Заправка

Той же ночью, в сотнях милей к западу от этого поля проснулся человек. И не просто проснулся, а был неприятно и нагло, будто звонком начальника в хмурое утро отходняка, вырван из сновидений. Но, во-первых, этот человек, Джордж (имя изменено без просьб героя, настоящее имя неизвестно редакции), был работником автозаправки и никогда не позволял себе просып на работу, так как анонимно гордился её наличием. И, заметим, гордится до сих пор, и возможно даже продолжает работать. Во-вторых, вызвонить его из сна на рабочее место было невозможно, так как именно там он и спал. Рабочее место Джорджа, конечно не располагало никакой постелью, и потому в момент резкого пробуждения тело подскочило не на перине, а на обычном офисном кресле с колёсиками. Джордж встрепенулся как испуганная птица, начал озираться по сторонам в поисках причины своего беспокойства. Заспанные глаза его с трудом разбирали окружающее, на лбу красовалась длинная красная вмятина там, где совсем недавно лицо упиралось в край кассового аппарата. Ладони его вцепились в край стола, словно в попытке удержаться на месте против порыва ураганного ветра, способного, впрочем, в этих краях унести его вместе со столом, если не со всем магазином… Но в призаправочном магазинчике всё казалось спокойным. Нервно горел слишком яркий свет, глухо бухтел в углу рефрижератор с мороженным. Никто не прятался между рядами, никто не пытался украсть пиво или обчистить кассу. Удостоверившись, что магазинчик в порядке, Джордж перевёл своё внимание на окно, ожидая увидеть там чей-нибудь внедорожник у бензоколонок. Но не увидел ничего. Сначала он подумал, что окно чем-то загорожено. Огромным серым листом, материей типа ткани или пластмассы. Будто на него что-то накинули снаружи. Но нет, вверху был заметен край карниза, а чуть подвинувшись, Джордж разглядел и перевёрнутый мусорный бак у входа в магазин. Но что-то огромное загораживало обзор дальше, там, где всегда на его памяти была колонка подачи топлива, рекламный щит прямо за нею, пыльное шоссе и небольшой, заросший кустарником холм, немного прикрывавший его станцию от бескрайнего поля с его пронизывающими ветрами. «Дальнобой», подумал Джордж, решив, что между домишкой и колонкой припарковалась огромная фура, и прицеп её теперь загораживает всю эстетику пейзажа… Он уже готовился было выйти поприветствовать путника, встал с кресла, как вдруг вид из окна смутил его во второй раз. Пазл не складывался. Дальнобой не стал бы заезжать между магазином и колонкой, к чему такие манёвры? Загораживающее полотно было идеально серым, без каких-либо надписей или рисунков. Казалось, что на нём не было даже разводов грязи или следов пыли, хотя из-за скудного освещения снаружи сложно было сказать наверняка. Конечно, кому какое дело, можно ездить и с серым прицепом, хотя сейчас каждый старается налепить если не рекламу, то хоть бренд, если не бренд, то хоть картинку какую так, чтобы его унылая вонючая фура стала похожа на тягач из рекламы «Coca-Cola»… Боле того, поднявшись на ноги, Джордж увидел просвет между асфальтом и дном прицепа, но сколько не смотрел по сторонам, не мог найти ни колёс, ни хоть какой-то детали, выделяющейся из серого месива снизу, и более того – ни кабины ни конца этой махины. Будто фура была столь огромной длины, что лишь небольшая её часть умещалась в обзор из окна магазинчика, будто это не автомобиль был вовсе, а целый поезд. Все эти соображения, изложенные в голове Джорджа скорее в форме лёгких догадок, сомнений и обрывков сонных мыслей, заставили заправщика переоценить ситуацию и остановиться. Да, что-то разбудило его, но разве это был звук подъезжающего трейлера? В момент, когда Джордж ощутил себя бодрствующим (или максимально близким к такому ощущению, раз уж жизнь на заправке посреди оклахомской вселенской