Поле

Круги на полях

При написании этой работы ни одно гуманоидное существо не пострадало.

А одно даже получило моральное удовольствие.

Хотя и предпочло бы секс.

Свет возник мгновенно. Не опустился сверху, прожигая сгустившийся над полем туман, преодолевая сопротивление погружённой в ночь атмосферы, а просто зажегся как лампочка, что будто бы всегда была на этом месте между пустотой чёрного неба и пшеничной равниной. Да, свет исходил из ниоткуда и ровной пирамидой ниспадал на землю, или скорее стоял между полем и ничем, чернотой, в которой не было заметно ни луны, ни звёзд несмотря на безоблачную погоду. Свет застыл монументом, стал зданием посреди американского фронтира, превышающим как все окрестные постройки, так и самые высокие деревья в лесах. Он разрезал горизонт надвое для любого глаза, что наблюдал бы за полями с окрестных ферм – но таких глаз в тот момент не нашлось. Но свет не был вторженцем как луч фонаря в ночном лесу, как рёв двигателя на пустынной трассе – он был частью, разделяющей миры, не враждебной, но и не врождённой. У света не было заметно источника, хотя человеческая логика, будь она тут участна и применима, сочла бы, что этот источник замер в сотне футов над поверхностью, без единого движения и звука. Застывший луч света не колыхался на ветру вместе с гипотетическим объектом, он просто остановился посреди поля ровным, подобным горе силуэтом так, что неясно было, идёт ли он с точки в чёрном небе вниз, или наоборот струится из земли вверх. В этом свете не было заметно насекомых, обычно роящихся под электрическими и, редкими уже даже в этих Джобсом забытых краях, газовыми лампами. Свет был чист и не содержал внутри себя ничего лишнего. Он резал темноту чёткой границей, словно ножом, не размываясь, не размениваясь на полумрак даже в тумане, просто падал как падает твёрдый предмет… или взлетал вверх. Поскольку эти категории довольно относительны во Вселенной, примем компромисс – свет просто стоял стеной. Казалось, что эта пирамида была вырвана, выхвачена из материи, что она точно так же может существовать где угодно, в другой стране, на дне океана, на Луне, Марсе, в открытом космосе. Дыра в реальности и заплатка на ней в едином лице. Сильнейшее отклонение от привычного курса событий, которое тем не менее, не привлекло ничьего внимания, словно бы и сам факт такого явления был проблемой равно- и бесконечно удалённой от всего сущего… Внезапно в высшей точке световой пирамиды появился чёрный предмет, круглый, и по размерам занимающий всё видимое пространство; походящий на огромный скомканный пакет или сумку, с относительно плотным и твёрдым на вид основанием, но пригнутыми, сложенными краями. Пакет медленно спускался к земле, расправляя свои грани, выдвигая стенки из гибкого, словно резина, каркаса. Он полз вниз как лифт, потихоньку раздвигаясь, расширяясь, с неестественной лёгкостью паря в воздухе без какой-либо поддержки. Да, зрелище для нас с вами показалось бы сплошь неправильным и неправдоподобным, так что иной протёр бы глаза или ущипнул себя – предмет был явно непрозрачным и твёрдым, но не оставлял под собой никакой тени. Он не пропускал свет через себя, скорее наоборот, это свет обволакивал его, создавая снизу всё сужающуюся подушку, а сверху – всё сильнее давящий груз. За десять футов до земли предмет полностью расправился, превратившись в широкий чёрный обруч футов в восемьдесят в диаметре, насколько позволяла ширина основания пирамиды, и высотой примерно в фут. С закруглёнными сверху и снизу краями он был похож на толстый блин идеальной формы. Как только блин принял свои ровные правильные очертания, пшеница под ним разом пала, склонившись по часовой стрелке к земле. Без единого надлома растения полегли вниз, будто забыли, что природой обязаны тянуться к небу. Ни единого колоска или взъерошенного листа не торчало из идеальной поверхности, посадки пали столь плотно, что казались лишь рисунком на полу. Затем предмет опустился на этот пшеничный ковёр. Не раздалось ни хруста, ни шелеста от приминаемых растений, ни единого звука, словно бы лёгкая шёлковая ткань пала на бетонный пол. Какое-то время ничего не происходило. Застыло время вокруг, застыло поле, ветер, пшеница. Не было слышно птичьего крика, не промелькнул в свежем полуночном воздухе чёрный силуэт летучей мыши, не стрекотали насекомые. Затем внутри светового конуса, у самой его вершины начал клубиться пар. Он выходил из неоткуда, из неба, как будто что-то засасывало в световой конус случайно попавшееся облако, пропуская его через узкое горлышко на высоте птичьего полёта. Пар возникал сверху, чуть опускался, сгущался, концентрировался. Пытался тянуться вверх, но что-то не давало ему, и он покорно полз к поверхности. Потоки его завихрялись, сопротивлялись давлению, но продолжали сплошной тучей идти вниз. В какой-то миг весь конус оказался охваченным паром, который