух ты, — всплеснула в ладоши Пандора. — Смотри, Ксено, настоящий щелкунчик! — Откуда он здесь взялся? — задумался отец. — Я не помню, чтобы покупал такую игрушку. Надеюсь, на нем нет темной магии… — Ты накупил целую кучу всего, — шепотом напомнила ему жена. — И запросто мог забыть, что взял еще и его. Серьезно, Ксено, как будто кому-то нужно вредить нам? Еще и через куклу? — Вдруг он проклят, — возразил Ксенофилиус. — Иногда такие вещи разбрасывают без конкретной цели, в «Придиру» писали что-то похожее. Луна, дай сюда, — протянув руку, он забрал у нее щелкунчика. Вынув волшебную палочку, приставил ему к виску, словно собрался застрелить. — Фините Инкататем! Ничего не произошло. Ксенофилиус пожал плечами. — Значит, я действительно купил его и забыл… что ж, считай это подарком в честь возвращения домой, — он вернул щелкунчика Луне. — Если твои вещи начнут грызть крысы, — засмеялась Пандора, — то мы уже знаем, что делать. Может, заранее вручить ему шпагу, чтобы он мог убить Крысиного короля? — А потом, — поддержал жену Ксено, — к нашей Луне приедет обаятельный молодой человек и предложит ей выйти за него замуж, чтобы вместе править в Марципановом замке! — Ужас какой, — передернуло Луну. — Не любишь марципаны? — искренне огорчилась мать. — А я как раз приготовила на десерт… — Нет, марципаны люблю. Но в мои планы не входит замужество. По крайней мере, в ближайшие десять лет. Пандора быстро подсчитала в уме: — Через десять лет мне будет сорок четыре. Думаю, становиться бабушкой раньше мне не хочется. Идеально. — Мам, кто сказал, что замужество и материнство взаимосвязаны? — скривилась Луна. — Ну, ты родилась у нас с папой почти сразу, — весело сказала Пандора. — Мы так радовались! Хотя все время удивлялись, как это получилось, потому что еще ничего не начали планировать, но оба собирались предложить друг другу завести ребенка. Я не знала, как это сформулировать, и все к слову не приходилось, а Ксено чего-то стеснялся… и вдруг — бац! Ребенок уже есть, — она дотронулась до своего живота. — Ты была подарком на Белтайн. — Леди, — прервал их Ксенофилиус, — пройдемте в дом. Внутри все было еще сказочнее, чем снаружи — посреди расширенного магией холла высилась елка, переливающаяся разноцветными огнями, на стенах перемигивались гирлянды из лампочек, с потолка свисала омела, и, оказавшись под ней, Ксенофилиус с Пандорой без тени смущения поцеловались. Не обращая на них внимания, Луна сняла сапоги, отправив их невербальным акцио к стоящей у стены прочей обуви, и пошла на кухню делать себе какао. Щелкунчика она оставила на каминной полке в прихожей, да так и забыла.***
— Милая? — вечером после ужина Пандора постучалась в комнату Луны. — Ты еще не легла? — Нет, — дверь открылась словно сама собой, повинуясь чарам — Луна практиковалась в невербальной магии, используя ее по поводу и без повода. В длинной белой ночной рубашке Пандора вновь выглядела отражением дочери, которая тоже предпочитала одеваться на ночь тем же образом. — Ты забыла его, — мать показала ей щелкунчика. — Я подумала, что нельзя оставлять его одного в холле. Ему одиноко, — Пандоре исполнилось тридцать четыре года, но она продолжала любить игрушки, и относилась к ним так, словно они были живыми существами. — А еще я принесла орехи. Пусть он поработает по специальности, — заулыбалась она. — Да… — согласилась Луна. — Пусть. — Ну, спокойной ночи, — Пандора звонко поцеловала дочь в щеку и исчезла за дверью. Взяв щелкунчика, Луна еще раз его осмотрела — кого-то он ей напоминал. Что-то было неуловимо знакомое в этом печальном взгляде серых глаз. Если бы она сказала Гермионе, что ей кажется, будто щелкунчик похож на Драко Малфоя, Гермиона бы ответила нечто вроде: «Везде он тебе мерещится, неужели правда влюбилась?» Какая чушь. Усевшись на широкий подоконник, оборудованный как подобие удобного дивана, Луна приманила к себе орехи. Взяла один, вставив его в крепкие зубы куклы, расколов скорлупу. Книга Эрнста Гофмана лежала здесь же, у подушек, захваченная ею для чтения на ночь. Сунув ореховые ядрышки в рот, Луна открыла первую страницу. Заснула она на последней, едва дочитав слова концовки.***
