Глава 12

      Я предполагаю, что свет будет похож на глоток свежего воздуха после того, как ты едва не утонул, или на руку, медленно погружающую твою голову в черную воду. Своего рода воскрешение. Или, возможно, второе рождение.       — Сафия аль-Джабар, 1915       Она не может уснуть.       Перевернувшись под шум бьющихся о скалы волн и стука дождя по оконному стеклу, Гермиона встает с кровати и начинает ходить по комнате. Она хватается за корни волос и крепко зажмуривает глаза. Она поставила заглушающие чары, чтобы не слышать звуки грозы, но молнии все еще ярко сверкают, отражая зловещие тени на стенах. Разговор с Малфоем и воспоминания о войне не переставая крутятся у нее в голове.       Опасно принимать снотворное в таком состоянии — она просто отдаст себя в руки кошмарам. Поэтому Гермиона вспоминает нумерологию и производит обратные вычисления в уме, снова и снова повторяя руны и схемы у себя голове.       Но вот наступает два часа ночи, и сочетание шторма и постоянного проигрывания событий войны заставляет ее открыть прикроватный ящик, откупорить флакон и выпить остатки зелья. Через несколько секунд, а может, часов — Гермиона точно не знает — ее тело обмякает на кровати, руки тяжелеют, и, к счастью, она засыпает.       Гермиона бросила в Гарри жалящее заклинание, и его лицо мгновенно опухло. Жирные руки схватили ее; Рон застонал от боли. Она попыталась высвободиться, бросаясь к свернувшемуся калачиком телу Рона, крича:       — Оставьте его в покое!       Она услышала звук удара по щеке, прежде чем ее голова дернулась вправо.       — Заткнись! — прорычал тошнотворно обжигающий голос около ее лица. Неизвестный мужчина схватил ее за волосы и с силой дернул назад. Глаза защипало от слез, а по щеке разлилась жгучая боль.       Она так старалась. Неделями живя в палатке, преодолевая бесконечные расстояния, они пытались выяснить, где находятся крестражи. Она скучала по уюту Норы, по теплу домашней еды и камина, тосковала по родительским объятиям.       Она хотела к родителям. Она хотела вернуться домой.       Но темные фигуры подошли к Гарри — Гермиона услышала знакомый голос Сивого, говорящий что-то о вызове Волдеморта, и ее сердце выпрыгнуло из клетки.       Сивый.       Она не могла сдаться сейчас. Она должна была что-то сделать — должна была защитить Гарри.       Гарри был всем, важнее нее, важнее любой боли или усталости, которую она испытывала.       Они все еще были отвлечены на Гарри, пытаясь узнать его под отеками. Кто-то говорил о «грязнокровке Поттера», но она не обращала внимание ни на что, кроме рук, откидывающих челку Гарри, чтобы посмотреть на распухший шрам. У нее был только один шанс — одна попытка, потому что, как только они попробуют сбежать, Пожиратели все поймут.       Гермиона не стала раздумывать дважды.       — Ступефай! — крикнула она Сивому, и Гарри отшатнулся от упавшего рядом с ним тела оборотня. Остальные на секунду опешили, и она бросила в них еще одно проклятие, рывком поднимая Гарри на ноги. Рон бросился к ним — на его лице отразилось неподдельное восхищение.       Она сказала только одно:       — Бегите.       И они, не оглядываясь, побежали — под их ботинками хрустели сухие ветки и листья. Вспышки красного и белого летели в их сторону, и Гермиона пыталась отбиваться, извиваясь всем телом и требуя, чтобы ее ноги продолжали бежать.       Ее сердце стучало как бой барабана. Дыхание стало прерывистым и тяжелым.       Беги, беги, беги.       Беги.       У нее не было никакого плана — ничего, кроме единственной мысли защитить Гарри.       Сивый превратился в волка и рванул к Гарри — Гермиона бросила в зверя еще одно проклятие. Гарри удалось ее обогнать, чтобы она не упустила его из виду, но из-за опухших глаз он не видел, куда бежать.       С ужасом замечая, как он споткнулся, она закричала, бросаясь к нему и молясь успеть…       Гермиона рывком садится в кровати, хватая ртом воздух. Она ослеплена темнотой — паника разливается по ее венам.       Гарри.       Где Гарри?       Внезапно она вскакивает с кровати, дверь спальни с грохотом распахивается, и в руке оказывается волшебная палочка. Она бежит вниз по скрипучей лестнице, спотыкаясь на последней ступеньке. Гермиона теряет равновесие и падает на пол — ее колени пронзает острая боль. Она встает, даже не успевая осознать, что происходит.       Ей нужно найти Гарри.       Если Гарри упадет, Сивый схватит его, и тогда их отправят к Волдеморту.       Гермиона не может этого допустить. Они зашли слишком далеко, чтобы все так закончилось.       Она не осознает, как оказывается снаружи — даже не останавливается подумать, что делает, когда прохладный ветер ударяет ей в лицо.       Она промокает насквозь, дождь градом хлещет ее по лицу. Но она не чувствует ледяной сырости одежды.       Гермиона босиком сбегает по ступенькам и скрывается среди деревьев.       — Гарри! — зовет она. Ее голос тонет в шуме дождя и реве волн.       Ноги несут ее сквозь деревья. Каким-то образом ей удается отталкивать длинные ветки, рикошетом бьющие ее по рукам.       Деревья сливаются с чернотой ночи — мимо нее пролетает белая вспышка, а затем раздается голос… кто-то кричит.       Сивый или Струпьяр.       Они нашли ее. Они найдут и Гарри, если она не доберется до него первой. Она хочет позвать Рона, взмолить о помощи.       Где, черт возьми, Рон? Почему она одна?       Грейнджер.       Она спотыкается от звука знакомого голоса — от того, как он вибрирует в ее теле.       Колени пронзает острая боль, когда она снова падает на землю. Ногти впиваются в липкую грязь — Гермиона приподнимается на локти, крича от боли, и вновь встает на ноги.       Грейнджер.       — Гарри, — шепчет она в бреду. Его имя — мантра. Ее цель.       Она едва замечает движение позади себя, но не оглядывается назад — только вперед. Слегка пошатываясь, она опять начинает бежать.       Грейнджер.       — Гарри! — кричит она в ответ. Должно быть, это Гарри зовет ее. Он ищет ее, и поэтому она бежит туда, откуда слышны самые громкие звуки — рев и грохот.       Она едва успевает убежать далеко, когда кто-то кричит позади нее.       — Иммобулус.       Гермиона замирает.       Кровь, сердце, кости — все в момент останавливается.       Нет, нет, нет, нет.       Она падает на холодную мокрую землю, как опрокинутая шахматная фигура. Но не чувствует удара своего тела — возможно, его смягчает толстый слой грязи.       Но затем ее левитируют вверх, ноги отрываются от земли, и она понимает, что так ее и не коснулась. Она не падает, потому что каким-то образом оказывается в воздухе.       Ее голова застыла, когда она оглядывалась в поисках Гарри. Вдалеке нет ничего, кроме деревьев и темноты. Дождь капает на ее лицо, попадая в глаза, но она не может моргнуть. Слезы смешиваются с каплями дождя, и она не знает, почему плачет — потому что ее поймали или из-за собственной беспомощности.       Она пытается направить свою магию, чтобы отменить заклинание, но буквально застыла в воздухе, и ей хочется кричать в пустоту от того, какой никчемной она себя чувствует.       И все же, несмотря на то, что ее тело парализовано, а глаза тонут в темноте, она не может не думать о Гарри. Это все ее вина, потому что она сделала неправильный выбор. Ей следовало придумать другой план — что угодно, но не бежать вслепую.       