всё шёл и шёл, валил как валит в северных широтах снег на Рождество. Клубы пара оседали где-то внутри лежащего чёрного предмета, проваливались в него и не появлялись более. Так продолжалось несколько минут. Наконец под верхней гранью конуса клубы пара превратились в волнистую туманную пену, которая оседала так же, как оседает пивная пенка по стенкам масса. Она спустилась вниз и тоже пропала внутри блина на поверхности, оставив световую пирамиду такой же чистой, словно (и вполне возможно) безвоздушной, какой она была вначале. А затем ровно посередине конуса появилось распятие. Сначала ноги, сверхчеловечески-худые, чуть расставленные в стороны, чуть кривые, затем туловище, уже не просто худое, а предсмертно-тощее. Разведённые руки. И огромная голова. Да, распятие походило на высокого младенца с непомерно раздутой головой и атрофированным, практически лишним придатком тела. Оно спускалось ровно и плавно, без всяких движений и колебаний словно плыло по невидимому потоку, устремлённому отвесно вниз как водопад в замедленной съёмке. Когда ноги его почти поравнялись с уровнем непримятых вокруг пшеничных колосьев, над ним появились ещё два таких же создания, каждое чуть в стороне от предыдущего, так, что кончики пальцев их почти соприкасались. Их такие же худые тела выплыли из неба и замерли, головы опущены вниз в ожидании развязки судьбы первопроходца. Первое распятие качнулось, не опуская рук, тоже посмотрело вниз, пошевелило ногой, пробуя на ощупь скопившуюся в чёрном блюде жидкость. Сначала одним пальцем, потом всеми четырьмя, потом сунуло в раствор и вторую ногу. Жидкость была почти прозрачной, но не отражала зависших над нею тел. Существо сползло в световом потоке чуть вниз чтобы окунуть целиком обе ступни. Поболтало ими в растворе. Задрало голову вверх, так что казалось, увесистый затылок вот-вот перевесит всё туловище, и существо совершит кувырок назад в воздухе. Но оно только посмотрело на компаньонов и показало им большой средний палец. Затем гуманоид прижал руки к туловищу, сгруппировался и мягко опустился в блюдо, сразу отплыл к борту. Последовавшие за ним двое так же были утянуты невидимым потоком вниз, паря как ангелы в потоке света. На них не было заметно никаких следов одежды, но цвет кожи скорее напоминал армейский брезент, только чуть более светлый, такой, что они как кошки едва были бы различимы в ночи, если б не были окутаны светом пирамиды. Их глаза были огромны под стать головам, сильно выпуклы как у жаб и черны как космос, крохотный ротик едва читался, а носа и ушей не наблюдалось вовсе. Как не было заметно и каких-либо половых органов, незнакомых уже для высокоразвитых цивилизаций рудиментов. Существа чуть отличались ростом и формой глаз от первого, между собой же не расходились ни в чём, будто клоны или близнецы. Два силуэта спустились в блюдо, переместились к бортику, сели в раствор и тоже показали первопроходцу по большому среднему пальцу. Затем один из них поднял чёрные глаза к вершине пирамиды, чуть сощурил их вертикальными веками. Все трое придвинулись ближе к бортам и поджали к тельцам щуплые ножки. Вверху что-то сверкнуло как вспышка, ровным движением поплыли вниз небольшие формы созданий, похожих на толстых чёрно-зелёных змей, или, может, на огромных и худых, но вертлявых и проворных слизней. Они извивались в воздухе, но не могли избавиться от силы, что удерживала их в полёте, не давая покорно земной тяге плюхнуться в блюдо. Их движения были резки и быстры, изгибы их тел неожиданны – будто они могли как червь согнуться в любом месте, прямо сломаться, сложиться вдвое. Наконец в паре футов от поверхности раствора держащая их сила исчезла, и твари рухнули вниз. Гуманоиды прижались к бортам и закрыли от брызг, насколько могли, свои огромные глаза ладошками из тоненьких но длинных, многосуставчатых пальцев. Змеи стали было ошалело носиться в похоже родной для себя среде, рискуя задеть ноги гуманоидов, но потом скопились в центре круга и замерли, лишь едва покачиваясь и изредка то поднимаясь к поверхности, то опускаясь на дно. Там, где они на мгновение выныривали, начинали виться тонкие, словно дым сигареты, клубки пара. Всё тот же гуманоид, удовлетворившись результатом, снова поднял глаза к объекту в небе над ним. На этот раз в ответ на его взгляд сверху начал спускаться не извивающийся червь, а такой же гуманоид. Этот летел не с пустыми руками, его тоненькие конечности удерживали не малых габаритов чемоданы. Придай ему случайное кривое зеркало более человеческие формы да какое-либо подобие одежды, гуманоид вполне сошёл бы за прибывшего из деловой поездкой пассажира в аэропорту из какого-нибудь старого фильма. Он так же приводнился вниз почти в середину блюда, распугав ненадолго скопившихся там угрей, но постарался достичь бортика не замочив чемоданов. Один из них он поставил на борт и нажал длинным пальцем в пустое место на