пустоши, не изобиловала ободряющими событиями), он не слышал ни торможения, ни шелеста колёс, ни ожидаемого рокота двигателя… Ничего, что выдало бы присутствие фуры, ни хлопка дверью, ни сигнала... Джордж прислушался, пользуюсь моментом, когда рефрижератор в углу наконец нагнал нужную температуру внутри себя и затух. Ночь была удивительно тиха. Нарушал тишину только шум насоса. Уж его-то Джордж вовек ни с чем бы не спутал. Колонка качала топливо. Джордж снова передумал. Вместо того чтобы ринуться к двери, теперь он осторожно, не спуская глаз с окна, наклонился и открыл выдвижной ящик тумбы у своих ног. Оттуда он достал давно не бывавший в использовании, но всё ещё надёжный «Colt Python». Почти наощупь он откинул барабан влево, затем отвёл взгляд от фуры чтобы проверить содержимое. Всё на месте. Джордж вставил барабан обратно, но оставил оружие на предохранителе. До поры до времени. И в этот момент взгляд его вернулся к окну. К силуэту в нём. Силуэт этот стоял неподвижно примерно в полуметре от стекла. Внезапно толи что-то случилось с освещением, толи в глазах у заправщика помутнело, толи это неожиданный туман наплыл на крохотную станцию посреди пустоты… Но Джордж не мог различить деталей этого силуэта. Во-первых, сам незнакомец едва выделялся на фоне того, что ещё мгновение назад больше всего тревожило Джорджа. То есть был серым, лишь едва-едва темнее фуры позади. Во-вторых, он был серым полностью, без деталей, без оттенков. Джордж не мог различить ни одежды, ни черт лица, ни толком даже позы чужака. Тот был значительно ниже ростом, довольно стройного, даже хрупкого телосложения. Он не был, разумеется, голым, его тело было чем-то скрыто, но чем – Джордж определить не мог. Незнакомец не предпринимал попыток заговорить или подать знак рукой, просто стоял без движений и, как казалось Джорджу, смотрел на него – хоть и глаз невозможно было различить, словно бы они были скрыты паранджой. На мгновение в голове Джорджа даже мелькнула мысль, не смотрит ли он в собственное отражение, настолько неловкой казалась ему ситуация. Кольт покоился теперь на столе, Джордж, будто загипнотизированный, даже и не заметил, как плавно положил его подальше и убрал руку. Он не чувствовал себя в безопасности, он чувствовал себя в полной растерянности, граничащей с безысходностью, отметающей все мысли о самообороне… Джордж не стал бы ни стрелять, ни предпринимать вообще что-либо. Первым. Или вообще. Неожиданно шум насоса прекратился. Теперь Джордж, не доверяя более собственным глазам, настоятельней вслушивался происходящее. Но снова ни звука, словно бы никто не вынимал шланга, не вставлял его обратно в колонку, не садился в кабину, не хлопал дверью... Словно бы всех этих вещей, что могли бы произвести родной, ожидаемый звук, с которым сразу отлегло бы от души у шокированного заправщика – словно бы всего этого просто не существовало. Хуже того, утихший насос топлива породил столь адскую, космическую тишину, что в сознании Джорджа даже мелькнула шальная мысль, что проснулся он именно от этого неуместного, больного беззвучия. Он не смел отвести взгляд от места, где должно было располагаться лицо силуэта, лишь краем глаз регистрируя окружающее. И очень быстро Джордж вошёл в подобие транса, не ощущая вокруг себя привычного помещения, стола, на котором лежала, должна была лежать его ладонь, любимого спального кресла, что ещё секунды назад упиралось ему в бедро. Пола под ногами. Как будто был он, было вот это окно в пустоту, силуэт за ним, а больше ничего вокруг не существовало. Джордж на миг задумался даже, не ощущает ли он какого нового запаха, что прояснил бы ситуацию. Но нет, ничего не чувствовалось, впрочем, поражённое Ковидом обоняние предавало Джорджа и раньше. Зато сконцентрировавшись на обонянии он отметил, каким