Часть 1

Ее руки были целы. Манон никогда не жаловалась на плохую память, и совершенно точно помнит, насколько сильно были обезображены ее предплечья первым попавшимся острым предметом — стекло то было от разбитой бутылки виски, ржавый гвоздь среди тухлой листвы, или она вовсе воспользовалась зубами, не имело значения. Только толчками льющаяся кровь из разрезанных (или разорванных?) вен и артерий, стекающая вниз, пачкающая ее брюки и впитывающаяся в рыхлую, словно вчера вскопанную, землю. Оба предплечья, только правое чуть легче: левой рукой уже тогда было сложно шевелить, пусть она и не затронула связки. И потускневший рисунок, будто выцветшая тату. Можно было бы предположить, что ее кто-то нашел, чай, несложно догадаться куда она ушла в такой день. Вызвал скорую помощь, ее за волосы вытащили из могилы — метафорической и вполне настоящей, зашили раны. Но чтобы не осталось ни рубцов, ни даже шрамов? Пока она лежала в коме, кто-то расщедрился на пластику? И заодно пересадил ей ладони. У Манон никогда не было худой кисти, настолько нежных и длинных пальцев с изящными ногтями, ведь даже в далёком детстве она то и дело резалась и кололась об многочисленные инструменты на ферме родителей. Да и характерных родинок не наблюдалось. И загара. Где ее здоровый загар? Кроме того, ее смущало кружево рукавов. У нее имелся вкус, но не деньги, чтобы носить настолько ювелирно выполненную работу. Она была любительницей глубоких вырезов, благо, размеры позволяли, но сейчас ее грудь была меньше и, опять же, спрятана, только ключицы и выглядывали. И имеющее небольшой вес, довольно богатое ожерелье. Она ощупала свою талию, спину — все такое тонкое, да ещё и зажатое в корсет. Возникло чувство, что ей трудно дышать, но всего на секунду, только когда она об этом подумала. Длинное, нарядное, но какое-то скромное белое платье до самых щиколоток, узкие туфли на небольшом каблуке. Опять же, обилие кружева. Кажется, в его рисунке даже прослеживался какой-то сюжет, хотя Манон решила повременить с рассматриванием. Ее волосы все ещё были черными, но не оттенка дешёвой краски, какой она к своим годам уже все выжгла до состояния соломы, а словно бы свои, натуральные. Только, к ее смущению, собраны в хитрую прическу. Вместе с фатой. Вау. Она что, какая-то невеста в загробном мире? В комнате не было зеркал, чтобы убедиться. Она ощупала свое лицо: небольшие губы, плавная линия челюсти, тонкий нос без горбинки. Вот за него стало обидно. Она любила свои пухлые губы, красить их как можно яркой помадой разных цветов: от классически бордового до неоновых оттенков. Но нос ничего так, поскольку в юности она умудрилась сломать его, навернувшись с велосипеда, и доселе не могла найти денег на ринопластику. Ресницы длинные и пушистые, глаза — по-оленьи раскрыты, хотя Манон любила их хитро щурить, из-за чего нажила ранние морщины. Любила она и улыбаться, оттого и вокруг рта они имелись, а тут — абсолютно гладенько и чисто. У не был и шрам возле губы, поскольку в той же молодости одна девица решила натравить на нее своего брата, за то что Манон якобы отбила у нее парня. Это было правдой и справедливо, но и Манон неплохо так отдубасила Джима, и спустя полгода драк тут и там они стали неплохими приятелями. А девица пошла к черту. Все равно ее парень любовник на троечку, только лицо смазливое. Комната была представлена одним довольно удобным креслом, пейзажем за окном, чайным столиком, на котором лежал скромный букетик, перевязанный лентой, свисающей с потолка люстрой, ковром на дощатом полу и, в принципе, расписанными стенами. Все было каким-то старинным с претензией на роскошь. Но не это привлекло внимание на Манон, а огромная панорама на всю стену, как-то не вписывающаяся в интерьер. За ней были длинные, словно бесконечные пустые лестницы, время от времени двигающиеся от этажа к этажу, отсутствие источника света, но наличие его же. И окна в стенах, тоже бесконечное количество. За ними были такие же комнаты, и в них занимались своими делами люди всех мастей, будто вылезшие из карнавала: знатные дамы, фрейлины, рыцари, какие-то учёные, ведьмы и ведьмаки, химики-алхимики, охотники и диковинные звери. Манон, к