нём. Ничего не произошло. Второй чемодан раскрылся сам, обнаружив внутри широкие колбы из тонкого, в разы тоньше стекла, прозрачного материала. Они казались чрезвычайно хрупкими, будто бы мыльному пузырю придали необходимые для сосуда очертания. Гуманоид начал двигать головой словно в ритм неслышимой музыки, его движения подхватили остальные, первопроходец чуть сдержанней, парочка, наоборот, более уверенно и механически-синхронно. Внезапно в пирамиду света ворвался посторонний объект. Летучая мышь врезалась в её границы, рассекла их своими крыльями, вероятно рассчитывая пронестись на скорости сквозь этот свет, но поплатилась уже своим сознанием за попадание не в ту ночь не в то место. Она резко повернула в сторону, взмахнула пару раз крыльями, теперь – слишком плавно, словно это были крылья журавля, а не маленького юркого зверька… Ополоумев от контакта с незнакомой средой, потеряв ориентацию мышь рухнула камнем в раствор. Змейки было оживились и потянулись недоверчиво но настойчиво, с раскрытыми и голодными пастями к ещё барахтающемуся телу, но один из гуманоидов оказался проворнее. Или храбрее. Он взял летуна за кончик крыла (зверёк уже не сопротивлялся) и просто выкинул за борт, как выбрасывает турист комара из котелка с супом. Чемодан передали по кругу, по очереди извлекая из него колбы. Двое близнецов сблизились, рука одного из них обняла плечо напарника, в то время как другая прижалась к талии. Напарник тоже обнял своего близнеца одной конечностью, вторая же опустилась по его втянутому животу под поверхность жидкости и замерла где-то там внизу, слившись цветом с телом. Первопроходец набрал в сосуд раствора, в котором сам же и сидел, но почти прозрачная в блюде жидкость оказалась в стенках пробирки мутно-розовой, а потом быстро вспенилась и изменила цвет на алый. То же проделали его спутники, после чего подняли пробирки над головой, опустили к лицу и залпом выпили содержимое, не прикасаясь губами (которых и не было) к «стеклу», а выливая жидкость на расстоянии в свои маленькие узкие ротики. Некоторое время компания сидела практически бездействуя, лишь покачиваясь на волне своей, только им слышимой музыки, что, будучи воспринятой нами, людьми, показалась бы не просто неестественной, гробовой тишиной, а отсутствием самого звука как явления, как если бы в телевизоре не было ни настроек громкости, ни каких-либо других связанных с воспроизведением аудио, да не было бы даже самих колонок, и каждый фильм обречён бы был стать немым. Последний приводнившийся наполнил было пробирку вновь, но столкнулся со взглядами парочки и оставил жидкость нетронутой. Секунду он не знал, куда деть наполненную тару и в конце концов просто поднял ручку на высоте своей головы и разжал пальцы. Пробирка послушно осталась висеть в воздухе. Первопроходец вновь посмотрел на вершину пирамиды. Поначалу ничего не происходило, казалось, остальные не поняли заминки, заёрзали. Но вот свет вверху раздвинулся и пропустил в конус голову коровы, направленную перпендикулярно к земле. Затем показалась шея, лопатки, ноги, туловище. Ноги замерли в таком положении, будто корова стояла на невидимой стене вниз головой – не свисали ровно как болтаются безвольно конечности туш на скотобойне, а находились почти параллельно земле; не выпрямлены до конца и не прижаты, ничем не связаны, одна нога чуть согнута, другая чуть выставлена вперёд. Человеку показалось бы, что животное мертво и придерживается лишь той же силой что заставляла парить пробирку. Но корова была не только жива, но едва ли даже парализована – её ноздри шевелились, хвост хоть и выставлен трубой вверх, всё-таки двигал кисточкой, большие чёрные – почти как у существ под нею – глаза бегали, озирая земную поверхность и странное блюдо на ней с неожиданного для коровы ракурса. Может быть какая-то сила и сковывала её ровно в той же позе, в какой захватила на пастбище или в коровнике, может быть, она действительно была лишена властью над мышцами чужеродным ядом или гипнозом… А может быть, она просто была шокирована происходящим так, что не смела шевельнуться. Ведь коровы не каждый день летают. Существа в посудине стали переглядываться, вышла заминка, а корова так и оставалась висеть в пространстве, не издавая ни звука. Внизу же разразился спор – такой же бессловесный, но не лишённый эмоций. Хоть лица участников и были подобны масками, на которых лишь рот не был обделён способностью к мимике, глаза же были живы, активны. В них не читалось белков, но тёмная масса зрачка переливалась в зависимости от настроения или излагаемой на иной, неземной частоте мысли. При этом человеческий наблюдатель сказал бы, что эти гипертрофированные зрачки оставались абсолютно чёрными, но в то же время меняли свой цвет. Словно бы поверх совершенной как вантаблэк черноты переливались иные оттенки, как выражение лица землянина играет на неизменном человеческом