Как это случилось? Как все произошло так быстро?       Почему им всегда так тяжело?       Она может умереть сейчас. Тогда все закончится, и это радует. Поддаться опасностям тьмы гораздо легче, если уже наступила ночь.       Но в уголках ее глаз мелькает белый огонек. А затем…       Теплые сильные руки обхватывают ее талию. Они скользят по ее спине чуть ниже грудной клетки, словно пытаясь найти опору. Тепло от прикосновения просачивается сквозь одежду, проникая в ледяную кожу.       Она чувствует, как опускается вниз, и ее ноги снова касаются земли.       Руки ненадолго сжимаются ее тело — словно хотят убедиться, что она не упадет назад — и исчезают.       — Фините Инкантатем.       Воздух наполняет ее легкие, и она отпрыгивает назад, разворачиваясь лицом к своему противнику.       — Малфой, — выдыхает она.       Ее палочка на секунду замирает в воздухе, когда она смотрит на него в замешательстве. Но гнев захлестывает ее, когда Гермиона понимает, что он сделал, и она вновь наставляет на него волшебную палочку.       — Как ты смеешь, — кипит она и делает шаг к нему.       Ее пугает, насколько беззащитной она себя показала — тело искрится от адреналина, готовя ее к бою. Страх сменяется электричеством, пробегающим по ее венам и зажигающим нервные окончания. Теперь, когда лед исчез, она вся в огне.       Малфой даже не двигается — просто изучает ее. Его палочка расслабленно опущена вниз. Вид фирменного холодного безразличия еще больше разжигает ее гнев, и она подходит ближе.       — Что, черт возьми, ты делаешь? — требует она.       — Очевидно, спасаю твою жизнь, — сухо отвечает он. — Кстати, не за что.       Гермиона моргает, оглядываясь по сторонам. Ее поражает ощущение оторванности от реальности, и она пытается прийти в себя. Она не может понять, почему оказалась на улице в такое время, но шум волн заставляет ее обернуться.       У нее перехватывает дыхание. И сердце замирает.       Они стоят на краю утеса, с которого открывается вид на Атлантический океан. Волны яростно разбиваются о зазубренные скалы.       Близко. Она была так близко к тому, чтобы добежать до самого края и упасть в пустоту.       Эта мысль вызывает странное чувство ясности, которое заставляет ее вспомнить, что произошло. Это длится меньше секунды — вслед за ней следует другая мысль, и тогда ее тело сотрясается от ужаса.       Она сглатывает беспокойство в горле, прикладывая ладонь ко лбу. Она могла умереть из-за сна.       — Что ты делала? — спрашивает Малфой у нее за спиной. — Я звал тебя, но ты продолжала убегать.       Она дрожит от холодного ветра; мокрая рубашка прилипает к ее коже.       — Ты звала Поттера, — его голос звучит совсем близко, каким-то образом доносясь до нее сквозь громкий шум океана и дождя. Мягкий и пронизанный чем-то, что, она точно знает, не может быть заботой. Слышать его таким настолько странно, что это возвращает ее в настоящее.       Она разворачивается и вновь поднимает палочку.       — Ты не имел права.       Его брови приподнимаются.       — Ты, блядь, несерьезно.       Она напугана. Она едва не умерла, потому что не смогла отличить реальность от ночного кошмара.       Но страх — не выход, особенно в присутствии Малфоя. Не тогда, когда она показала, насколько была уязвима и нуждалась в его помощи. Она не хочет признавать свою глупость или правду, потому что уже не знает, что реально, а что нет.       Она думает, что заслужила это. За все те ужасные вещи, которые она совершила в своей жизни. Ее родители, смерть близких, ложь, эгоизм. Это должно было случиться.       Она лицемерка, потому что проповедует исцеление другим, но сама отказывается от помощи, в которой действительно нуждается.       Но это не всегда было правдой. Она хотела выздороветь, и ее психическое здоровье было одной из многих вещей, которые Гермиона хотела исцелить. Но она быстро поняла, что лечение разума совсем не похоже на лечение тела — ему не может стать лучше благодаря постоянным диагностическим тестам или зельям. Оно требовало терпения, помощи и руководства квалифицированного целителя. Ей нужно было понять, где у нее болит, и в этом была проблема.       Она не могла указать на свою грудь, голову, кости или кровь и сказать, где болит, потому что болело везде. У нее не было открытой раны или бьющей фонтаном крови. Ей нужно было описать свои ощущения, и именно здесь возникла стена. Потому что как Гермиона должна была рассказать о своем разрушенном разуме? Как должна была сказать, что ей противны все эти улыбки и обожание, которое она получала от окружающих? Как она могла объяснить, что ей было грустно, больно и печально, когда ее прославляли как источник светлых эмоций?       Каким-то образом, по указу Аврората Гарри удалось найти себе целителя. Он предложил ей несколько имен, даже порекомендовал своего, но мысль о том, чтобы рассказать о себе целителю, который уже знал его историю, была унизительной. Чем являлись ее проблемы рядом с травмами Гарри? Что она перенесла по сравнению с ним?       Она просто не могла выразить словами, что хотела бы стать кем-то другим. Она не хотела жалости и еще больше не хотела презрения. Ей была противна их помощь, но она не хотела, чтобы ее за это ненавидели.       В какой-то момент Гермиона подумала, что, возможно, могла бы обратиться к магловскому целителю. Терапевту или психологу, но она не знала, что ему сказать. Не знала, как объяснить маглу те части своей жизни, которые были разрушены войной.       Она могла бы изменить слова, солгать или придумать какую-то историю. Горечь и печаль были универсальными чувствами, которые не зависели от контекста. Но она не смогла бы жить еще одной двойной жизнью — бояться правды и постоянно следить за тем, чтобы правильно подобрать слова и не оступиться.       Но все же Гермиона не сдалась. И, как всегда, обратилась к книгам. Она пошла в магловский книжный магазин и купила все о самопомощи, что только смогла найти. Она держала в руках истории женщин, которые столкнулись с собственными войнами и вышли на другой берег, с улыбкой встречая светлое будущее, полное различных возможностей. Она прочитала все о «самопознании» и исцелении с помощью «заботы о себе» и «любви к себе». Но все это казалось таким поверхностным и оторванным от нее. Словно кто-то указывал ей на все неправильные части ее жизни и говорил, как за три этапа можно было бы их исправить.       Она пыталась. Но в какой-то момент поняла, что стремление стать лучше ограничено самим желанием. И в конце концов, ей стало все равно. В конце концов, все это перестало иметь значение, потому что она могла просто не обращать внимание, отвлекаясь на что-то другое. У нее были более важные вещи, на которых нужно было сосредоточиться. Ее тело вело свою собственную войну, и поэтому она сосредоточилась на ранах, которые можно было залечить одним-двумя зельями. Те части ее тела, которые целители могли увидеть, были не в порядке, и она справилась с этим.       Гермиона заполнила свою жизнь работой и небольшими проектами, которые напоминали ей, что она все еще была нужна другим, и если сделает для них все, что в ее силах, ей не придется беспокоиться о том, что она должна была сделать для себя.       Но все это, казалось, было напрасно. Ночной факел, который она проигнорировала, появился вновь, чтобы сжечь ее до конца.       Она заслужила. Но она не хочет этого — сводящей с ума реальности, которая оказывается вовсе не настоящей.       