Гийом

Поэт и принцесса       Под потолком висел густой чад, остро пахло салом и маслом. Длинный, крепко сбитый стол ломился от сочащейся жиром еды, собаки под столом увлеченно грызли кости. То и дело кого-нибудь из пьяно хохочущих гостей обливали вином — это приводило их в сущий восторг.       Принц, которого совсем разморило от обильной еды, давно удалился. Ему претило находиться в этой толпе, он не привык к шуму застолья и нескромному, на грани непристойного, внимания придворных. Ему хотелось назад, в свою обжитую келью, к трудам ученых мужей и Писанию. Но... Совсем недавно его старший брат, доблестный юноша, с малых лет готовящийся принять трон, трагически погиб. Что остается юному Людовику? Подчиниться воле отца, стать наследником трона, и — что не менее сложно — супругом герцогини Эленор.       На будущую королеву, одиноко сидящую во главе стола, никто уже и не смотрит, и не помнит о ней. Все заняты сочным жареным мясом, бургундским вином и свежими сплетнями.       Когда сплетни пошли по третьему кругу, герцогиня тоже утомилась. Все это, разумеется, важно, но как же... Грязно? Липко, как пролитый на пол мёд? Да, верно, так. И скучно так же. Впрочем... Не она одна в душном полутемном зале обделена вниманием, и столь же несправедливо.       У камина, пышущего жаром, окруженный сытыми псами поет трубадур. Смычок плавно скользит по струнам круглобокой виолы, выводя тонкую, тихую мелодию, музыкант прикрыл глаза: от едкого дыма свеч или в экстазе поэта? В полумраке не разобрать.       Герцогиня тоже опустила веки, вслушиваясь в дружное стройное пение. Виола то плачет, грустя по неведомому юной девушке, то мягко смеется — уж точно над толстыми пьяными баронами и купцами, то явственно злится. Еще бы не злиться! Ведь трубадур, немолодой, но крепкий мужчина с высушенным, обветренным лицом, сплетает в стихи слова о героях, воинах, завоевателях. Великих и прекрасных. А они...       Когда музыка затихла, и трубадур попросил у служанки пива, промочить горло, Эленор подозвала его к себе. Он с поклоном приблизился.       — Как ваше имя? - спросила без обиняков.       — Гийом, ваша светлость, - вновь поклонился музыкант.       — Это славное имя, - заметила герцогиня. - Вы восхитили меня своим пением, Гийом.       — Благодарю, ваша светлость...       — Я хочу купить ваш инструмент. Сколько вы хотите за него получить?       Музыкант выпрямился. С его лица сошла улыбка, его черные глаза недобро блеснули из-под кустистых бровей. Но его речь была столь же мягкой:       — Боюсь, ваша светлость, это невозможно. Вам придется забрать мою виолу вместе с моей головой.       Герцогиня вскинула бровь.       — Вы полагаете, я не смогу этого сделать?       Трубадур не отвел взгляда.       — Конечно, можете, ваша светлость. Цена за нее именно такова, и я охотно верю, что вам она по карману.       — Она вам настолько дорога? - в голосе юной особы лёд, во взгляде сталь. Но трубадур лишь опять улыбнулся:       — В ней моя душа. Как могу я продать свою душу? Даже вам, ваша светлость?       Тонкие брови на хорошеньком девичьем личике грозно сошлись... но герцогиня тотчас рассмеялась:       — Опасные речи. Что же... Будь по вашему. Тогда спойте мне еще, - и она, сняв с мизинца перстень, протянула его музыканту. Он с поклоном принял подарок. - И веселитесь! Скоро я стану женой принца. Выпейте за меня!       Музыкант улыбнулся.       — С радостью. Ваша светлость. Камелопард       Странствующий поэт Гийом Аквитанский в это утро покидал пограничный замок в превосходнейшем расположении духа. Нутро грела добрая еда, а натруженные ноги и спина были благодарны за ночевку на чистой постели в тепле — не каждую ночь бродячим трубадурам так везет!       Замок весь был наполнен суетой. Сборы в дорогу, кони, припасы, подарки... Того и гляди, принца с нареченной девой позабудут в суматохе. Гийом улыбнулся в бороду и, привычно проверив мешок с драгоценной виолой, направился искать своего спутника, молодого жонглера Бернара.       Жонглер нашелся в широкой пустой галерее, откуда даже шум дворни не был слышен. Наклонив набок взлохмаченную голову, он рассматривал потемневший гобелен с изображением диковинного зверя.       — Друг мой Гийом, - без приветствия, сразу начал Бернар. - Погляди-ка на это. Это насмешка над божьим промыслом, или художник перебрал с вином? Видел ли ты когда-нибудь более чуднОе создание?       Трубадур подошел ближе и оценивающе оглядел гобелен. И вправду, небывалый уродец. Конь с небывало длинной шеей, и весь в подпалинах, как пес. Мог бы сойти за единорога, если б не был так уродлив и вовсе не имел рогов.       — Это, должно быть, камелопард, - напустив на себя ученый вид, глубокомысленно произнес трубадур. - Я слышал от арабов о таких. Они имеют тело и голову лошади, но покрыты шкурой пардуса.       Юноша изумленно вздохнул.       — Я надеялся, что художнику просто скверно спалось после скисшего пива, и он изобразил свой предутренний кошмар. Не думал я, что такое бродит под солнцем. Не хотел бы я его повстречать.       Гийом развел руками.       — Это чудище водится в землях безбожных сарацинов. Они зовут его "jiraffe".       Бернар поглядел на друга, и в глазах его мелькнула хитринка.       — Мы обязательно должны сложить о нем песню.