черепе. Парочка расцепила объятия, близнецы достали из раствора свои ручки и стали выполнять ими лёгкие пасы, подобные земному языку глухонемых, но явно вторичные к основному методу общения. Наконец один из близнецов не выдержал и задрал голову к небу. Чёрный холодный взгляд его встретился со взглядом коровы, и та плотно-плотно сомкнула веки, заградившись огромными ресницами. От ноздри её отделились несколько капель крови и в неторопливом полёте, словно в замедленной съёмке, спустились в блюдо. Капли коснулись поверхности раствора, и тот забурлил, красный цвет мгновенно распался на фиолетовый и зелёный. Кровь не растворялась, но превращалась из капель в пятна, подобные нефтяным только более плотные и тяжёлые, так что они не оставались на поверхности, но медленно оседали на дно. Змейки среагировали и на них, яростно бросившись всей стайкой на расхват, будто воробьи на хлебные крошки. Первопроходец успел взять пробирку и зачерпнуть в неё раствора с кусочком кровяного, уже тёмно-синего пятна. Чуть встряхнул сосуд, превратив пятно во множество крошечных как песчинки капелек, которые сразу распределились по стенкам и прилипли к ним. Выпил, не залпом, а смакуя, потихоньку заливая этот нектар в ротик. Парочка снова обнялась и следила за его реакцией, а четвёртый гуманоид, не теряя времени, тоже опустошил свою пробирку и оставил её в руке, предвкушая продолжение. Но его не последовало. Первый даже не осилил до конца свою долю, вылил остатки обратно в раствор (змейки толи не сочли их уже съедобными, толи побаивались приближаться к крупному существу). Он посмотрел на корову, и та тоже, будто под гипнозом, раскрыла глаза и продолжила осматривать блюдо под своей зависшей тушей. Затем туша начала медленно подниматься вверх – как будто и не было над ней земной тяги, пока сначала выпрямленный стрелой хвост, затем круп, брюхо и голени с шеей не исчезли в чёрном объекте, укравшим часть небосвода над полем. Последним что мог бы видеть человек, или пёс, или камера, окажись они тут в столь поздний час, была морда коровы, которая наконец преодолела в себе что-то и сделала подвиг – облизнула губы. После чего, без единого «му» голова исчезла в черноте. Но внизу уже этого не заметили. Снова поднялись и склонились над ротиками полные алого раствора пробирки. Снова начал раскачиваться в такт тишине четвёртый, смущёнными и короткими, чуть заметными движениями вторил ему первый. Снова сблизилась парочка, ручки исчезли под раствором. Игрались в центре круга змейки, тот тут то там из жидкости вырывалась струйка пара, тоненькая и прямая, словно тянущаяся вверх по коктейльной трубочке. Неожиданно вся компания повернула головы в одном направлении. Хипповавший под тишину сделал её погромче. Несколько секунд ничего не происходило. Потом вдалеке раздался мерный, нарастающий рёв мотора. Самого обыкновенного такого мотора, втиснутого в стальную коробку самого простого фермерского фургона. Видно ничего не было – дорогу скрывали сотни метров высокой пшеницы и темнота над нею. Четвёрка немного поглазела в никуда, затем развернулась к центру резервуара. Жидкость там стала абсолютно прозрачной, угри в ужасе отхлынули по сторонам, а на поверхности появилось отражение – вот автомобиль мчится по ухабистой сельской дороге, прожигая фарами ночь. Отражение приблизилось максимально к кабине, нырнуло за каркас фургона и показало водителя – упитанного реднека с рыжей нечёсаной бородой, в красной кепке и с вьющимися, давно немытыми и нечёсаными волосами под ней. Правой коленкой и левой рукой он придерживал болтающийся от тряски руль, вторая рука нежно обнимала открытую бутылку пива. Глаза его, сонные но завороженные дорогой были серыми и холодными, маятником в них отражался танцующий на шнурке под лобовым стеклом брелок. Затем зеркало нырнуло ещё глубже, под рубашку человека, под его кожу. Картинка расслоилась на органы, кости, её пронзили нити артерий и вен. Распухший под гнётом вмещённого алкоголя и стейков желудок чернел ровно посреди блюда как раз над скопившимся обратно в центр клубом змеек. Парочка придвинулась поближе и чуть наклонилась к изображению, тонкие ручки всё так же чуть шевелились где-то под поверхностью. Первый гуманоид укоризненно и задумчиво покивал огромной головой, последний же осторожно повесил обратно на воздух очередную, уже полупустую колбу. Затем и очертания внутренностей аборигена в изображении стали расти, приближаться, разнеслись алым морем по отражению, расщепилось на элементы, на множество гармонично сочетающихся точек, несущихся и замерших одновременно. Существа переглянулись между собой и снова, теперь уже с удовлетворением, всмотрелись в строение местного жителя, наблюдали его до тех пор, пока шум двигателя окончательно не стих вдали. Затем очертания расплылись, жидкость вновь чуть помутнела и перестала отражать что-либо, включая расслабляющихся в ней существ. Одно из