Но ведь она была реальной, не так ли?       Она почувствовала сжимающую горло панику, которая убедила ее, что Гарри в опасности. Она ощутила кислое дыхание Струпьяра на затылке. Все это было так знакомо, так похоже на то, что произошло тогда, что ее тело отреагировало так, словно она заново переживала те воспоминания. И все же, это был всего лишь сон.       Она поднимает глаза на Малфоя, и он слегка наклоняет голову. Она не может вынести его насмешливого взгляда, словно она проблема, которую нужно решить.       Но она лицемерит.       И потому ищет в глубине души другое знакомое чувство, защитный плащ. Гнев — обычная реакция на Малфоя, с ним она справится. И он переполняет Гермиону, когда она отбрасывает свою опустошенность на задворки сознания. Она иррационально взбешена его дерзостью оглушить ее.       Он делает шаг к ней; его мокрые светлые волосы развеваются на холодном ветру. Черная рубашка, промокшая до нитки, прилипает к ровным линиям его тела.       Она снова поднимает палочку. Не обращая внимания на легкую дрожь в руке.       — Не подходи ближе, Малфой.       Он смотрит на нее всего секунду и издает невеселый смешок, качая головой. На его лице застыло неверие.       — Ты в самом деле серьезно. Я, блядь, спас тебе жизнь, Грейнджер.       Она вздергивает подбородок.       — Я тебя об этом не просила.       — Да, но, знаешь ли, было довольно сложно это не сделать — соучастие и все такое. К тому же, еще и Пожиратель смерти, для меня это выглядело бы не очень хорошо, — парирует он, скрещивая руки на груди.       Ее взгляд падает на мускулы, которые ей удается разглядеть, несмотря на темную рябь на его рубашке. В нем чувствуется какая-то легкость, которую она не может понять. Словно он сбросил груз, переложив на нее. Неужели их последний разговор был настолько давно, что он так изменился?       — Это не ответ, — говорит она.       Его глаза вспыхивают.       — Ты не была… тобой. Бежала через лес, так поздно, в такую бурю, без обуви… ты бы спрыгнула со скалы, если бы я тебя не остановил.       Она ничего не говорит и отводит взгляд от его рук, замирая при виде колышущихся деревьев позади него.       Она проводит ладонью по лицу.       — Я схожу с ума.       — Это не так, — твердо говорит Малфой, заставляя ее взглянуть на него. — Ты не сходишь с ума.       — Чего мне сейчас от тебя не нужно, Малфой, так это жалости.       Он качает головой.       — Я не жалею тебя…       — Ты сказал…       Он снова качает головой.       — Я не должен был этого говорить. Мне не жаль тебя. Я могу с этим справиться, — он машет рукой между ними, — чем бы это ни было.       Она не понимает. И не хочет понимать.       — Ты… — Он колеблется. Его голос звучит нерешительно, но он пытается снова. — Ты хотела спрыгнуть?       — Не будь дураком, — огрызается она. Гермиона опускает палочку и проходит мимо него.       — Дураком? — бормочет он. — Это я дурак? Ты чуть не умерла, Грейнджер.       Она вскидывает голову, чтобы скрыть гримасу.       — Неуважительно, знаешь ли, не ценить, когда кто-то спасает твою жизнь. Меньшее, что я мог бы получить, это: «Спасибо, Малфой».       — Отвали, Малфой.       Слова слетают с ее губ прежде, чем Гермиона успевает подумать о них. Она смотрит на него, потрясенная и готовая извиниться. Но он издает короткий отрывистый смешок, и это немедленно заставляет ее замолчать.       Она хмурится.       — Я рада, что хоть кто-то находит это забавным.       — Думаешь, есть награда за спасение Золотой девочки?       — Я сейчас столкну тебя со скалы.       Он пожимает плечами.       — Попробуй.       Ее сердце подпрыгивает от этой мысли, и она прикидывает расстояние между ним и краем обрыва. Гермиона постукивает палочкой по бедру и думает.       На его лице мелькает усмешка, но глаза слегка расширяются, когда он понимает, что она всерьез раздумывает над этим.       Она поднимает палочку, и он выпрямляется, кривя губы.       Позади нее раздается глухой грохот, и Гермиона оборачивается на звук. Ее пульс учащается, но все вокруг замедляется, приколачивая ее тело к земле. Она смотрит на серое грозовое облако вдалеке и не может избавиться от ощущения, что вышла за пределы своего тела. Одно единственное облако, и она не может отвести взгляд, теряясь в пространстве до тех пор, пока не исчезнет навсегда.       — Грейнджер.       Малфой появляется перед ней, заставляя ее отвести взгляд от туманного облака и посмотреть на него.       Дождь прекратился. После грозы в воздухе остался плотный слой влаги.       Малфой нахмуривает брови, изучая ее лицо.       — Почему ты бежала?       Она колеблется.       — Это был просто кошмар.       — Такое уже случалось раньше?       — Я не знаю.       — Почему ты не выпьешь Усыпляющее зелье?       Она качает головой.       — Не могу.       Он невыносимо закатывает глаза.       — За страдания не дают баллов, Грейнджер. Никто не оценит твою стойкость.       — Я не это имела в виду. — Гермиона бросает на него сердитый взгляд, но получается слабо, и она, смирившись, вздыхает. — Это единственный способ их увидеть.       — Кого?       Она не отвечает, и он выжидающе на нее смотрит. Она не уверена, скольким может с ним поделиться, насколько уязвимой хочет быть, учитывая, как он вел себя раньше. Она могла бы повторить его собственные слова и сказать держаться от нее подальше, и он, вероятно, послушался бы, поскольку это не имело для него никакого значения. Но она так устала и после их последнего разговора чувствует себя дезориентированной. Она знает, что-то притягивает его к ней, заставляя притворяться, что ему небезразлично то, что она хочет сказать.       Гермиона отвечает так спокойно, как только может:       — Моих родителей.       Он напрягается.       — Они тебе снятся?       — Да.       — Тебе снится война?       — Иногда.       — И кошмары связаны с Поттером?       Он практически выплевывает имя Гарри.       — Не всегда, — шепчет она.       Малфой кивает, а затем медленно обходит вокруг нее. Она не двигается — не поворачивает голову, чтобы посмотреть, как он крадется около нее.       — Поттеру снятся кошмары, в которых он зовет тебя?       Она запинается, не понимая его вопроса.       — Я… я не знаю. Это не имеет значения. У него свои проблемы, с которыми он борется.       — Значит, он все еще водит тебя вокруг пальца. Это так похоже на него — все по-прежнему сводится к нему.       Ее взгляд прикован к его лицу.       — Что?       — Или дело в том, что ты до сих пор привязана к Поттеру? Твоя типичная потребность уступать всем его желаниям…       — Ты ничего не знаешь о нас. Ничего не знаешь о Гарри…       — Серьезно? — Он издает короткий смешок, гнев искажает его лицо. — Этот человек был рядом с самого начала моей гребаной жизни, Грейнджер. Прежде чем я смог сформулировать собственное мнение или понять, кем являюсь, я узнал о Гарри Поттере. Мой отец упоминал его имя чаще, чем я когда-либо слышал, чтобы он произносил мое. Он был рядом с самого первого и до последнего дня в Хогвартсе, каким-то образом умудрившись заползти в мою гребаную жизнь, как пиявка. Учитывая, чем все закончилось, думаю, я могу сказать, что имею довольно хорошее представление о том, как Поттеру удается заставлять весь мир пасть к его ногам.       — То, чем он пожертвовал, было ничем по сравнению с тем, от чего пришлось отказаться остальным! — недоверчиво говорит она. — Он заслуживает всего — всего и даже больше.       Это просто смешно. Ей не следует поддерживать этот разговор.       — Каждый от чего-то отказался, Грейнджер. Тебе ли не знать? И все же, ты считаешь, что не заслуживаешь такого же признания, что и он.       — Меня это не волнует, — отвечает она. Гермиона сжимает палочку так, что костяшки ее пальцев белеют. — Мне не нужно постоянное напоминание о том, что сделал бы любой.       — Только вот не все это сделали. — Малфой останавливается напротив нее. — Не все отказались от всего, как ты.       — У него не было выбора.       — Прекрасно, у Поттера не было выбора. Его роль в войне, его цель — это все, что он знал изначально. Но у тебя был выбор. Ты должна была покинуть страну, исчезнуть, но вместо этого решила остаться. Отказаться от большего, чем кто-то просил тебя.       Если бы Гермиона не знала Малфоя, она бы подумала, что он поддерживает ее, пытаясь заставить увидеть его извращенную правду о том, что она заслуживает. Но она знает его достаточно хорошо. И даже если отчасти понимает, что он имеет в виду, Гермиона отказывается участвовать в его стремлении принизить заслуги Гарри. Она бы никогда не поступила с ним так.       — Я не позволю тебе принижать то, что сделали все остальные, Малфой. Люди отдали свои жизни за нас, свое будущее, чтобы оно было у нас. Люпин, Тонкс, Фред. — «Его мать», — хочет сказать она, но ее голос срывается. Ком в горле становится больше, и она яростно трясет головой, чтобы сглотнуть его. — Я не могу принять ничего из этого, ни напоминаний, ни наград — ничего. Все это не имеет значения, особенно когда другие не пережили войну.       Он смотрит на нее опустошенным взглядом.       — Никто не пережил войну, Грейнджер.       Воздух сгущается, и он делает еще один шаг, сокращая тяготящее расстояние между ними. Его глаза жестко впиваются в нее.       — Как ты можешь стоять здесь, — тихо произносит он, — и говорить, что не заслуживаешь того же, что и он, и при этом свидетельствовать в пользу гребаных Пожирателей смерти, которым следовало бы подарить Поцелуй?       Тяжелые вдохи сотрясают ее плечи.       — Не надо.       Но он не обращает на нее внимания и опускает голову ниже — их лица оказываются друг напротив друга.       — Что бы подумали семьи Лаванды Браун, Колина Криви или Джонатана Крессвелла, если бы узнали, что Гермиона Грейнджер считает, что Драко Малфой не заслуживает той ненависти, которую люди к нему испытывают?       — Прекрати, Малфой, — умоляет она. Она не может допустить этого прямо сейчас. Только не так.       — Как думаешь, семьи Алисы Толипан или Найджела Уолперта обрадовались бы, услышав, что ты думаешь? Они бы продолжили тебя восхвалять?       Гермиона изумленно смотрит на него.       — Малфой…       — Что бы сказал Уизли, узнав, что его лучшая подруга считает, что Пожиратель смерти должен быть прощен?       Она толкает его.       Но он ни на сантиметр не двигается, и она смотрит на него, ошеломленная тем, что сделала. Она опускает взгляд на свои ладони, а затем на землю, пытаясь взять себя в руки.       Он прав. Они бы возненавидели ее, если бы узнали, что она скрывает в себе. Ни Рон, ни Гарри — никто не поймет и даже не поинтересуется, почему это так важно для нее. Она уже знает это — уже изводит себя чувством вины за свои поступки и убеждения.       Но в этот момент все, что она чувствует, — это ярость на Малфоя за то, что он напомнил ей, насколько сильно она подвела любимых людей, что она не заслуживает той доброты, которую они ей дают. Она тяжело сглатывает и обхватывает руками дрожащее от гнева тело.       — Давай, — бормочет он, уговаривая ее посмотреть на него. — Покажи мне, на что ты способна.       Ей не нужно повторять дважды.       Она резко вдыхает и толкает его. Но снова ударяется ладонями о его твердое тело. Он — один сплошной каменный столб. И она подозревает, что ее рукам больнее, чем ему.       — Почему ты не двигаешься? — восклицает она и пытается вновь. Его мышцы напрягаются под ее руками с каждым толчком, но он не отступает ни на шаг. Она толкает его снова и снова…       Малфой хватает Гермиону за запястья и прижимает ее ладони к груди. Она тяжело дышит и смотрит на него снизу вверх. Она пытается вырваться, но его крепкая хватка не позволяет ей этого сделать.       Капля воды падает с его мокрых волос и стекает до кончика носа.       — Есть более быстрый и простой способ сделать это, Грейнджер, — криво усмехается он. Малфой кивает на ее палочку, бесполезно лежащую на земле.       Он отпускает ее, и Гермиона отшатывается, направляя на него свою палочку.       Она выпускает в него Ступефай, но он немедленно уворачивается, накладывая защитные чары.       — Экспеллиармус!       Он парирует удар, и она бросается вперед, посылая на него сглаз.       — Левикорпус!       Она знает, что Малфой талантливый волшебник, искусный в бою, но все равно стонет от разочарования, когда он отражает каждое заклинание и сглаз, которые она бросает в его сторону. Ее разочарование возрастает, когда она понимает, что он не посылает в нее никаких заклинаний и просто защищается.       — Сражайся! — кричит она, убирая мокрые волосы с лица. — Черт возьми, Малфой! Сражайся!       Она бросает жалящее заклятие. Оно едва задевает его ногу, но по его удивленному взгляду видно, что он не ожидал от нее такого.       На его губах появляется одобрительная ухмылка. Он постукивает палочкой по ладони.       — Хорошо, Грейнджер. Теперь мы…       Гермиона насылает на него Спотыкающийся сглаз, и он отшатывается. Она с большим удовлетворением наблюдает, как Малфой падает в грязь.       — Локомотор Мортис, — его ноги связываются вместе.       Он поднимает голову — в его глазах светится неподдельное веселье, когда она подходит к нему.       — Должен сказать, это далеко не идеально.       Гермиона переступает через его тело — ее ноги оказываются по обе стороны от него. Она опускается на одно колено и упирается ладонью в грязь рядом с его лицом.       — Я предупреждала тебя, Малфой. Не искушай меня. Но ты ведь просто не слушаешь, правда?       Малфой закатывает глаза, не обращая внимания на ее слова.       — Учитывая все обстоятельства, я не боюсь тебя, Грейнджер.       Она прижимает кончик палочки к его горлу. Его глаза ни на секунду не отрываются от ее лица, и Гермиона чувствует, как он напрягается, когда она наклоняется к нему ближе.       — Это так заманчиво, хорек. Одно движение, и ты убежишь отсюда, поджав хвост.       — Знаешь, что я думаю? — спрашивает он, его голос звучит так же тихо, как и ее.       Она сильнее прижимает к нему палочку.       — Что?       Ухмылка Малфоя даже не дрогнула. Он поднимает голову выше, и палочка впивается в его кожу. Взгляд Гермионы скользит по его горлу, зачарованный тем, как оно двигается, когда он говорит.       — Мне кажется, ты тратишь слишком много времени, думая о том, что находится у меня между ног.       Она усмехается и сжимает рукой его подбородок.       — Ребенок.       Он только смеется, и это потрясает ее — то, как сжимаются мышцы его челюсти под ее ладонью, как вздрагивает его грудь, позволяя напряжению рассеяться. Второй раз. Настоящий, чистый смех. И это так же удивительно, как и в первый. Ее глаза опускается к его губам, и он замирает.       