ее смущению, вписывалась в коллектив. По дальней лестнице семенил старик с ведром, тряпкой и каким-то чистящим средством, и шел он в сторону Манон. — Любезный! — позвала она его. Старик не услышал, и она попробовала громче: — Пожилой мистер! Тот оглянулся. Она постучала по стеклу. — Вы слышите меня? Наконец, он обратил на нее внимание. — Что вам, мисс? Звук был ясный, словно не отделяет их стекло. — Подскажите, где я нахожусь? Старик приоткрыл от удивления глаза, и лоб его сморщился от старческих складок. — Вот те раз… Шутить надумала, мисс? — Отнюдь. — В Хогвартсе ты. — Что это и где? Старик пожевал губы, с сомнением покосившись на средство в своей сухонькой ладони. — Школа чародейства и волшебства. Шотландия. От удивления Манон присела на вовремя подвернувшееся кресло. — Как я могу покинуть это место? Старик закашлялся то ли из-за болезни, то ли от шока. — Надо сказать Дамблдору… Выписать новое, к Мордреду… И быстро посеменил в нужное ему направление, уже не оборачиваясь на окрики Манон. Все было так странно. Она что, попала в какой-то правительственный эксперимент? Неожиданно из стены выскочила собачка мелкой и визгливой породы и побежала в другую стену. Манон уже испугалась, что бедная жертва селекции расшибется в лепешку, но та каким-то образом с весёлым лаем прошла сквозь нее. Следом за ней пробежала тяжело дышащая дамочка с шляпой набекрень: — Фифочка, куда же ты, дорогая! И пропала в той же стене. От шока Манон несколько минут просто смотрела в то место где, по законам физики, должны лежать две лепешки. Осторожно она подошла к стене и медленно, будто опасаясь, что ее сейчас оттолкнут или укусят, протянула руку. Пальцы прошли сквозь, словно и не было стены. Только чувствовалось что-то мягкое и невесомое, будто бы она окунула руку в теплую водную гладь. Она снова посмотрела на руку. Совсем ничего. Сухая. Целая. Решившись, она шагнула вперёд. И оказалась в чистом поле. Хотя нет, это была саванна. Вдали стоял ряд низеньких деревьев с широкой тенью, в небе — палящее солнце, одинокие облака и стайка птиц. Под ее туфлями — сочная трава. Она присмотрелась к горизонту: там кто-то был. Манон услышала рык. Это была не Фифочка. Черт побери, да это же львы! Она осмотрелась, и с ужасом не обнаружила за собой стены, но была панорама. Она попыталась пройти сквозь нее, но только ударилась, а заметившие это люди в окнах напротив посмеялись. Львы заметили белое пятно Манон, и бодро бежали в ее сторону. Она побежала в обратную сторону, взяв края платья в охапку. Рык был совсем близко, поскольку это тело, по всей видимости, не привыкло к долгим нагрузкам. Чёртовы аристократы, чёртово женское воспитание, корсеты! Когда она обернулась и увидела, как разинутая пасть бросается на ее ноги, она оказалась в своей комнате. Не было саванны, львов и оскала — только ее креслице и панорама. Манон затошнило, и непонятно от чего: то ли от волнения, то ли от стремительного бега, когда дыхалки не хватало и из-за корсета ребра впивались в легкие, а, может быть, от чертовой телепортации. Она позволила себе смачно выругаться - с чувством и расстановкой, послав к чертям и кого-то уж больно культурного по ту сторону стекла. Это все какое-то безумие. Чертова фантасмагория. Кому же она так насолила в жизни, что после смерти попала в какой-то мир грез обкуренного Кэррола? Отвесив себе злую пощечину, Манон заставила себя шевелить мозгами. Бестолочь, не время сейчас наматывать сопли на кулак! В голову закралась мыслишка - если та дамочка в шляпе прошла сквозь стену, да и Манон не нашла в преграде, собственно, преграду - могли ли то же самое сделать львы? С другой стороны, они бы уже были здесь. Значит, животным что-то мешает. Плюс - Манон откинулась на мягкое кресло, с наслаждением стянув туфли и закинув на стол гудящие ноги, - она не увидела среди знойной саванны дамочку с Фифочкой. Ни их, ни окровавленную шляпку, да и морды львов были условно чистые. Вывод: те прошли мимо хищников. Стало быть, у них больше опыта в этом месте. И вокруг есть еще две стены. Надо бы пойти на разведку, но сейчас Манон решила дать себе подремать - глядишь, это место окажется всего лишь сном. И ее Тома жив...