них посмотрело вслед угаснувшему звуку, достало влажную скользкую ручку и показало большой средний палец. Но остальные лишь коротко кивнули и на том спор был окончен. Подняли пробирки, опрокинули, повторили. Первопроходец протянул руку вперёд и сощурил огромные глаза. В тот же момент одна из змеек замерла в водовороте своих собратьев, остальные разом отпрянули от неё. Она дёрнулась несколько раз, потом начала постоянно, без передышки барахтаться – но всё на одном месте. Затем её тело поднялось с глубины, вспарило в пустоту в центре круга. Она извивалась как могла, брызги летели в стороны, не долетая до краёв блюда падали обратно в раствор, оставляя крошечные кружочки на поверхности. Влекомая невидимым притяжением, тварь медленно устремилась к протянутой ручке. Тонкие цепкие пальцы обхватили казавшееся скользким, слизнеобразным, тело так крепко, что жертва прекратила изворачиваться и насторожилась, оцепенела. Вдруг её тело начало уменьшаться, словно иссыхая, голова безвольно повисла. Длина туловища выросла, но оно стало твёрдым и жилистым, тонким как верёвка. Гуманоид поднёс к лицу то, что когда-то было головой существа, рассмотрел с обеих сторон, потом положил голову себе в рот и рывком всосал сразу три дюйма тела. Немного надломил его рукой, не откусывая, и оставшаяся часть легко отделилась. Похоже, что гуманоид не умел жевать, но вместо этого пошевелил полными теперь щеками несколько секунд и проглотил. Глаза его чуть сузились, и он откусил ещё раз, побормотал плотью существа во рту, сглотнул, потом ещё раз и ещё, пока в лишённом губ отверстии не исчез тонкий, застывший в форме кинжала хвост. Парочка расцепила объятья и последовала его примеру, схватив каждый по тонкой змейке. Один из них так же обездвижил и растянул её, ни единым движением не выдавая сути своих действий, и быстро уплёл мумифицированное существо, когда заметил, что его спутник всё ещё сидит с сжимая в кулаке кривляющегося червяка. Они обменялись взглядами, затем оба уставились на ещё живую змейку. Та прекратила вертеться, остолбенела словно зачерствевший французский багет. Каждый из двух гуманоидов взял в рот по концу получившегося лакомства, и так один с головы существа, другой с хвоста они начали поглощать высохшее тело, без помощи рук заталкивая, всасывая мумифицированную тварь в себя. Они достали руки из-под поверхности и сцепились пальцами, чёрные их глаза склеились горячим взглядом, их серые лица медленно но верно приближались друг к другу и должны были бы соприкоснуться посередине когда всё существо оказалось бы проглоченным… Однако похоже, вкус блюда второму гуманоиду не понравился, и он передал оставшийся кусок другу, а сам быстро сглотнул и запил съеденное из пробирки. Четвёртый гуманоид сильно зазевался. Он сидел неподвижно, уставив взгляд куда-то в пустоту земного пространства и во взгляде этом отражалась серость окружающего мира, словно лондонский дождь застелил эти огромные, бездонно-чёрные зрачки. Толи эта планета столь угнетающе на него действовала, толи сочувствовал он тому несуразному существу в фургоне, толи завидовал ему, толи скучал по родинам и бескрайнему Космосу... А может это просто содержимое пробирок подстегнуло какое-то одно из этих чувств, которое совершенно не нуждалось в подстёгивании. Когда остальные беззвучно окликнули его, в центре блюда остались только две змейки, примкнувшие друг к дружке в страхе от исчезновения товарищей. Четвёртый поднял обе ручки, и оба червяка взмыли вверх и притянулись, извиваясь, к лицу гуманоида. Он смотрел на них, словно не понимая, что с ними делать, словно изучая эти скользкие, лоснящиеся тельца, готовые повинуясь одной его мысли стать закуской. Но замысел был иным. Гуманоид чуть отвёл зависшие тела от себя, развернул их головами друг к дружке. Змейки изогнулись дугой, выставив голову и хвост наготове. Они напряглись, словно два готовых к бою кота. Гуманоид сблизил их, но змейки не предпринимали ничего, а просто парили в пространстве и смотрели друг на друга так, будто впервые видели. Возможно, они не могли видеть вне раствора вообще, возможно их органы чувств отказали от смены среды… Остальные трое напряжённо наблюдали за происходящим, четвёртый же, заметив это и не желая разочаровывать их сплочённую компанию, нахмурился, начал терять терпение. На казавшейся идеально ровной коже лица проступили морщины, щёлочки ноздрей, ранее едва читавшиеся, теперь раздулись. Но он добился своего – правая змейка ни с того ни с сего начала менять свой цвет. Сначала на тёмно-пурпурный, потом на тёмно-оранжевый, обратно в багровый и через розово-красный… как только змея окрасилась в алый, вторая, до того с сомнением наблюдавшая за переменами, набросилась на неё. Черви дрались в воздухе, то чуть взлетая, то понижаясь по воле гуманоида или от собственных яростных движений. Они переплетались и снова распадались, кусали и вырывались друг