Ее взгляд цепляется за грязь, покрывающую руку, которой она сжимает его лицо. Она пристально смотрит на нее — сердце учащенно бьется в ушах. Большой палец касается края его нижней губы, и она на секунду замирает. Грудь Малфоя тяжело вздымается — она чувствует, как его мышцы сокращаются и расслабляются под ней. Она не отрывает взгляд от его губ, боясь, что если посмотрит в серые глаза, потеряет то, что руководит ею сейчас.       Она выдыхает — ее дыхание веером пробегает по его лицу, и он вздрагивает. Непроизвольная реакция придает ей смелости. Медленно, словно движимая внешней силой, она поднимает руку. Гермиона ожидает, что она будет трястись, но ее рука такая же твердая и уверенная, как в первый раз, когда направляла на него палочку. Она чувствует, как он наблюдает за ней, когда она подносит руку к его лбу, а затем медленно проводит ею по щеке и его подбородку. Это движение оставляет за собой полосу грязи — она колеблется меньше секунды и проводит большим пальцем по его губам. Они мягкие, как лепестки роз, и ей требуется вся сила воля, чтобы не прикоснуться к ним снова.       Тогда она поднимает на него глаза. Он отвечает ей таким взглядом, что она понимает, как неосознанно опускает голову ниже. Ее взгляд снова падает к его приоткрытым губам, на которых уже подсохла грязь. Но она там — он, несомненно, весь в грязи.       «А теперь?» — Хочет спросить она. — «Что теперь ты обо мне думаешь, Малфой?»       Он делает выдох, она — вдох, или, возможно, наоборот, но Гермиона все равно чувствует его теплое дыхание на своем лице, и это возвращает ее в реальность.       Она моргает, осознавая, что практически лежит на Малфое, и отшатывается. Он молча наблюдает за ней — его пристальный взгляд прикован к ней, когда она неуверенно пытается встать.       Гермиона бормочет обратное заклинание и отворачивается, прижимая руку к груди, чтобы унять стук сердца. Малфой встает следом за ней. Она уходит, сжимая ладонь, которой касалась его лица.       — Куда ты идешь?       — Если ты можешь всегда уйти, Малфой, значит, и я могу. — Она не оглядывается и исчезает в среди деревьев.       Она не знает, куда идет, ей просто нужно спрятаться от него и его вопросов. Рассвет — это ниточка, отделяющая ее от покрова ночи, и его света достаточно, чтобы разглядеть стволы высоких деревьев. Она вздрагивает, когда наступает на камень, и с раздражением осознает, что на ней нет обуви.       Позади нее, как и следовало ожидать, раздаются шаги, но она не останавливается. Гермиона на мгновение задается вопросом, что Малфой делал так поздно ночью, совершенно один на улице, под дождем, но на этот раз ее любопытства не хватает, чтобы спросить его напрямую.       Она грубо откидывает прилипшие к виску пряди; грязь хлюпает под ее босыми ногами. Ее колени в синяках, а земля забилась под ногти. Она не уверена, что именно ищет, но каким-то образом ей удается пересечь дощатый настил.       Гермиона замирает, когда ее ноги натыкаются на пляж, — дыхание вырывается из груди, и пальцы ног погружаются в песок. Ветер хлещет ее по лицу, треплет ресницы, и она вздрагивает. Прилив разлетается по краям океана, а волны с ревом разбиваются о зазубренные скалы.       Она чувствует себя ошеломленной, неспособной дышать — понимает, как жадно глотает воздух, несмотря на то, что он повсюду, вокруг нее и в ней самой. Песок под ее ногами, океан, уходящий до горизонта, грозовые тучи, тающие под слабыми проблесками солнца, — все однотонно серое.       И она понимает, что никогда не видела океана.       Его абсолютная необъятность, бесконечность пугает ее, и она хочет отвернуться, вернуться в дом, потому что это слишком. Всего слишком много, и она не может с этим справиться.       — Мы должны войти.       — Что?       Она не слышит его — ее глаза закрываются при виде каждой разбивающейся о берег волны. Ее ступни, а затем и лодыжки начинают медленно погружаться в песок, она чувствует, как ее затягивает внутрь.       Малфой подходит к ней сзади и встает рядом.       — Самое время искупаться, ты так не думаешь?       Она не поворачивает головы, не смотрит на него. Она уже по колено в воде, в песке, постепенно исчезая во тьме.       — Холодно.       — Ты боишься? — Его голос низкий, дразнящий. Когда она не отвечает, он поворачивается к ней лицом. — Только не говори, что не умеешь плавать.       — Я не пойду туда, — твердо говорит она.       — Как по мне, прекрасная возможность отмыться от грязи.       Это безумная идея.       — Ты сумасшедший.       — К сожалению, я уже убедился, что это гарантированный побочный эффект от чрезмерно долгого пребывания рядом с тобой. Хотя, уверен, что от этого есть какое-то противоядие. Возможно, я окажу миру услугу, потратив часть своих средств на создание одного из них. На мой взгляд, достойное вложение.       Она подозрительно смотрит на него.       — Что с тобой? Почему ты вдруг стал таким непреклонным?       Он не отвечает на ее вопрос, и она думает, что, возможно, у него просто нет на него ответа. Возможно, все это лишь мгновение — чары ночи, кайф от осознания, что Гермиона Грейнджер сумасшедшая, и он может поиздеваться над ней. Подтолкнуть ее, чтобы увидеть, как далеко она может зайти, прежде чем окончательно сломается.       — Ты хотел пространства, Малфой. Ты хотел дистанции.       Он дергает головой и бормочет себе под нос, слишком тихо, чтобы она могла полностью расслышать:       — ...слишком далеко.       Она настороженно наблюдает, как он подходит и встает напротив нее.       — Мы можем не снимать одежду, — тихо предлагает он. Это нелепая идея, ведь она бы все равно никогда не разделась перед Малфоем, но Гермиона понимает, что он имеет в виду.       Он удерживает ее взгляд, отступая на шаг, затем на два, после чего полностью разворачивается и направляется к воде. Остановившись у берега, он развязывает шнурки и снимает ботинки. Он засовывает носки внутрь и аккуратно выставляет их рядом.       Он не колеблется, не медлит, когда заходит в воду, и не останавливается, пока вода не доходит ему до пояса. Малфой поворачивается к ней и молча ждет. Его руки погружаются в воду, создавая рябь, которая тянется к ней, маня ее войти.       Может быть, дело в том, что ночь и так выдалась странной, а может, в том, что Малфой стоит в воде так, словно был создан самим океаном, но она обнаруживает, как неосознанно движется к нему. Она убеждает себя, что это ничего не значит. Она уже на автопилоте, и не будет иметь значения, сдастся ли на этот раз.       Это просто вода. Это просто Малфой.       Гермиона не думает, когда достигает первых волн и заходит в воду, пока не оказывается рядом с ним, погружаясь в нее по плечи. На удивление, ей не холодно. И она не дрожит.       Гермиона прерывисто выдыхает. Он на мгновение ловит ее взгляд, а затем ныряет под воду. Она наблюдает, как его тень сливается с черными водами, и чувствует, как чья-то рука обхватывает ее лодыжку. У нее есть две секунды, чтобы осознать, что происходит, — она задерживает дыхание и падает в воду.       Гермиона поворачивается вокруг себя, пытаясь найти его. И хотя она кристально ясно все видит, черная вода под ее ногами — безграничная тьма. На мгновение ее сердце начинает бешено колотиться о грудную клетку, когда она не может его найти, но затем Малфой подплывает к ней, и его белые волосы развиваются в воде, как на ветру. Засохшая грязь растаяла на его лице, оставив кожу гладкой и бледной. Ее зрение туманится, но она завороженно наблюдают, как первые лучи рассвета пробиваются сквозь воду, создавая вокруг него размытый ореол света. Она ничего не может сделать, кроме как смотреть, как он медленно приближается к ней.       