Часть 1

Смрад боли и отчаяния грыз душу и напитывал гнетущей атмосферой кладбища. Она снова стоит у этой могилы, богатой, с множеством венков в дань уважения, цветами, чаще всего с красными розами, большими букетами красных роз, что вносили ещё больше величественности в весь этот мрачный пейзаж. Из картины выбивались увядшие белые лилии, которые вскоре сменятся новыми свежими цветами. С плит на неё смотрели весёлые глаза, фотографии были подобраны правильно, с какого угла не посмотри — наблюдают и с улыбкой встречают на своей территории в пределах резной высокой оградки. Они умерли слишком рано, помнит девчонка их лишь по небольшому альбому с её детскими фотографиями. На каждой сзади было подписано сколько ей месяцев, потом ей исполнился год и почерк изменился. Она была слишком мала, чтобы понять, что происходит, поэтому сейчас лишь молчала, пока её спутник стирал с лица скупые мужские слёзы. — Марат, — оборачивается и смотрит, не смелясь подойти, понимает, осознаёт, что мужчине тяжело каждый раз погружаться в воспоминания своей молодости, видеть эти могильные плиты и, возможно, видеть их живыми на этих фотографиях. Он смиренно, два раза в год, приезжает почить память этих людей, он никогда не сможет их отпустить. — Не обращай внимания, Радочка, всё нормально, — её имя произносит с особой нежностью, она — живое воспоминание о каждом, лежавшем в этой могиле. Она не могла взять сполна то, что они могли ей дать, если бы были живы, но Марат старался воспитать её в полных благах, отдавая лишь положительные эмоции. У него не было жены или возлюбленной, поэтому всё внимание и средства он вкладывал в свою названную дочь. — Марат, ты так и не рассказал почему маму называли Лала? — девочка каждый раз, на протяжении своих пятнадцати лет, видит это «прозвище» на могильной плите, но страшится спросить, ведь Марату сложно рассказывать что-то о прошлом или он просто думает, что она слишком мала, чтобы узнать. Весь почти прошедший год, Рада не унималась, пытаясь обходными путями выведать информацию о родителях и крёстном, которые по случайности ли, погибли в один день. Стены их квартиры никогда ещё не слышали столько слёзных всхлипов. Марат умело уходил от темы. — Это твой отец придумал, когда они ходить вместе стали, — он в смятении зажмурил глаза, когда осознание пришло, что жаргонизмами заговорил, хотя старался при дочке его не употреблять. — В общем, в отношения вступили друг с другом. Лала переводится как жемчужина с какого-то языка, — тепло заулыбался, мать Рады и правда была настоящей жемчужиной их преступного сообщества. Всегда все пацаны бегали к ней раны подлечивать или зализывать. В её квартире и переконтоваться оставались, если дома что-то неладное происходило. — Я в их в квартире в 96-м нашёл её дневники, ничего не читал, честно. Сегодня отдам, сама разберёшься. Это должно было вызвать восторг и радость у девочки, но почему-то в горле застыл ком страха. Неужели она и правда сможет прикоснуться к прошлому своих родителей, сможет побыть рядом с ними хотя бы так, через бумагу. На губах застыла тупая улыбка, с губ сорвалось лишь одно мягкое и долгожданное, наверное, с правильной интонацией слово: «мама». Рада ещё раз осмотрела высокие плиты, сегодня они увидятся дома, сегодня и теперь каждый день она будет с ними. — Только не живи этими дневниками, в этом нет ничего хорошего. У них была тяжёлая жизнь, — девочка лишь кивает на его просьбу. Марат поменял увядший букет лилий на свежий, смахнул недавно выпавший снег с могилы Адидаса и направился к машине. Чувство вины захлестнуло его, зачем он отдаёт ей дневники? Маленькая она ещё, но что поделаешь, обещать что-то дочери для Суворова было чем-то сродни слову пацана. Он никогда не нарушал ей обещаний и это не нарушит.