Тик-так, крак-крак — забили часы; так должны были они бить полночь, когда карета Синдереллы превратилась в тыкву. Луна стояла у ступеней, ведущих в прекрасный замок — высокий, выстроенный в готическом стиле, со стенами из белого мрамора и витражными окнами. Замок озаряло призрачное сияние полнолуния. Небо усыпали серебристые звезды, переливаясь, как блестки на черном шелке. Вместо белой ночной рубашки она обнаружила себя одетой в пышное голубое платье с кринолином. Декольте открывало плечи, подол сиял перламутром — чем-то это платье походило на то, в котором Луна танцевала на Йольском балу, но было намного лучше. Ворота замка открылись с последним ударом часов, и на верху ступенек показалась фигура юноши в зеленом мундире. Очень знакомого юноши. Луна прищурилась, не веря своим глазам — навстречу ей спускался Драко Малфой, и костюм его был таким же, как у щелкунчика. — Приветствую вас, принцесса! — произнес он, оказавшись рядом с ней и отвешивая учтивый поклон. Луна растерянно заморгала. Все происходящее могло быть только сном, но она не чувствовала себя, как во сне — ей снилось много снов, где она попадала в дивные сказочные миры, гуляла там, общалась с фейри, троллями, дварфами и прочими самыми разными магическими существами, но всегда при этом Луна ощущала окутывающий все флер нереалистичности. Сейчас все было реальным. Сказочным, но реальным. — Бред какой-то, — пробормотала она вместо ответного приветствия. — Позвольте проводить вас в зал, — чудом Малфой не сорвался, продолжая играть роль галантного кавалера и благодаря родителей за то, что те воспитали в нем аристократа — потому что без этого воспитания он давно бы вцепился Луне в горло, что не способствовало бы ее теплому к нему отношению. Сама Луна ни в чем не была виновата, но сорваться Малфою больше было не на ком, а сорваться ему хотелось больше всего на свете. Думая, что загнан в ловушку браком с Асторией, он жестоко ошибался — вот где была настоящая ловушка. На каминной полке дома Лавгудов, где он торчал безобразным смешным уродцем, глядя в пол. Его подобрали в снегу, его перетискали все члены чокнутого семейства, его зубами кололи проклятые орехи, и теперь он должен был всячески пытаться понравиться этой сумасшедшей Лавгуд, которая еще и заявляла своей матери, что замуж не собирается. Кем надо быть, чтобы, оказавшись посреди девичьей мечты, назвать это «бредом»? — В какой зал? — спросила Луна, не спеша подавать ему руку. — Что происходит? Почему ты зовешь меня принцессой? Малфой скрипнул зубами. — Потому что вы и есть принцесса, — с нажимом произнес он. — Принцесса страны Любви и Добра, — звучало это насквозь фальшиво и приторно-гадко, но Драко решил, что всем девчонкам нравятся такие вещи, даже самым странным и сумасшедшим. — Что? — рассмеялась Луна. — Что это за страна такая? Прежде чем Малфой выпрямился, закричав на нее, чтобы заткнулась и шла в этот чертов зал, он вспомнил, что в сновидениях получил от миссис Гринграсс полную свободу действий, и, возликовав этому, сменил картинку. Вмиг они оказались посреди бала в окружении танцующих пар — у всех были одинаковые наряды и лица и все одинаково кружились под музыку вальса Штрауса «На прекрасном голубом Дунае». Драко не мог не признать, что выглядело это не только волшебно, но и жутковато. — Окажете мне честь, миледи? — он снова поклонился Луне, приглашая ее на танец. Луна задумчиво коснулась пальчиком губ. — Я ничего не понимаю, но, наверное, это… мило? — Так вы окажете мне честь? — процедил Малфой. — А, конечно, — будто между прочим согласилась она, приняв его руку. Ее ладошка, как и в прошлый их танец, была теплой и сухой, и держалась Луна так же хорошо. Кружа ее, Драко медленно начал взлетать вместе с ней в воздух, поднимаясь к потолку; потолок исчез, вместо него над ними распростерлось звездное небо, и только тогда глаза Лавгуд загорелись восторгом. — Как звезды, падали они — далеки и близки, — процитировала она какие-то стихи. Или сочинила; Драко уже ничему бы не удивился. — Вы любите звезды? — спросил он. — Конечно. У меня всегда были хорошие оценки по Астрономии и я уверена, что легко получу Превосходно за Т.