ровным, медленным, расслабленным стало теперь дыхание… Внезапно незнакомец поднял руку – и навёл оружие на Джорджа. Тот готов был поклясться, что эта худая, даже детская ручонка только что висела свободно вдоль туловища чужака, и ничего в ней не было, ни оружия, ни сумки, в которой его можно было бы спрятать. Стоило Джорджу отвлечься, как из ниоткуда возник новый предмет ровно так же, как ранее из ниоткуда возник сам чужак. Джордж даже не смог бы описать, как быстро это произошло, так как его отключение от реальности казалось секундным, но заправщик уже подозревал, что и это ощущение – ложно. Джордж не мог различить деталей предмета, который отдалённо напоминал пистолет, но со сглаженными, плавными формами – совершенно незнакомая Джорджу модель. Разумеется, тоже серая, или серебристая – выделяющаяся только формой но не цветом. Кроме того, хоть свет из окна и проливался теперь прямо на ствол оружия, заправщик не мог различить дула, будто оно было гладко запаяно. Понимая, что всё кончено, забыв про собственный кольт, Джордж сделал то, что делает большинство людей, ощущая на себе взгляд через мушку прицела: зажмурил глаза. Секунду-другую ничего не происходило. Та же режущая слух тишина, опустошение в восприятии, помноженное теперь на тьму в закрытых глазах. Джордж ожидал звук выстрела впереди, боль в животе или грудной клетке, куда впилась бы пуля, боль дальше по телу, по органам, шок, онемение, смерть… Как он представлял себе смерть? Он не ходил в церковь, так как воскресные службы кто-то по глупости средневековой назначил на утро воскресенья, которое Джордж чаще проводил в благостном отходняке и не помышлял о более возвышенном и далёком, чем следующая суббота. Но он верил в своё бессмертие. Нет, бог его не волновал, как не волнует ни одно разумное существо на этой планете, бог – лишь иллюзорная идея, созданная только для того, чтобы осуществить неосуществимое, дать верящему бессмертие, после чего провалиться обратно в тартарары Большого Взрыва и больше не мешать. Высшая сущность, Высший разум (хоть религия справедливо не категоризирует Высшее как разум, разумом осознавая, что разум тут непричастен) – это волшебная палочка, которая должна сотворить свет в конец туннеля. Ну может быть ещё, пока человек своим непричастным разумом не готов прокатиться по этому туннелю – чудесные исцеления от рака, как пробник невозможного. Идея Всевышнего не привносит ничего в практический мир, она пуста и не несёт никакой смысловой нагрузки, а вот идея бессмертия меняет картину до основания. При этом Джордж, как и большинство психически здоровых (да и большинство нездоровых тоже) людей не спешил к проверке этой идеи на практике: хоть верь, хоть не верь, а ставить на кон свою, может не лучшую, но гарантированную на данный момент жизнь против мнимого шанса на жизнь иную, не входило в его планы. Да, есть люди, чья психика сломана пропагандой настолько что они готовы совершить то или иное злодейство, что должно возвести их в ранг святых вместе с избавлением от телесной оболочки – но это своего рода торг, обмен бомбы на рай, по заранее установленному курсу, здесь и сейчас, не отходя от кассы. Большинству же людей такие сделки не привлекательны, синица в руке лучше чего бы там ни было и в небе, и на небесах. Но идея «жизни про запас», плана-Б от этого менее популярной не становится, и это не идея какой-то души, висящей в Космосе, это идея всё той же жизни, что была у человека за минусом её проблем. Переход на минимальную сложность во всё той же игре вслед за красивой попыткой пройти на повышенной. Без болезней и старения, плохой погоды, без ожогов, порезов и ударов пальцем ноги о край дивана, без налогов и алиментов, без бывших и настоящих, готовящихся стать бывшими, без работы, без подонков (подонки-то туда не попадут, ха-ха, а если и