1

      Те, кто живёт далеко от побережья, любят покупать и ставить на каминные полки тяжёлые закрученные раковины. Они уверены, что если поднести раструб опустевшего домика погибшего моллюска к уху, то можно услышать шум моря. Как же они ошибаются...       Раковина не содержит в себе шум. Она — отражатель. Она лишь позволяет услышать то глубокое море, что плещется, накатываясь прибоем на берег, в голове каждого человека. И тот, кто сможет разобрать в этом шорохе, шелесте и лёгком гуле слова — возможно, причастится знаниям Великих...       Кос, Мать моря, не обещала своим детям богатства или могущества. Она принесла мир, покой и чувство защищённости. Дети больше не плакали от голода, мужчины не пропадали в море, выйдя в шторм на утлых лодчонках в отчаянной попытке выловить для семьи хоть горсть рыбёшек. Кос даровала жителям рыбацкой деревушки истинно материнскую поддержку: научила надеяться на неё — но и обходиться без неё.       Теперь рыба и разные морские гады ловились у побережья исправно; шторма, конечно, не прекратились, но и не терзали несчастные судёнышки рыбаков беспрерывно, в сезон и не в сезон; капризные ветра не бросали лодки на скалы — если сами мореходы не делали глупостей. Одним словом, трудись, не зевай, не жадничай — и море тебя прокормит.       Деревушка уютно ворочалась в коконе рутины, простых, понятных и имеющих чёткий смысл действий. Починить лодку, сшить новый парус, просушить и аккуратно свернуть сети... Выйти в море на рассвете, петь благодарственный гимн Матери Кос, обратив лица к золотистому лезвию восхода, отсекающему вылинявшее бледно-синее покрывало неба от чёрной и лоснящейся, как шкура морского чудовища, поверхности воды. Забрасывать сети, выбирать сети, выпутывать из ячеек скользких рыбин... И всё это с благодарностью Кос.       А где-то там, как-то, чем-то жил остальной мир. Он был далеко от моря — и поэтому ни капли не интересовал детей Кос. Там не пахло солью, не шумел прибой, не нужно было постоянно носить выдубленный морскими ветрами непромокаемый плащ. Чего там хорошего?..       Там жили какие-то люди, да. В деревню иногда каким-то образом — птицы приносили или странные, неправильные, дующие с суши к морю ветры — попадали обрывки слухов о том, что где-то там есть город, называется он Ярнам, рядом с ним есть ещё какой-то Бюргенверт, и там дела весьма неладны... Но жителей деревни это не касалось. Ну Ярнам, ну болеют там люди, а нам-то что? У нас вон на горизонте дымка, как бы шторм не надуло...       А Астра втихомолку собирала эти слухи. Даже записывала в тетрадку с хрупкими от сырости пожелтевшими страницами и пятнами от плесени на кожаной обложке. Если бы кто-то спросил —зачем она это делает, она вряд ли смогла бы внятно ответить. Испугалась бы, набычилась, вцепилась в тетрадку — нельзя смотреть, нельзя читать! А потом сердито листала бы страницы, со странной смесью опаски и удовольствия перечитывая сделанные её же рукой записи.       «В Бюргенверте неспокойно, говорят, ректор поругался с лучшим учеником. Лоренс (кажется, его так зовут) хочет дать горожанам какое-то странное лекарство. Ректор опасается побочных эффектов».       «Лоренс основал в Ярнаме клинику, от горожан отбоя нет. Чудодейственный препарат исцеляет любые болезни».       И внизу приписка — мелко-мелко, будто сама от себя таится:       «Кос сегодня плачет».       Долго не было записей. Ничего не приносили в деревню ветры и птицы. У Астры даже почерк поменялся, рука тверже стала.       «В Ярнаме люди умирают. Говорят, их чудовища какие-то рвут на куски. А кто-то исчез. Кос плачет, молит: «Одумайтесь!» О чём она?»       Сегодня так тревожно. Небо было всё затянуто тучами, а к закату распогодилось — так казалось поначалу. А потом, когда солнце дрожащим шаром пламени прожгло линию горизонта и скрылось в свинцовой ледяной глубине, будто из ниоткуда — не взошла, а будто выпрыгнула с изнанки небес — появилась она. Огромная багровая Луна. Сочащаяся тревогой и тоской, как кровью.       «Красная Луна. Ночь Охоты. Охоты на кого? И кто Охотники?..»              