***

По приезду домой, Марат поставил перед Радой, сидящей на кровати коробку, аккуратно заклеенную скотчем. Сейчас это выглядело как посылка из прошлого. Рада аккуратно распечатывает коробку канцелярским ножом, первым делом, её встречает пачка фотографий. Всё даже пахнет по-другому, как старая книга, пряностями, в перемешку с затхлостью завалявшихся воспоминаний. Аккуратно снимая резинку, она рассматривает первую фотографию — это мама. Красивая, в песцовой шубке и соболиной шапке — ей неимоверно шёл этот стиль, она, словно модель, украшала казанский кремль — главную достопримечательность их города. Достаточно яркий макияж, родинка под нижней губой, почти в уголке рта, и длинные русые волосы, выглядывающие из-под объемной шапки. — Володя тогда себе мыльницу эту купил, ну, фотоаппарат, — объяснял Марат. — А Лала позировала ему постоянно, вся комната у него была увешана её фотографиями, — с грустной улыбкой продолжал он, а Рада всё крепче сжимала в пальцах фотографию матери. Оставит, в рамку поставит, на рабочий стол, за которым уроки делает; уж слишком живая и лёгкая была на ней мама. Сзади была дата: 3 января 1992 года. Тогда ещё было легко и жизнь у них была хорошая. Быстро просмотрев ещё несколько фотографий матери, Рада наткнулась на другую, более интересную картину: Марат, Володя и отец. Серьёзные, стоят возле машины — белой шестёрки, которая придаёт ещё большей атмосферности. Марат с Володей на капот облокотились, в обнимку стоят, а отец сзади, будто из машины выходит, закуривая. — Марат, это же ты, — младший Суворов был совсем ещё молодым на этой фотографии, но и по сей день оставался верным своей налысо побритой голове, такой же коренастый, подтянутый, только небольшие морщины тронули его лицо, а так, будто вовсе не изменился. — В очках, модный такой, — хихикала Рада, — А какой это год? Восемьдесят девятый? Ты же здесь мой ровесник получается, — воскликнула она, снова рассматривая на ней своего родного человека. Очень грело душу увидеть его молодым и весёлым, не обременённым обстоятельствами тяжёлой эпохи, а простым подростком, чувствующим себя крутым и взрослым среди уже устоявшихся личностей её отца и крёстного. Отец, как и на других просмотренных Радой фотографиях, был органичен, но вызывал какие-то смешанные чувства. Если Володя представал каким-то домашним, в свитерах с резными узорами, с гитарой в руках и сигаретой в зубах, то отец всегда был в своей черной рубашке, будто приросший к ней, рядом с машиной или на каком-то весёлом застолье, из инвентаря — оружие или рюмка водки. Были, конечно, и другого типа фотографии отца — с мамой. Он будто менялся рядом со своей Лалой, его выражение лица становилось мягче, он улыбался, даже на некоторых фотографиях целовал её в лоб. Это было обосновано, рядом с такой лёгкой, бледнолицей, худощавой девушкой с острыми чертами лица, но спокойным, возможно, для него успокаивающим взглядом, сложно быть серьёзным и статным мужчиной, с ней он был обычным влюблённым пацаном. Отец с матерью были по истине красивой парой, очень подходили друг другу. Миниатюрная Лала и статный высокий, в хорошей физической форме Кащей. Для Рады они были сродни персонажам из сказки, она их не помнит, но скучает, словно вспомнила любимый рассказ, который ей читал Марат в детстве. Но был ещё один персонаж во всём этом действе, Вова Адидас — друг семьи Кащеевых. Понять несложно, у матери с Володей было что-то, ещё в начале восьмидесятых; фотографии того времени тому подтверждение: совсем ещё молодая Земфира Бахтеярова и её одноклассник Владимир Суворов танцуют вальс на выпускном, едят мороженное на лавочке в сквере. На одной из фотографий мама заливается смехом, держа в руках букет белых лилий, а Адидас оживленно что-то ей рассказывает, нежно приобнимая за талию. Рада долго смотрела на эту фотографию, не понимая, какие эмоции вызывает у неё именно эта фотография. Возможно она поймет это, прочитая мысли матери, оставленные на бумаге. — Я нашёл эту фотку у Лалы в кошельке, — Марат долго молчал, не мешал потоку мыслей и изучению. — Он быстро понял, быстро отступил, не решился мешать им, — пояснил он. — Я ушёл, — выходя из комнаты дочери сказал Суворов, а девочка лишь кивнула. Многие одноклассники Рады хотят попасть в будущее лет так на 50-100, посмотреть на чудеса техники, что ожидают их, а она мечтает прикоснуться к прошлому, хотя бы на миг побыть с родными, которые погибли в тяжёлые девяностые. Поэтому, когда она осталась одна, быстро изучив хронологию толстых исписанных тетрадей, на каждой из которых была говорящая надпись — дневник Земфиры Бахтеяровой и в скобках подмечено «Лалы». Она начала с самого начала, с 1987 года.