Он словно парит в воде, впиваясь в нее взглядом.       Пузырьки поднимаются на поверхность, когда он протягивает руку, касаясь пряди ее волос. Он пропускает ее кудри сквозь пальцы — слишком мягко, слишком нежно, и ей приходится всплыть на поверхность.       Она ждет всего секунду, и он появляется вслед за ней.       Малфой проводит обеими руками по лицу, а затем вверх по волосам, убирая с глаз светлую челку.       Она неловко стоит, не зная, что сказать после того, как он затащил ее в воду. И поэтому Гермиона просто смотрит на него, любуясь мокрыми ресницами и каплями воды, которые стекают по его щекам и подбородку, а затем исчезают в воротнике рубашки.       Ее взгляд опускается ниже, замечая, как мокрая рубашка прилипает к его груди. С таким же успехом он мог бы и не надевать ее, учитывая, что она практически видит точные очертания его тела — все неровности и линии, и кожу, обволакивающую его мышцы. Она ловит себя на том, что задается вопросом, играет ли он до сих пор в квиддич — вероятно, его тело должно быть результатом усердной работы над ним.       Малфой издает сдавленный звук, возвращая ее взгляд к его лицу, и она понимает, что он тоже смотрит на нее. Он приподнимает бровь, глядя на нее.       Она внезапно осознает, что ее рубашка так же прилипла к телу, и тот ужасающий факт, что она сняла лифчик перед сном. У нее возникает искушение прикрыть грудь руками, но его взгляд не опускается ниже ее лица, и, вероятно, это только привлечет больше внимания.       Она краснеет и поворачивается к нему спиной. Гермиона опускает руку в воду и наблюдает, как она скользит сквозь ее пальцы.       Прочистив горло, она произносит:       — Я никогда не была на океане. А ты?       — Был. — Она скорее чувствует его голос, чем слышит. Он подходит ближе, и вода расплывается рябью позади нее.       — Ну конечно. Уверена, на семейных каникулах ты видел не только океан. Я вот никогда не была на океане, — она заикается, повторяет слова, произносит бессмысленные предложения. Она чешет лоб, чтобы отвлечься от того, насколько близко он стоит у нее за спиной.       — Знаешь, он ничем не отличается от моря, которое я видела. Коттедж Флер и Билла находится на побережье Кельтского моря — у них поистине красивый дом. — Ее сердце болезненно сжимается при последнем воспоминании о коттедже. — Но, в конце концов, вода — это просто вода. В конце концов, ты понимаешь, что не имеет значения размер чего-то, когда все ощущается одинаково.       — Я могу вспомнить несколько вещей, когда размер имеет значение, Грейнджер, — растягивает он.       Жар разливается по ее лицу.       — Ты знаешь, что нами открыто менее пяти процентов мирового океана? Насколько это безумно? Осознавать, что магия, при всех ее возможностях и развитии, до сих пор не нашла способа исследовать глубины океана. Как думаешь, что находится в оставшихся девяноста пяти процентах?       — Рыбы.       Он ненадолго касается ее плеча, когда проходит мимо нее. Гермиона быстро отворачивается в другую сторону, глядя на горизонт, где сквозь грозовые тучи пробиваются лучи света.       Он бросает на нее странный взгляд, но она продолжает говорить, не в силах остановиться.       — Думаю, в конце концов, даже для исследователей разгадка самой тайны не так уж и важно. Ты всегда начинаешь искать что-то другое, испытываешь жажду новых открытий, отправляешься на поиски новых планет, начиная все сначала — просто ради новизны и тщеславия стать первым. Ты знаешь, что Уильям Уордмен, первый волшебник, отправившийся в океанскую экспедицию, на самом деле не был мужчиной? Это была его жена, Элизабет Уордмен. Она использовала Оборотное зелье, чтобы превратиться в своего мужа, так как в то время существовали социальные ограничения, не позволяющие ведьмам присоединиться к экипажу.       — Почему ты знаешь столько бесполезной информации, Грейнджер? Чудо, что у тебя не случилась аневризма мозга, учитывая, с какой интенсивностью ты используешь свою голову.       Она хмурится.       — Чудо, что у тебя не случилась аневризма мозга, Малфой, учитывая, насколько ты самовлюбленный.       — Ты не можешь просто использовать мои слова, чтобы оскорблять меня.       — Могу и думаю, у меня получается довольно эффективно. Тем более, я уверена, что остатки твоего мозга содержат только мысли о твоих дурацких блестящих волосах. Словно они флуоресцентный диско-шар.       — Блестящих волосах?       — Или о том, какой ты высокий — как возвышаешься надо всеми, словно чертово дерево…       — Что такое диско-шар?       — Или о том, как наклоняешься в дверных проемах, смотришь на себя в зеркале, как будто это особый вид спорта…       — Похоже, это ты так смотришь на меня, Грейнджер.       — И вечно пишешь в своем чертовом блокноте, как изголодавшийся писатель с просроченной квартплатой…       — Ты слишком много болтаешь. — Малфой подходит к ней ближе. — Почему ты так много болтаешь?       — Ты заставляешь меня нервничать, — признается она, переводя дыхание.       Он прикусывает изнутри губу.       — И правда.       — Но это нормальная нервозность, — поспешно объясняет она. — Ты как комар. И я должна приготовиться на случай, если ты меня вдруг укусишь.       — Укушу тебя?       — Я имею в виду, конечно, ты не собираешься меня кусать. Но я все равно должна быть осторожна. Потому что ты можешь.       Он хмыкает.       — Как скажешь, Грейнджер.       Она пристально смотрит на него всего мгновение, а затем опускает глаза на воду. Мелкие волны пробегают от нее, сливаясь с рябью вокруг Малфоя. Она медленно проводит ладонью по глади воды.       — Ты знаешь их имена.       Ей не нужно уточнять, но по его нерешительности Гермиона уверена, что он понимает, что она имеет в виду. Его голос становится резким.       — Да.       Она поднимает глаза.       — Ты знаешь их всех?       Он кивает один раз и отходит от нее, отводя взгляд.       Она хочет спросить, почему, но напряжение на его лице сменяется любопытством, и он открывает рот прежде, чем она успевает спросить:       — Куда ты уходишь?       — Что?       — Иногда у тебя такой вид, как будто ты где-то далеко. Будто ты здесь, но на самом деле это не так. Ты где-то там. Куда ты уходишь?       Она ошеломленно моргает.       Он, должно быть, замечает шок на ее лице, потому что безучастно пожимает плечом, словно это не он в одночасье все перевернул.       — Ты всегда рядом, Грейнджер.       Она вздрагивает от тона его голоса.       Малфой подходит ближе.       — Тебе холодно?       — Нет, — выдыхает она.       — Я могу помочь тебе. С окклюменцией.       — Почему?       Он смотрит вниз, на воду.       — Я зашел слишком далеко.       Это не извинение, даже близко на него не похоже. Она не уверена, какое именно из своих действий он имеет в виду, учитывая, что произошло. Но ее пульс учащается при мысли, что она, наконец, может научиться этой проклятой штуке, и Гермиона не удивлена, почему этого оказывается достаточно, чтобы принять его оливковую ветвь. Ей это нужно гораздо больше, чем он думает. Она не попадет в ловушку своего разума, не решит все проблемы, но это уже начало. Кроме того, если ей повезет, возможно, у нее получится даже лучше, чем у него.       — Кто тебя научил?       Его глаза избегают ее взгляда и устремляются на деревья позади нее.       — Моя тетя.       Беллатриса.       Гарри говорил, что Беллатриса была опытным окклюментом и легилиментом и обучалась непосредственно у Волдеморта. Она вспоминает слова Малфоя на кухне, и содрогается при мысли, что ее будет тренировать кто-то столь же безжалостный и неумолимый, как Беллатриса. Какое пятно она оставила после себя? В ее голове слишком много вопросов, которые она хочет задать, но его закрытое лицо говорит о том, что он не ответит ни на один из них.       Но она все равно пытается.       — Тебе было сложно учиться?       — Для меня нет ничего сложного, Грейнджер.       Она закатывает глаза.       — Ты собираешься учить меня так же, как она учила тебя?       — Нет, — резко говорит он, и Гермиона вздрагивает. Он осторожно добавляет: — Ты бы этого не хотела.       Она определенно не хочет ни этого, ни чего-то еще, связанного с ней.       — Нет. Ты прав.       Малфой прочищает горло.       — Что ты знаешь об окклюменции?       Гермиона пытается вспомнить обрывки прочитанных когда-то книг.       — Я знаю, что она состоит из двух этапов. Сначала, нужно придумать место, а затем, использовать его для хранения информации разума. У меня просто никогда не было возможности попрактиковаться или проверить, правильно ли я это делаю.       — Закрой глаза.       Она опешила.       — Что, прямо сейчас? Ты хочешь начать прямо сейчас?       — Думал, тебе не терпится начать.       — Я не знаю.       — Ты боишься.       — Нет! — горячо отвечает она. Гермиона перекидывает распущенные волосы через плечо. — Я просто не думаю, что у меня получится сделать это прямо сейчас. Здесь неподходящая… обстановка. Я чувствую, что мне нужно быть где-нибудь в тепле и уюте, выпить горячего чая. Желательно сидя перед камином. Наличие одеяла тоже было бы неплохо.       — Пуффендуйка.       Она задыхается, сузив глаза.       — Не смей.       — Ты правда думаешь, что будешь в тепле и комфорте с чашкой «Эрл Грея» в руках, когда тебе понадобится окклюменция?       Она хмурится, и он бросает на нее укоризненный взгляд. Он прав, но она не даст ему это понять.       — Отлично. Зато сейчас все в порядке. Замерзание до смерти не должно помешать процессу.       Малфой игнорирует ее.       — Очевидно, что мы не сможем охватить сразу все, но тебе в любом случае не понадобится моя помощь, как только ты научишься основам. Я могу помочь тебе увидеть, насколько прочна твоя стена, но большую часть практики ты будешь выполнять самостоятельно.       Она медленно кивает, внезапно чувствуя тревогу и незащищенность.       — Ладно, хорошо.       Он подходить чуть ближе.       — Мы не обязаны этого делать, если ты не хочешь.       Он просит ее быть уязвимой. Ослабить бдительность, впустить его к себе, и это пугает. Говорить о близких ей вещах — не то же самое, что опускать ментальные стены перед ним. Но ее разум разрушен, и это единственное, что может ей помочь.       Так странно — она никогда бы не подумала, что они придут к чему-то подобному. Но это уже что-то. Он предлагает ей помощь, благодаря которой она сможет защитить себя. Разве не этого она хотела? Чтобы они доверяли друг другу?       — Нет, я хочу. — И поскольку ее голос звучит не так уверенно, как ей хотелось бы, она закрывает глаза, прежде чем успевает дважды подумать и остановить себя.       — Что ты сейчас чувствуешь? — Он прямо перед ней. И она чувствует тепло, исходящее от его тела.       — Волнение.       — И?       — Тревогу.       — Это одно и то же, Грейнджер.       — Тогда отодвинься немного, — предлагает она и удивляется, когда он отходит.       — Сейчас?       Она качает головой, расстраиваясь из-за собственной беспомощности.       — Все еще тревогу.       — Не зацикливайся слишком сильно на эмоциях. Это важно для концентрации, но после — не имеет значение.       — Довольно сложно это не делать, когда она полностью овладевает мной.       — Знаю. В этом и состоит весь смысл окклюменции — использовать щит, чтобы защитить себя от нестабильных эмоций. Но если ты сосредоточишься на негативе, то загонишь себя в одну клетку с ним. Тебе нужно направить свое внимание на что-то другое, на другой раздражитель, сосредоточиться на нем.       Она медленно кивает, пытаясь сконцентрироваться на звуках вокруг себя.       — Хорошо. Что ты слышишь?       — Тебя.       В его голосе слышится веселье.       — И?       — Ветер. Но он неспокойный.       — Хорошо, что еще?       — Океан. Он… — Она вздрагивает и делает глубокий вдох. — Громкий.       — Сосредоточься на нем.       — Это слишком. Он… заставляет меня думать о других вещах.       — Ты в безопасности, Грейнджер.       У нее перехватывает дыхание. Она хочет забыть об окклюменции и спросить его, что он имеет в виду. Но вместо этого просто качает головой.       — Не думаю, что у меня получится.       — Попробуй. Может быть страшно, но попытайся изменить свои ассоциации на что-то, что очистит твой разум. Это произойдет не сразу. Окклюменция требует много практики и дисциплины…       — Я дисциплинирована.       — Да, — соглашается он, и она приподнимает брови. Она почти открывает глаза, чтобы самой убедиться, шутит он или говорит серьезно. — Но это требует времени и умственных усилий. Заставить себя обратиться в глубины разума бывает утомительно. Это нелегко, но ты можешь начать с чего-то малого.       Она делает паузу, размышляя.       — Ладно. Я сосредоточусь на океане.       — Сосредоточься на звуке, почувствуй, как он окружает тебя. Затем сделай глубокий вдох через рот и выдохни через нос.       Она открывает глаза и смотрит на него с невозмутимым видом.       — Я знаю, как дышать, Малфой.       Обе его руки поднимаются и зависают возле ее лица, словно он хочет схватить ее голову и заставить слушать, как она делала это с Роном, но немедленно опускает их. И вместо этого бросает на нее преувеличенно раздраженный взгляд.       — Грейнджер.       Она кривит рот, удерживаясь от улыбки из-за того, насколько серьезно он к этому относится.       — Хорошо. Дышу.       — Сосредоточься на звуке волн, на том, как они становятся громче по мере приближения, а затем все тише. Следуй той же схеме дыхания.       Она делает, как он говорит, и пытается сосредоточиться на звуке. Это сложно, и она хочет просто сдаться и уйти в дом. Она снова поражена комичностью того, что учится чему-то у Малфоя. В Хогвартсе он всегда и во всём соперничал с Гарри, но только не в учебе. Они конкурировали, и так странно осознавать, что сейчас, за океаном, он учит ее единственной вещи, которую она никогда не умела делать.       Она задается вопросом, понимает ли он это, и думает, что изменилось после их последнего разговора на кухне. Тогда он казался отчаявшимся, пытаясь убедить ее в чем-то, чего она до сих пор не понимает. Что изменилось с тех пор? С чем он смирился?       — Ты слишком много думаешь.       — Я ничего не могу с собой поделать.       — Выключи его, Грейнджер. Сейчас это все не важно.       Сказать Гермионе перестать думать — то же самое, что просить ее не дышать. Она хочет сказать ему, что разговор с самой собой о нем очень важен, учитывая, насколько близко он к ней сейчас находится, но она выдыхает и выпрямляется, возвращаясь к своему дыханию и океану.       