у друга из глоток. Жёлтый сок стекал с их тел в раствор, и человечек высунул ногу на поверхность так, чтоб капли падали на тощее, старческое колено. Наконец, одна из змеек схватила ртом хвост другой, вонзила острые, скошенные внутрь зубы, надкусила, проглотила, потом ещё раз надкусила, снова заглотила, и так и продолжала втягивать в себя тело жертвы, пока оно вмещалось в бездонный желудок. Голова второй моталась из стороны в сторону, но возможности вырваться уже не было, и вскоре она застыла, задрав голову вверх и раскрыв пасть, словно бы сама пыталась проглотить кого-то в небе. Осилив тело жертвы чуть дальше середины, победительница застыла, не в силах ни глотать глубже, ни освободить рот от добычи. Довольный результатом гуманоид взял это удвоенное тело в руку, иссушил его, как делали ранее напарники, и принялся поедать эту дабл-сайз порцию с особым, двойным смаком, словно навёрстывая масштабом те порции, что прозевал ранее. Кажется, это позабавило первого, он даже поднял полную до краёв, алую настолько, что казалось, цвет просвечивал сквозь пальцы и ладонь существа, пробирку, одобрительно помотал головой, осушил её залпом, а после ещё и поболтал ножками в растворе, вызвав кучу брызг. Парочке зрелище понравилось меньше, они тоже опустошили пробирки, но скорее разочарованно, с молчащими, монотонно-чёрными глазами. После этого они оставили сосуды висеть в воздухе, обнялись крепче и соскользнули по стенке блюда глубже в раствор так, что над поверхностью остались только головы. Один из них зачерпнул раствор ладонью, поднял ручку, но раствор не выплеснулся из ладони, а поднялся вслед за ней, окутал их полностью, укрыв всё с макушкой. Какое-то время два тонких силуэта угадывались под этим влажным покровом, читались холмами под жидкой массой. Затем они начали двигаться, конечности сплетались и расплетались, в какой-то момент оказалось, что и сами тела расплылись в одну большую и слишком жирную для таких тощих силуэтов массу. Случайный взгляд извне запнулся бы на подсчёте количества этих рук и ног, конечности расстелились морской звездой, их становилось то больше, то меньше, то три, то четыре, то восемь, словно бы это не двое, а огромный осьминог шевелился под поверхностью. Затем холм этого тела стал медленно спадать, будто бы оно втягивалось там под землю, зарывалось в песок. Влага сливалась с вершины волнами вниз и расплывалась по грани раствора, пока наконец весь бугор не отёк вниз, ни оставив на месте ничего приметного. Оставшиеся в свете пирамиды показали средние пальцы. Поболтали ножками. Они продолжали опрокидывать пробирку за пробиркой, чуть двигаясь в такт музыке, забыв про укрывшуюся парочку. Первый со скуки вывел на блюдо отражение окрестностей, полистал немного окружающий мир, двигая кончиками пальцев по поверхности, но быстро утомился взирать в эту ужасающую земную пустоту. Затем он провёл двумя пальцами вверх, от себя, и послушное отражение переключилось со спящих пейзажей на телевизионные каналы. Гуманоид листал их один за другим, то попадая на спортивные состязания, то на сводки новостей, под которыми бегущей строкой проносились биржевые индексы, то на интервью аналитиков об очередной горячей точке… Дебаты республиканца с консерватором, проповедь, лотерея, магазин на диване… На этой волне неподготовленные нервы чужеземца не выдержали, и он погрузил с размаху весь кулак в раствор, не вызвав ни всплеска, ни кругов на нём, но мгновенно погасив отображение такой мерзости. Они завели беседу и так и сидели бы вероятно до утра (хотя мы не можем быть уверены, что утро бы настало – мы каждый раз лишь надеемся, что ночная тьма пройдёт, доверяя всё своё бытие ленивому повороту планеты, на фоне которой сами не значим ничего, как звери, как распускающиеся лицом к солнцу цветы; можем ли мы надеяться когда-либо постичь чего-то превыше своих ламп, часовых поясов, самолётов и тарахтящих словно фермерский внедорожник по ухабистой сельской дороге компьютеров, если мы, невзирая на весь свой воспетый философами рассудок, свою восхвалённую поэтами и любовниками и высмеянную священниками душу, не можем даже отвязать ход своей жизни от примитивного вращения космической глыбы, не говоря уж о том, чтоб хоть сколько-нибудь от этой глыбы удалиться)… Как вдруг прямо над блюдом, в том самом месте, откуда начинался конус света (или куда он поднимался от земли, так как сложно было бы назвать источником света то, что само не светилось) загорелись красным два прямолинейных рисунка, два символа. Каждый из них состоял из длинной линии. Невзирая на то, что гуманоиды сидели по разным сторонам блюда и смотрели, соответственно, под разными углами, для обоих эти длинные линии были вертикальны, как и для любого живого разумного существа, что могло бы оказаться в достаточном радиусе, чтоб рассмотреть эти знаки в небе. От левой линии отходили в верхней части две черты так, что