попадут то вдруг перестанут быть подонками), а значит без босса, без наркотиков или с их прямой и постоянной доставкой в мозг – какая, в принципе, разница? Без перегоревших лампочек в туалете, без бензина, ведь авто само мчит с КПД двигателя в 146%, без соседа снизу, соседа сверху, но при этом чтоб все как-то вместе, хотя, ах да, если без подонков, то можно и вместе. С первой любовью и без презервативов, с детьми, но уже взрослыми, с правительством без власти и с экономикой без денег. И главное, без страха смерти, ведь два раза же не умирают, правда? Любой самоубийца желает ничего иного как устранения своих бед, любой дряхлый старик или смертельно больной надеется лишь на возврат в своё молодое и здоровое состояние, а вовсе не на переход куда-то в астральный план, про который он знать ничего не знает и знать не желает. Идея жизни после смерти – это абсолютный рояль, нет, целый симфонический оркестр в кустах, который кончину человека урезает до кончины его проблем, ведь что мы ненавидим в жизни, должно прекратиться, но сама жизнь никуда не пропасть, а лишь уйти на дауншифтинг, быстро и просто, без регистрации и смс. Но это когда-то там, когда придёт час, который всегда не вовремя. А до той поры (то есть тоже всегда) человек, а именно Джордж, будет цепляться за жизнь и бояться расставания с нею. Мысль, что всё не так уж конечно как кажется, может греть подсознание, но она не защищает от страха перед спутниками смерти. Боль, взвизг внутренних рецепторов, призванный донести до человека мысль, что всё пошло не так, что всё не в порядке, надо срочно спасаться! Довольно плохо откалиброванная система; и, хотя над исследованием и утончением её работали ведущие специалисты уже в Средневековой Испании, эволюционного прогресса с ней так и не достигнуто. Рука об руку с болью приходит отвращение. Вот пуля пронзает органы и застревает где-то там в глубине, освобождённая кровь начинает покидать тело, толчками, волнами, что-то разрывается, останавливается, и человек понимает, что его тело уже никогда не будет прежним, нормальным, что этот дефект теперь навсегда. Смерть, возможно, удастся отложить, раны залечить, можно даже заменить органы… но человек не думает об этом, он животным нутром ощущает, что такие изменения навсегда. Это отвращение конечно не столь остро бьёт по разуму в случае пули, тем более одной – разум может даже не понять, что именно произошло. Намного острее для него созерцать внешние изменения, когда части тела отрываются снарядами или внутренности внезапно оказываются в хаотичном порядке разбросаны у всех на виду. Потому мы боимся не только собственной боли, мы боимся видеть покалеченное тело, даже чужое. Мы всё равно будем проецировать эти лишения на собственную шкуру, и это тоже верно, и обусловлено всё тем же звериным нутром – если одну особь что-то привело в столь ужасное состояние, то есть хороший повод развернуться и убраться подальше, пока не поздно. Изуродованное состояние чужого тела – это оскорбление человеческого тела в принципе. Так что Джордж видел свою смерть лишь абстрактно – как максимально нежелательное событие, к тому же совершенно неподконтрольное его воле. Страх сковал его, он даже перестал дышать, словно бы готовя тело к предстоящему, гарантированно уже бездыханному состоянию. Словно бы этот момент под прицелом, с закрытыми глазами, с примёрзшими к полу ногами и одеревеневшими руками, был тренировкой, пробником грядущей бесконечности. Притом сердце его, вопреки забастовке всего тела, работало в бешенном ритме, колотилось как в последний раз, желая настучаться впрок, авансом, отработав вмиг все те годы, которых ему не дано отстучать. Рассудок же сначала напоминал улей, в котором бешено носилась тысяча пчёл-мыслей, но ни одна не могла найти выход из ситуации. Они жужжали в его