***

      Два скорых на подъем поэта покинули город раньше, чем торжественная процессия подползла к воротам. Да и что с того? Как говорится, поклон этому дому, пойдем к другому.       Крепкий коротконогий конек нес на себе Гийома, задумчиво щипавшего струны маленькой цистры и что-то бормотавшего себе под нос. Молодой и крепкий Бернар бодро поднимал пыль, идя рядом. Немного погодя Гийом, хитро улыбаясь, затянул песню, подыгрывая себе на цистре.       И солнце золотило гриву лошади, и пение птиц ловко вплеталось в переливы струн, и день казался таким прекрасным...       Пока на дорогу не вышел дюжий молодец. А за ним еще два. Недобро улыбаясь, они преградили путь музыкантам, так беспечно забывшим об опасностях большой дороги.       Музыка оборвалась, только соловей, как ни в чем ни бывало, продолжил выводить свои трели.       Бернар бросился к седлу, успел выхватить топор, висевший в петле, только что толку? Один из лихих людей схватил под уздцы коня, дернул, второй ловко срезал сумки с седла, а третий, недолго думая, стащил наземь ошеломленного Гийома, резко склонился над ним... И душераздирающий крик смертельно раненого взлетел над лесом, встревожив птиц.       — Да чтоб тебя! - рыкнул тот, что забрал пожитки. - Заткни его немедля!       Глухой удар оборвал крик несчастного трубадура. Бернар взмахнул топором, увернулся от ножа, нацеленного прямо в живот, махнул вслепую... Не попал. Но и разбойник отскочил. Впрочем, глумливо щерясь, он вновь шагнул к Бернару, но тут вдруг раздался затейливый свист.       — Там стража! С оружием! - перевел тот, что схватил лошадь, и, не мешкая больше, вскочил в седло. Наподдал пятками, рванул повод, и исчез. Его люди, подхватив сумки, тоже скрылись в кустах, оставив Бернара наедине с другом.       Гийом рвано, хрипло дышал, кровавые пузыри вскипали на губах и тонули в бороде. Когда Бернар опустился рядом и попытался приподнять его голову, раненый издал долгий стон. Кровь неудержимо текла из раны и питала дорожную пыль.       — Возьми... - Гийом протянул руку, и Бернар не сразу понял. Потом увидел драгоценный перстень, висящий на шерстяной нити на шее Гийома. Стараясь не побеспокоить рану, снял, зажал в кулаке. И едва успел поймать последний вздох друга, как тот безжизненно обмяк в дорожной пыли.       Один...       — Что это ты делаешь здесь, парень? - услышал он вдруг. И, обернувшись, увидел четверых всадников. В полном боевом облачении.       — Именем принца Людовика! - из-за их спин выехал еще один. Доспехи на нем блестели, как зеркало. Он подъехал ближе, брезгливо оглядел распростертого Гийома и приказал:       — Арестовать подлого убийцу!