Лаяли собаки. Не понять только — на кого. Чужаков не было видно, да и не бывает их тут... А потом деревенские псы все как один уселись, задрали морды к алому кругу, занимающему чуть не полнеба, и завыли. Как по покойнику. Как по целой деревне покойников?..       Старый волхв бегал вдоль улочки, махал на них посохом, хрипло ругался, плакал сухими слезами. «Не кличьте беду!» Да где ж там — собаки звери неразумные, делают то, что им природа велит. Выли до самой темноты. А когда рвущий душу звериный плач наконец стих, на деревню упала такая тишина...       Такой тишины никто из живущих отродясь не слышал. Нет, звук прибоя, шорох гальки на берегу никуда не делись, но вдруг так отчётливо их услышал каждый житель деревушки, так явственно, как никогда не различал — звуки моря сопровождали каждого от рождения до смерти и уже не слышались, не замечались, как собственное дыхание или сердцебиение. А в этот час будто всё пропало из мира — и запахи, и тусклый свет с темнотой, в обнимку свернувшиеся посреди оцепеневшей улочки, и сама улочка, и камни невысокого скального обрыва с пещерой, и мокрый песок под ногами...       Остался только голос глубокого моря.       Прибой больше не шептал — он грохотал набатом, отдаваясь эхом в груди, и стук сердца словно бы двоился, рождая ощущение выхода вовне из собственного тела.       Идёт беда...       «О Мать Кос, помоги своим детям!»       Небо заплакало дождём — сначала тихо, робко, будто сдерживая чувства — а потом на деревушку словно обрушилось небесное море.       Струи ливня горстями свинцовых шариков лупили по ветхим драночным крышам, плеск воды, мутным завихряющимся потоком несущейся по улице, рождал ощущение, что деревня лодкой без руля движется в стремительном русле, неудержимо плывёт к обрыву, за которым водопад, обрывающийся в никуда.       В ничто.              ...Рассвет они едва заметили.       Дождь прекратился, но небо не посветлело. Ночная непроглядная чернота сменилась тяжёлыми, давящими сумерками. Астра всю ночь успокаивала хнычущего младшего брата, который не мог уснуть из-за шума и передавшейся ему от взрослых тревоги. Мать чинила парус, то и дело поправляя кособокую самодельную свечу, с трудом разгоняющую сумрак над тканью и заскорузлыми пальцами. Отец молча лежал ничком на кровати — то ли спал, то ли нет; Астра опасалась даже пристально глянуть на него, не то что окликнуть. Когда монотонный шум начал стихать, мать застыла, склонив голову набок, вслушиваясь... Отец медленно приподнялся на кровати и замер в неудобной позе.       Астра, прикорнувшая на лавке рядом с колыбелькой Варре, подскочила как от дурного сна. Взгляд на мать, на отца — на дверь. Снова на отца. Что там такое творится?..       Стихающий, но ещё громкий шум ливня постепенно заглушал новый звук, от которого в груди сдавило, будто Астра попыталась вдохнуть под водой — нарастающее гудение голосов. Множество людей неподалёку плакали и причитали, выпевая полную ужаса, скорби и неверия в происходящее заупокойную молитву.       «О, Кос, Мать Морская Великая...       О, час погибели чёрный!       О, дитя, сирота нерождённый...       О, беда нас постигла страшная!       О, горе нам, братья морские!       О, плач великий над морем!»       — Что случилось? — одними губами выговорила мать — и без того бледная, а сейчас, в неверном свете лучины, и вовсе похожая на раскопанный недавно погребенный труп.       — Не знаю... Беда какая-то... — хрипло отозвался отец, поднимаясь с кровати. — Сидите тут! — скомандовал он и бросился к двери. — Схожу узнаю...       А Астра уже и так знала. Она больше не слышала, не различала в голосе моря слов. Море больше не говорило с ней, Кос замолчала... Навеки?..       В ушах зашумело, в этом красно-чёрном шуме потонули и дождь, и молитва...       — Ма-амм... — захныкал малыш Варре, кривясь и ёрзая в отсыревшем одеяле.       — Да, я тут, я тут, маленький! — Мать будто оттаяла, услышав голос младшего ребёнка, и, отшвырнув сеть, как что-то гадкое, кинулась к нему, выхватила из вороха затхлых тряпок, прижала к себе, баюкая. — Всё хорошо, всё хорошо, сыночек!..       — Нет, не хорошо, — прошептала Астра и провалилась в черноту.              ...Она лежала на кровати поверх одеяла, сотрясаясь от озноба, но сил укрыться не было. Вернулся отец, рассказал страшное... Но она и так знала. Молчание моря поведало ей.       