Р.И.Т.О.Н. — Я имел в виду не это. Звезды, не как… нечто научное. — О, если речь не о небесных телах, а о звездах, как элементе эстетики в пейзажной или любовной лирике… или вы имеете в виду роль звезд в магии? Великолепно, подумал Драко, ему попалась вторая Грейнджер. — То и другое, — обтекаемо сказал он. — Наверное, лишним будет сказать, что ваши глаза сияют ярче звезд? — Почему же? Скажите. — Ваши глаза сияют ярче звезд, — чувствуя себя идиотом, повторил Малфой. — Смотри! — указала Луна влево, переходя на дружеское обращение (в самом деле, они же никогда не были на «вы». — Там Большая Медведица. А там — Малая. А вон там, — она лукаво улыбнулась, — созвездие Дракона. Вы с ним тезки. Если ты и есть Драко. Хотя это странно, что ты мне снишься. — Странно? Почему? — Потому что мы не общаемся, — Луна пожала открытыми плечами. — И мы не друзья. Более того, мы почти незнакомы. А еще более странно то, что почему-то все мои подруги уверены, что я испытываю к тебе особо нежные чувства. — А ты не испытываешь? — вырвалось у Драко. — Нет, — Лавгуд ответила абсолютно безразлично; он не уловил притворства в желании скрыть правду. — То есть, ты привлекателен внешне, но этого недостаточно. Да и даже будь ты совершенством во всем… я не знаю, способна ли испытывать к кому-либо симпатию больше, чем дружескую. Возможно, я асексуальна. Не знаю, как к этому относиться. — Возможно, ты еще просто не разобралась в себе? — предположил Драко. — Тебе же только семнадцать. — Будет в феврале. — Тем более. У тебя есть масса времени, чтобы понять, — он взмолился, чтобы соображала Луна побыстрее и в нужную сторону. Миссис Гринграсс определенно подсунула ему Лавгуд не просто так — ведьма знала, что очаровать Луну будет сложно. Драко без труда очаровывал девушек в Хогвартсе, они моментально влюблялись в него, но все они были… нормальными. Обычными. — Если мы поднимемся еще выше, — сказала Луна, — то достигнем Солнца и сгорим в его лучах. — Значит, остановимся здесь, — удержав ее за руку, Малфой усадил свою даму на полумесяц, как на качели, и сел рядом с ней. Звезды посыпались вниз мириадами осколков, отражаясь в ее глазах — невольно Драко залюбовался. При всей своей ненормальности Луна стала очень красивой — и раньше была симпатичной, но за прошедшее после битвы за Хогвартс лето ее фигура приняла женственные формы, лицо стало взрослее, и из странной девчонки она превратилась в загадочную мечтательную девушку. — Как красиво, — прошептала она. — Это потрясающе. — Да, — согласился Драко. — Но ты красивее всех этих звезд. — Я? — Луна обернулась к нему, и он опустил взгляд на ее чуть приоткрытые губы. Целовать леди на первом свидании было нехорошо, но что-то подсказывало Малфою, что можно, что это не станет оскорблением, и, если он поцелует ее, она может задуматься о нем, как о мужчине… и ему просто хотелось ее поцеловать. Медленно Драко начал приближаться к ней — но, когда губы почти коснулись губ, Луна вдруг удивленно распахнула глаза и исчезла.***
— Доброе утро! — позвал Ксенофилиус, постучав в дверь. — Милая, пора вставать, мама приготовила вафли! Луна лежала там, где ее настиг сон — на подоконнике; огонь в камине горел всю ночь, поддерживаемый магией, и поэтому она не замерзла. Книга Гофмана была раскрыта на последней странице. Лицо щелкунчика казалось растерянным. И что все это, черт возьми, было?Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!