Это занимает у нее несколько минут, и хотя она продолжает возвращаться мыслями к Малфою и к тому факту, что стоит с ним посреди океана, ей удается провести целую минуту, просто дыша и слушая.       В итоге она погружается в медитативный транс настолько, что, когда он снова начинает говорить, Гермиона не вздрагивает. Но его низкий голос словно отзывается в ее груди, эхом разносится сквозь время и пространство, проникая в ее кровь и кости.       — Как ты себя чувствуешь?       — Далеко, — шепчет она.       — Хорошо, продолжай дышать. Следующий этап требует, чтобы ты создала в воображении какой-нибудь образ для хранения своих эмоций, воспоминаний и мыслей. Попробуй коробку.       Гермиона пытается представить коробку, открывает крышку и заглядывая внутрь. Но она чувствует, как сжимается горло, как тесное пространство сдавливает ее желудок.       — Слишком маленькая, — выдыхает она.       — Хорошо, тогда что-нибудь другое. — Эхо его голоса исчезает, когда он замолкает, чтобы подумать. — Попробуй дом.       Гермиона хмурится, представляя в воображении дом.       Сначала он кажется слишком маленьким — она едва может протиснуться в дверь. Но она успокаивает дыхание, думает о том, какой Малфой высокий, делает его немного выше и, наконец, открывает. Она входит в коридор дома осторожно закрывает за собой дверь — ее шаги эхом отдаются вокруг нее. С каждой секундой ее дыхание становится все легче.       Она кивает, и он, должно быть, видит, как напряжение в ее теле рассеивается, потому что тихо продолжает.       — Теперь добавь в свой дом комнаты. В каждой из них ты можешь разместить то, что тебе дорого, то, что ты хочешь защитить, и все, что хотела бы сохранить.       Она стоит в коридоре, закрывает глаза, а затем снова открывает их и видит, как рядом с ней появляются двери.       Она подходит к первой из них.       Открыв ее, она оказывается посреди комнаты со своими друзьями. Гарри сидит рядом с Роном и смеется над чем-то, что говорит сидящая напротив них на диване Джинни. Ее пальцы пробегают по волосам Луны. Гермиона не может разобрать их слова, и это вызывает острую боль в ее сердце.       Она узнает это воспоминание — эту ночь в квартире Джинни. Но сама комната полностью белая и пустая.       Она не уверена, что ей нужно сделать с этим воспоминанием.       Она поворачивается к Гарри — он что-то говорит, и все снова смеются. Подойдя ближе, Гермиона опускается на уровень его глаз. Он говорит сквозь нее, жестикулируя руками и кивая на Рона.       Гарри выглядит таким же молодым, как во время войны, но без следов пережитой боли. Его шрам спрятан под черным волосами — именно так, как ему всегда нравилось. Кожа молодая, сияющая, еще не огрубевшая от стресса и горя. Его очки целые и без царапин. Глаза яркие — в них сияет абсолютное умиротворение. Ее удивляет, почему она вспомнила о нем во времена войны, несмотря на то, что воспоминаниям было не больше четырех лет.       Видеть его таким — осколком войны, но при этом смеющимся — потрясает ее. Ей хочется обнять его, крепко прижать к груди и убедить себя, что это возможно. Что он может быть таким, независимо от того, что отняла у них война. Что он настоящий.       Она поднимает отяжелевшую руку и касается его щеки, застигнутая врасплох, когда натыкается на твердую кожу.       Это всего лишь воспоминание, но именно на это она надеялась во время войны — все кажется таким реальным.       Гарри продолжает смеяться, но затем, словно тоже почувствовав ее руку, он прижимается к ее ладони и зеленые глаза поднимаются, встречаясь с ее карими.       Гермиона ахает, широко раскрывая глаза. Она замирает, когда он тянется к ней и накрывает ее руку своей. Он никогда бы не позволил ей так прикасаться к себе. Но это настолько нежный жест, что ей хочется заплакать.       — Ты у меня в голове, — хрипит она. — Это неправда.       — Конечно, я в твоей голове, Гермиона, — мягко говорит Гарри. — Но почему это не должно быть правдой?       Гермиона издает сдавленный звук.       Где-то вдалеке Малфой шепчет:       — Думаю, нам пора остановиться. На сегодня достаточно.       Но Гермиона не слушает его. Она создает еще одну дверь, решая, что Гарри нужен отдельный уголок в ее доме. Она открывает дверь и заглядывает внутрь. Гарри появляется посреди комнаты и улыбается ей.       — Грейнджер, открой глаза.       Она слишком далеко, или он. А его голос, отдающийся эхом, еще дальше.       — Грейнджер, — его тон тверд, и эхо переходит во что-то более сильное и близкое. Но она слишком занята, блуждая по своему дому, закрывая одни двери и открывая другие, навешивая на каждую из них таблички. — Ты должна вернуться.       Ее глаза быстро подрагивают под закрытыми веками. Она тянется к следующей ручке, когда ее неожиданно окатывает водой.       Гермиона вскрикивает, распахивая глаза. Она кашляет, когда Малфой ударяет рукой по воде, и на нее обрушивается еще одна волна.       — Малфой! — Она прикрывается руками. — Прекрати!       Он замирает на секунду, а затем вновь окатывает ее водой, и она восклицает, вытирая лицо:       — Я в порядке! Малфой!       — Просто на всякий случай, — отвечает он.       Она откидывает мокрые волосы с лица.       — В этом не было необходимости.       Он изучает ее, нахмурив брови.       — Нельзя сразу погружаться настолько глубоко. Это требует практики и терпения, и даже тогда не рекомендуется делать так во время первых попыток. Если ты слишком далеко уйдешь в себя, тебе будет трудно вернуться обратно.       Гермиона глубоко выдыхает. Она думает о Гарри, и хотя это все еще воспоминание, оно заседает у нее в сердце. Она чувствует, что оно до сих пор с ней, но не остается надолго. В груди становится легче, и она поднимает глаза на Малфоя.       — Спасибо, Малфой.       Он не отвечает, даже не реагирует. Он не спрашивает ее, о чем она думала или какие воспоминания выбрала, а она не уверена, что рассказала бы ему.       Вместо этого они стоят друг напротив друга, не произнося ни слова.       Кажется, словно все изменилось. Или, может быть, ничего, кроме восстановленного между ними равновесия.       — Нам пора возвращаться, — произносит он в конце концов.       Она не доверяет себе что-либо сказать, поэтому просто кивает. Она не может пошевелиться, поэтому он первым отступает и направляется к берегу.       — Малфой, — зовет она. Он останавливается на полпути и оборачивается через плечо. — Я не хотела умирать.       Это правда. Это всегда было правдой. За которую она боролась до, во время и после войны.       Его лицо ничего не выражает, но она замечает, как что-то мелькает в его глазах. А затем он кивает и молча движется дальше.       Она еще немного наблюдает за ним, когда он выходит и надевает ботинки — вода градом стекает с острых углов его тела. Только когда его удаляющаяся спина исчезает среди деревьев, она выходит вслед за ним из океана, ступая босыми ногами по оставленным им следам.       На небе разгорается рассвет, позволяя солнечным лучам пробиваться сквозь облака, которые отражаются от воды, как блестящее пролитое масло. Волны все еще шумят, но теперь среди этого хаоса Гермиона может различить щебет просыпающихся птиц.       Все вокруг остается непотревоженным и нетронутым.       Худшая часть шторма позади.