Кос погибла. Мать Кос, Великая Мать из моря, умерла, как простая женщина из деревни. Просто вот еще была жива — а вот ее больше нет...       Рыбаки, которые дожидались, когда хоть немного распогодится, чтобы выйти в море на рассветный лов, нашли её на галечном пляже неподалёку от кромки воды. Она лежала на животе, вытянув перед собой одну изящную худую руку — неведомое создание из глубин с красивым и печальным человеческим лицом. Вторая рука была прижата к животу — мать пыталась защитить неродившееся дитя. Или прощалась с ним?..       Волхв и его ученики и помощники стояли на коленях между трупом и кромкой воды, не обращая внимания на свирепо бросающиеся на них волны. Воздев руки к рыдающему небу, рыбаки рыдали вместе с ним, выпевая слова молитвы-прощания.       О, Кос, Мать Моря и злосчастная мать дитя-Великого! Мать Горя...              — Что теперь будет... — шептала мать, тихонько раскачиваясь с прижатым к груди тихо хнычущим Варре.       Что будет?.. Астра не могла выговорить, вытолкнуть из груди ни слова. Плохо всё будет, как же ещё?..       Кто они без Кос? Жалкие неудачники, горстка больных, насквозь проеденных солью и сыростью обитателей вымирающей деревушки на краю мира. Теперь снова — голод, болезни, шторма и холодные зимы. Боги отвернутся от них, ибо никому не нужны убогие дети, кроме матери...              Шли дни. Дождь то стихал, то вновь обрушивал потоки воды на почерневшие от сырости драночные крыши, размывал и без того раскисшую дорогу по деревне. Рыбаки выходили в море, улов был не хуже обычного... вроде бы. Волхв и ученики по-прежнему вершили бесконечный погребальный ритуал у тела Кос, сменяя друг друга.              Шли дни. Варре заболел. Он кашлял так, что и сам не мог спать, и все домашние мучились ночи напролёт вместе с ним. Горел в лихорадке, ничего не ел, слабел на глазах... Даже плакать уже не мог. Стонал тихонько, прикрыв полупрозрачные веки. Мать не отходила от кроватки, иссохла вместе с сыном, смотрела на его лицо, смотрела... Таяла кривой самодельной свечкой.       Астра варила рыбную похлёбку, готовила отвары трав, кипятила воду. Приносила, ставила на лавку у кровати. Мать, не поднимая взгляда, благодарила. А потом Астра подходила и убирала всё — почти нетронутое.       И билась в голове — беспомощной рыбкой на песке — одна дикая мысль.       «Ярнам... Лоренс. Чудодейственное лекарство».       «Отец не пустит. Мама не поймёт».       «Варре, братик... Он же умирает!»       Он умрёт, потому что Кос больше не держит его жизнь в ладонях.              Стемнело. Дождь снова зарядил на всю ночь, удачно: проще уйти незамеченной. Плащ, сапоги, заплечный мешок. Ржавая сабля — зачем?.. Так спокойнее.       Отец забылся тяжелым сном — устал сегодня; мать, кажется, спит с открытыми глазами, уставившись на лицо сына. Астра тихонько выскальзывает за дверь — никто не замечает.       И только скрывшись за каменной грядой от возможных взглядов в спину, осознаёт, что понятия не имеет, как далеко добираться до Ярнама — и вообще в какую сторону идти. Вернуться?..       «Варре умирает. Мама умирает. Как жить? Лучше уж я тут потеряюсь, лучше пусть меня звери загрызут, или свалюсь с обрыва да шею сверну... Это хотя бы будет быстро».              Глупо это было. Очень глупо. В лесу ночью вообще ничего не видно. По тропе ты шагаешь или прямо в скалу? Вдоль обрыва или уже к его краю? Астра стоит прижавшись спиной к корявому стволу дерева, на которое больно налетела. Тяжело дышит, сдерживая слёзы досады. Идти невозможно. Но вернуться — вообще никак. Даже если б и захотела — дорогу назад не видно точно так же, как и вперёд.              Страшно ночью в лесу. Астра не трусиха, но и не дурочка, чтобы не обращать внимания на опасность. Чаща полна звуков, и часть из них определённо издают ночные твари, которых немало расплодилось в окрестностях Ярнама...       Надо дождаться рассвета. Надо дожить до рассвета...       Что-то там... Астра стискивает рукоять сабли. Шорох, хлюпанье. Шаги?..       Что-то приближается. Астра напрягает зрение, пытаясь разглядеть хоть что-то. Тщетно...       