справа образовывался прямоугольный треугольник с обращённой к низу гипотенузой. От правой же линии отходила только одна черта – от самой вершины под углом в сорок пять градусов вниз в левую сторону. Символы горели какое-то время ровными векторами, словно были нарисованы в небе компьютером, не имея объёма, не отражаясь в растворе под ними. Вокруг, вне конуса из света, сгустился уже туман, накрыв седым одеялом бесконечное поле, но внутри пирамиды не было ни единого движения воздуха, ничего, что не привнесла бы в этот мир сама пирамида. Грани пирамиды разрезали туман, воздух, само пространство словно скальпель в руках хирурга податливое земное тело. Потому алые, словно огненные символы не озарили ни одной частицы взвешенной в атмосфере воды, ни одного мотылька и москита. Два гуманоида смотрели на них так, словно не только яркий росчерк в небе привлёк их внимание, но какая-то иная сила, более разумная чем они сами, не говоря уж о фауне этого мира. Чёрные глаза уставились ввысь, влекомые им одним понятным магнетизмом, но они глядели как будто с неохотой, не до конца осознавая значение символов, а может, и не осознавая вовсе – ведь они могли видеть и не два символа, а четыре, а может быть все восемь. Похоже было, что они внимали этим знакам, но не хотели им подчиняться, не хотели прогибаться, отдавать свою жизнь во власть каких-то там небесных знамений. Эти зависшие над ними символы довлели над существами, имели над ними особую власть. Один гуманоид так и сидел, заложив ручки за голову, второй вцепился в пробирку словно в спасательную веревку, всеми пальцами обеих конечностей. Они быстро переглянулись между собой, посмотрели на символы снова… В тот же миг чертёж над их головами изменился – от вершины второй линии, перпендикулярно ей, отрисовалась вправо ещё одна черта. И в это мгновение знаки начали мигать – ритмично, ежесекундно. Гуманоиды с очевидным нежеланием но всё же расторопно зашевелились, словно бы моргающие символы раздражали их, били кнутом по расслабленным старческим душам. Первый встал, пнул ладонью один из чемоданов, и тот полетел по кругу, словно конец часовой стрелки, собирая подвешенные в случайных позициях пробирки в свою чёрную пасть. Второй чемодан высветил те же символы, что горели над ними, получил брезгливый хлопок по верхней панели и отправился ввысь, исчезнув где-то за потолком неба. Другой гуманоид неуверенно поднялся на тонкие, нелепо расставленные ножки, озираясь по сторонам, прикрыл ротик ладонью. Первый отправил чемодан с пробирками вверх, сам присел обратно в раствор, сгруппировался, оттолкнулся от бортика и стал делать движения, подобные человеческому плаванью брассом. Но глубина блюда была слишком мелкой, а конечности – слишком длинными, и он постоянно задевал дно коленками и руками, барахтаясь, словно ребёнок на мелководье. Тем не менее, он достиг центра круга, замер, некоторое время постоял так на коленях, ничего не предпринимая. Затем посмотрел на напарника, который начал уже подавать признаки нетерпения, и поднял ладонь вверх. Сразу после этого его тело поднялось из раствора и, как было в горизонтальном положении, устремилось по воле невидимой силы вверх. Его руки и ноги повисли без сил, собирая на себе потоки стекающего раствора, что потом очередями капель неслись обратно в блюдо. Тоненькая шейка согнулась под весом огромной головы, глаза прищурились, постоянно моргая, как если бы он резко включил яркий свет в до того кромешно-тёмной комнате. Под куполом пирамиды тело совершенно обмякло, на миг зависло. Выпирающие вверх лопатки коснулись мигающих символов и те погасли. Затем туловище взмыло выше, окунулось в небо как в тёмную воду и в нём и потонуло. Оставшийся внизу осмотрел блюдо внимательным, насколько это позволяла текущая ситуация, взглядом. Не останется ли чего после их визита неуместного? Для фокусировки он поднял левую конечность, развёл в стороны два пальца и ещё раз оглядел всё сквозь щель между ними. Несмотря на минимализм привнесённого ими интерьера, несмотря на ограниченность их влияния радиусом света казалось, что он выискивает какие-то мелочи, любой мусор и любую частицу, что не должна была остаться в этом мире. Но долго стоять на одной ноге было неудобно, так что он бросил это занятие и побрёл к центру блюда, рассекая ножками раствор, который не отзывался на движения ни рябью, ни волною. Внезапно гуманоид остановился, точно вспомнив что-то, отошёл немного от курса, и пнул ногой что-то под поверхностью, будто сыграв в мяч. В ответ у бортика высунулись наполовину две головы с злобно-прищуренными глазами, источающими огненные взгляды из бездонных чёрных колодцев. Он поманил их рукой, и парочка выползла на бортик, стараясь не высовываться за границу света, отряхнулась, смахивая тяжёлые капли раствора, что словно прилипли к ровной как латекс коже. Эти двое несмотря на первую реакцию казались довольными. Расслабленными, но