голове, сталкивались, мешали одна другой, так что ни одна не могла расправить крылья и превратиться во что-то осознанное, сформированное в слова, в полноценную идею. Но секунды шли, стучало сердце, а окружающая гробовая тишина как холодный компресс легла заправщику на голову, остудив поток мыслей. Они успокоились, остановились, рассудок какое-то время ещё пытался поймать что-то стоящее из медленно опускающихся на дно зародышей идей, но так ничего и не подхватил. И когда этот омут окончательно успокоился, тишина в его разуме уравновесилась с тишиной в магазине, как горячий сосуд, выставленный на мороз, отдав пар и жар, остывает и принимает температуру окружающего пространства. И внезапно этот затихший, примёрзший человек вздрогнул в ужасе, когда в полуметре от него раздался треск. Глаза открылись помимо воли, взгляд метнулся к окну – но за ним никого не было. Ни силуэта, ни серого фона за ним. Мирно стояла себе колонка, шланг пристёгнут как и был, дальше – шоссе и заросший пустырь на холме… Вид, который он наблюдал тысячи раз, страдая от безделья за этим самым столом. Джордж покосился туда, откуда, как ему казалось, донёсся скрежет. Взгляд упёрся в стол, где ничего кроме кассового аппарата не было, поблуждал по полу и стеллажам, вернулся к столу. И нашёл источник. Быстрым рывком Джордж схватил терминал. Из щели наверху аппаратика торчал чек. Свеженький, только-только распечатанный, едва начинающий сворачиваться обратно кусок чековой ленты. Экран терминала был включен, светилось стандартное приветствие, полный заряд батареи в углу. Не веря своим глазам, Джордж понажимал несколько клавиш: главное меню, стрелочки навигации. Устройство реагировало как должно, прямо по инструкции. То самое устройство, которое Джордж лично выключил год назад, так как в этой глуши сети всё равно было не поймать, и смысла тратить энергию на то, что почти наверняка не примет карту, не было. Просто выключил его и оставил на столе, для вида, для интерьера. Сейчас же Джордж не мог понять: даже если каким-то образом терминал сам включился (или какой-то шутник из покупателей включил его), заряд едва ли продержался бы долго, и уж точно не на максимальном уровне. Джордж ещё раз осмотрел устройство, покрутил его в руках, перевернул, сомневаясь, его ли это терминал вообще. Затем поставил обратно на стол, оторвал распечатанный чек, и уже хотел было бросить его в корзину, посчитав тестовым, но пробежался глазами по бумажке и остановился. Символы были ему не знакомы, хотя располагались по обычной для чека форме: крупным шрифтом название забегаловки наверху, разделитель, список покупок из двух позиций, снова разделитель, сумма и детали платежа, последний разделитель, спасибо. Крупным шрифтом «спасибо», конечно. Приезжайте ещё. Но ни один из значков, складывающихся в подобие слов или номеров, Джордж опознать не мог. Да, он, конечно, слыхал про слетевшие кодировки и всё такое, но тут он не мог найти даже привычных арабских цифр! Знаки были красивыми, плавными, словно бы их не напечатали, а вывели от руки, притом аккуратно, старательно, словно работал тут не дешёвый чековый принтер, а древние каллиграфисты. Он где-то видел подобное, или ему так казалось, Джордж не мог определиться – что-то или из документального фильма, или с инструкции на коробке (Джордж не мог вспомнить чего именно), которую он в особенно бездельный день решил поизучать. Подумав про инструкции на упаковках, Джордж вдруг осознал, что хочет в туалет. Несмотря на весь страх этой ночи, он сдержал себя в самый опасный момент, но теперь порыв ощущался вполне отчётливо. Ещё раз окинув взглядом магазинчик и пустоту за окном, он проследовал в уборную, прихватив с собой чек для дальнейшего изучения. Дверь закрылась, бряцнула по кафелю лямка ремня. В углу салона тихо загудел пустой рефрижератор.