Хруст ветки под чьей-то тяжелой — лапой, ногой? Ужас хватает за горло, сжимает, выдавливает очень тихий, но всё же отчётливый вскрик.       — Идон всемилостивый! — громом грянул рядом голос, слепящей молнией вспыхнул огонёк на уровне пояса. Охотничий фонарь, сообразила Астра. Охотник. Из Ярнама. Здесь?!       Охотник шагнул ближе, наклонил голову — с полей шляпы полилась вода. Астра вжалась спиной в корявый ствол дерева.       — Девушка?! Ты откуда тут? В таком месте, в такую пору... Одна?!       — Я... Направляюсь в Ярнам, — зачем-то выпалила Астра, как будто этому незнакомцу было какое-то дело до того, куда она идёт.       Охотник вздрогнул, с полей шляпы сбежал ещё ручеёк дождевой воды.       — В Ярнам?! А откуда тогда... — Он вдруг замолчал и выпрямился, не отрывая взгляда от лица Астры. — Тут есть какое-то поселение? — хриплым, изменившимся голосом спросил он. — Ты оттуда?       — Д-да... — Астра удивилась такой реакции незнакомца. Наверное, он впервые в этих краях, вот и не знает о том, что тут есть деревня — довольно крупная, не три хибары в две улочки...       Да конечно, впервые. Иначе не забрёл бы в темноте да в такую ненастную ночь в эту чащу... А зачем он здесь? Что ищет, если про деревню не знал?       Мысли беспорядочно бились в голове, как голые ветки деревьев под ветром с дождём.       — Я... Я из Ярнама. — Охотнику удалось справиться с замешательством. Голос стал тверже, но без угрожающих интонаций. Будто бы с неприрученным зверем разговаривал. Твердо, чтобы показать, кто главный, — но так, чтобы не спугнуть. — У меня здесь неподалеку экипаж, могу вас подвезти. Если желаете, — и он слегка поклонился, отведя правую руку назад и сторону, а левую подняв к груди. — Я, Малькольм Вайз, Охотник-исследователь университета Бюргенверт, обещаю вам защиту и клянусь сам не причинять вам ни вреда, ни каких-либо неудобств!       «Бюргенверт!..»       — Д-да, господин Вайз... — Астра, подавив приступ почти панического страха, закивала. — Буду очень благодарна, если вы поможете мне добраться до Ярнама. По правде говоря, боюсь, если бы вы не нашли меня, история моей жизни так здесь и закончилась бы.       — Благодарю Идона Всевидящего за то, что он привел меня сюда! — отозвался Охотник Вайз и подал девушке руку.       Выбираясь из-под ветвей, Астра вцепилась в предплечье мужчины — твёрдое, будто не рука человека, а ветка того же дерева. Она почему-то почти не боялась. И это само по себе пугало.       «Я всё равно уже умерла... Кос умерла. И теперь всё неважно».              Крытый экипаж, запряжённый парой беспокойно переступавших на месте лошадей, обнаружился на дороге неподалёку. В тусклом свете охотничьего фонаря на поясе Вайза подступающий к разбитой колее лес стал выглядеть ещё более жутким и враждебным. Ветви старых, больных деревьев сплетались, будто многорукие чудовища, явившиеся из мира за гранью сна, родичи почившей Кос, собрались вдоль дороги и сомкнули ряды, чтобы не дать людям-чужакам проникнуть в чащу древнего леса и приблизиться к сокрытым там ужасающим тайнам... И даже стоящие в упряжке кони, вороной и темно-рыжий, казались единым двухголовым монстром, выбравшимся из чащи на открытое пространство и беспокойно озирающимся в ожидании нападения.       Вайз помог Астре забраться в дилижанс, затем забрался сам, достал из-под сиденья свёрнутый плащ и протянул ей.       — Накиньте, вы ведь вымокли до нитки. А я вынужден ехать снаружи — возницы со мной нет.       Астра удивилась: а зачем было ехать в лес на дилижансе одному? Но задать вопрос не решилась — мало ли какие цели преследовал Охотник, забравшийся в их глухомань...       Чуть кольнула тревожная мысль: уж не связано ли это с какими-то тёмными, преступными делами?..       «А впрочем, мне-то какое дело. Я должна попасть в Ярнам. Остальное всё неважно».       Астра закуталась в грубый, пахнущий старой кожей и ружейным маслом плащ. Вайз выбрался из экипажа и захлопнул дверцу. Затем дилижанс качнулся, когда мужчина поднялся на место возницы. Раздался негромкий хлопок, кони фыркнули, экипаж дрогнул и покатился, подскакивая на булыжниках.       «Мама, папа... Варре. Я глупая, знаю. Но я вернусь. И помогу. Клянусь вам памятью Кос».