собранными, будто помолодевшими. Их движения были плавны и красивы как у того редкого подвида людей, что знают свою работу, свой ритм и темп, и выполняют действия неспеша но уверенно, чем вызывают гнев руководства в минуту аврала и умиротворение, уважение коллег во всё остальное время... Неторопливо они подошли, даже скорее подплыли как лебеди по озеру, к центру круга. Оба разом начали показывать что-то на поверхности раствора. Их спутник тоже посмотрел туда и увидел отражение чего-то непонятного, толи местного существа, которого у них не было ещё в коллекции, толи отдельного органа, толи опухоли на нём. Изумрудный, переливающийся цвет объекта утверждал его чуждость серому миру вокруг. Но это точно было что-то живое, притом даже активно развивающиеся, оно чуть шевелилось и колыхалось, потребляя что-то извне себя. Спутник лишь покивал головой, на его лице не отразилось ни единой эмоции, да и глаза казалось, не выражали уж никакого мнения. Он только посмотрел вверх и двое, оставив вразумления и взявшись за руки, встали в самый центр и воспарили в небо как пара гимнастов взлетает под купол цирка. Капитан последним покидает судно, но вот пришёл и его черёд. Он развёл ручки в стороны на уровне тощих костлявых плеч, сомкнул ноги и опустил голову, коснувшись гладким подбородком ещё влажной груди. На уровне его глаз световой конус пронзила ровная горизонтальная линия вспышки, но вспышки не мгновенной, не кратковременной, а стабильной, словно молния застыла ровным швом посреди материи. Эта молния начала вращаться, подобно пропеллеру, опускалась к краю раствора, взмывала вверх, словно кто-то включил адский миксер, не задевавший тем не менее застывшего в потоке кружащегося света тела гуманоида. Затем вспышка разом потухла, как будто никогда и не существовала, не оставив никакого о себе напоминания. Несколько тёмных лучей ударили с неба в глубь блюда – это не была тьма, подобная зависшему над полем бездонному космосу или промозглая чернота глаз гуманоида, это были ровные потоки, словно лучи, пронизывающие свет и делающие его менее интенсивным. Как если бы в горящей лампочке проскользнула ровная прямая струя… тени. Да, тени, хотя тень, конечно, была лишь визуальным явлением, индикатором какой-то преграды, в ограниченном контуре проткнувшей свет, преломившей его, но не погасившей полностью. Столпы тени распределились равномерно по кругу, застыли, потом медленно и плавно поплыли к центру, к замершей фигуре, пока не слились с ней в одной точке. Струя тени на миг остановилась, поравнялась с головой гуманоида, затем распалась без следа. Тут же раствор вокруг заволновался, забурлил, вспенился. Из блюда начала подниматься пар, обнимая замершее гуманоидное тело, потянулся ввысь, словно один большой рот высасывал влагу из блюдца через трубочку, превращая её предварительно в серые клубы. Они слились по цвету с окружающим пирамиду туманом, а всё внутреннее пространство словно запотело, скрыв чёрную фигуру с глаз. Наконец между краями резервуара и мутной пеленой дымки появилась щель света. Она начала расти, расширяться, стала полосой, потом целым пространством, заполненным сиянием и разделённым надвое парой ног гуманоида. Пар уплывал так же, как появился, струился наверх в жерло пирамиды. Как только голова последнего оставшегося целиком вынырнула из моря пара, он тоже оторвался от пола блюда и всё так же с разведёнными, будто в желании обнять этот тёплый, неприветливый мир, руками и поникшей головой вознёсся на небеса. Последним делом начала сворачиваться, скручиваясь и сминаясь, чёрная материя блюда. Она поднималась вверх, поглощая, сминая сияние, как если бы окно в светлую комнату закрывали бы снизу чёрным, непроницаемым стеклом. Под низ бывшего резервуара сразу хлынул туман, который показался бы случайному наблюдателю почему-то немного темнее окружающего, или более густым или более насыщенным. Или может быть это чёрная материя, прощаясь с землёй, не хотела отпускать разом хотя бы местную атмосферу, а пронизывала её своими остаточными метастазами, пока не была утянута слишком высоко над хребтом тумана. Материя скомкалась в небрежный клубок, как комкает нерадивый турист в рюкзак свой мятый спальник, закрыла собой весь свет кроме одной единственной точки. Если бы кто-то из здешних, но очень внимательных жителей посмотрел в этот момент на небо, то увидел бы странную звёздочку малахитового цвета, сияющую чуть ярче остальных, на том месте, где звёзд по идее быть не должно. Но, к сожалению, не было рядом никого в тот момент, а уж тем более – никого наблюдательного, и уж совсем точно – никого, ориентирующегося в карте звёздного неба. Звезда это повисела себе в небе до первых признаков рассвета, но вместо того чтобы поблекнуть, как блекнут все звёзды в этом душном парниковом мире, затянулась на пару минут случайным облаком, а когда оно уплыло – исчезла и звезда.