Глава 11

      Во тьме моего сердца поселился новый страх. Я боюсь, что изменюсь из-за света или, возможно, что свет изменится из-за меня. И все же я задаюсь вопросом, что может быть более просветляющим, чем быть сожженным светом?       — Сафия аль-Джабар, 1915       Вокруг лагеря поднимается ветер, и костер оживает. Океан ревет в ответ, волны яростно разбиваются о прибрежные скалы.       Приближается шторм. Гермиона чувствует это.       Ее глаза поднимаются к ночному небу, паника подкрадывается к ногам. Ей нужно спрятаться, пока она не попала под шторм, но остальные, увлеченные песнями и выпивкой, похоже, не замечают перемены в погоде. Изрядно пьяные, они прижимаются друг к другу в поисках тепла и заплетающимися языками рассказывают шутки и истории о путешествиях. Ей хочется остаться — не обращать внимание ни на шторм, ни на шум бьющихся волн, ни на то, что произойдет, если внезапно разразится гром.       Но Гермиона медленно встает, стараясь не привлекать лишнего внимания, извиняется и заходит в коттедж. Ей следует принять лекарство и побыстрее лечь спать, чтобы не застать начало грозы, но перед этим она решает выпить чашку чая или чего-нибудь теплого.       Лунный свет, проникающий сквозь окна, приводит ее на кухню — она нащупывает выключатель и зажигает свет.       Гермиона вскрикивает.       Она хватается за грудь и отступает назад.       Малфой стоит напротив раковины, прислонившись к краю столешницы. Он окидывает Гермиону взглядом, не впечатленный ее реакцией, и подносит стакан к губам.       — Малфой! — Ее сердце колотится в груди, словно птица, бьющаяся о прутья клетки. Она прижимает дрожащую руку ко лбу и свирепо на него смотрит. — Какого черта ты ничего не сказал?       — Я знал, что это ты, — холодно отвечает он. Его взгляд сосредоточен на столешнице.       — А я нет! У меня чуть сердечный приступ не случился.       — Я просто стою, Грейнджер.       — Ну конечно, это ведь совершенно нормально — стоять поздно ночью в кромешной темноте, — огрызается она. На самом деле, ничего ужасного не случилось. Но ее руки дрожат слишком сильно, и ей необходимо хоть что-нибудь сделать, чтобы не сбежать. — Нужно было сказать, что ты здесь.       На его лице мелькает раздражение, и она не знает — из-за ее тона или потому, что Гермиона практически отчитывает его. Она сомневается, что кто-нибудь раньше делал ему выговор.       Он немногословно отвечает:       — Хорошо.       — Хорошо.       Гермиона прочищает саднящее горло. Она не ожидала, что он так быстро сдастся, и поэтому неловко мнется у входа на кухню.       Гермиона пристально смотрит на него.       По напряжению его плеч и подрагивающему мускулу на лице становится ясно — он знает, что Гермиона наблюдает за ним, и она не может не вспомнить о том, как Малфой выглядел всего час назад у костра.       Адреналин ушел, сердце выровняло свой ритм, и она не знает, что ей следует сделать теперь. Может быть, ей нужно развернуться и просто пойти спать, как она и планировала изначально. Это был особенно долгий изнурительный день, и ей хочется, чтобы он поскорее закончился.       Но она также отказывается сдаваться первой — почему-то ей кажется, что сегодняшние события придали ей сил.       Должно быть, ей показалось, что между ними что-то произошло, но, когда Малфой медленно поворачивает голову в ее сторону, она вспоминает все, что он сказал ей в последний раз, и храбрость немного угасает.       Внезапно она начинает нервничать из-за того, что осталась с ним наедине.       Он устало смотрит на нее.       — Что, Грейнджер?       Гермиона выпрямляется от его тона.       — Ты, как обычно, собираешься сбежать, раз я пришла?       — Я не сбегаю.       — Тогда уползаешь?       Малфой невесело усмехается. Он делает еще один глоток.       — Ты пьешь? — выпаливает она, опуская взгляд на стакан, наполненный чем-то отдаленно напоминающим огневиски.       — А если и так?       — Не знала, что ты пьешь.       Она никогда не видела, чтобы Малфой брал предложенные ему напитки, и полагала, что он не большой любитель выпить. Но это глупо, потому что она ничего не знает о его привычках, и, на самом деле, просто пытается заполнить повисшую между ними тишину.       — Тебя бы беспокоило, если бы я пил? — Его тон ничего не выражает, глаза опущены к стакану. — Если бы был алкоголиком? Это бы хорошо сочеталось со сложившимся представлением обо мне, тебе так не кажется? Невменяемый наследник Малфоев, окончательно слетевший с катушек.       Его голос звучит отстраненно. Он не говорит невнятно, но в нем есть что-то такое, чего она не может понять — словно между ними установлена матовая панель. Она видит размытые фрагменты, и хотя он прямо перед ней, все равно не может до него дотянуться. Не может сложить кусочки, из которых он состоит.       — Я так не думаю.       Гермионе кажется, что он снова накричит на нее или назовет дурой, но Малфой только недоверчиво качает головой. И это еще хуже, потому что было бы легче, если бы он просто поговорил с ней, а не делал вид, будто она этого не достойна. И его поведение вынуждает ее продолжить.       Она на секунду замолкает, когда понимает, что все еще топчется у входа. Гермиона быстро проходит к плите. Как всегда, на ней стоит кастрюля с атаем, и когда она поднимает ее, та оказывается почти пустой.       — Это не алкоголь, — говорит Малфой у нее за спиной и, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на него, он машет перед ней стаканом. — Это чай.       — О. — Ее взгляд падает на его руки, а затем снова на лицо. — Хочешь допить остатки? Там осталось немного.       Он отрицательно качает головой и смотрит в окно, выходящее на растущие перед домом деревья. Его лицо снова становится пустым.       Гермиона медленно отворачивается и тянется к шкафчику за чашкой. Она могла бы воспользоваться своей палочкой, но ей нужны руки, чтобы чем-то себя занять.       У нее покалывает затылок, и она напрягается.       Странное чувство — стоять в маленьком пространстве кухни, повернутой к нему спиной. Она, конечно, не боится его — просто ей неловко. Он мог бы сделать что угодно, и она бы даже не узнала. Возможно, подойти ближе, чтобы прижаться грудью к ее спине, или молча уйти. Предвкушение любого из этих исходов заставляет ее вздрогнуть.       Гермиона замечает на верхней полке стеклянную чашку и тянется к ней, приподнимаясь на цыпочки.       Она слышит резкий вздох и звук шагов позади себя, но затем хватает чашку, кончиками пальцев пододвигая ее к себе.       Она переминается с ноги на ногу и выливает остатки чая. Из чайника медленно поднимается пар — чашка нагревается в ее руках. Гермиона осторожно ставит пустой чайник на место и ждет, упираясь ладонями по обе стороны от чашки.       Малфой не уходит — это уже что-то, и хотя он, похоже, не в восторге от общения с ней, она все равно чувствует, что обязана воспользоваться этой возможностью. Гермиона делает глубокий вдох через нос и оборачивается с чаем в руке.       Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но он опережает ее.       — Ты собираешься пить его здесь?       — А ты снова станешь жестоким, если я это сделаю?       Малфой поднимает на нее глаза, но она не отступает. Спокойно встречает его холодный взгляд. Его глаза сужаются на долю секунды — единственное проявление эмоций, которым он готов с ней поделиться. Малфой проводит языком по верхнему ряду зубов, и она не может понять, смущен ли он или раздражен.       — Почему ты ушел? — осторожно спрашивает она. Гермиона прислоняется к столешнице и заставляет себя сделать первый глоток, чтобы отвлечься от его губ.       Малфой отвечает не сразу, и она знает, что он старается взвесить свои следующие слова и определить цель этого разговора.       — Было поздно.       — Ты так быстро ушел после моей истории, — заявляет она, постукивая беспокойными пальцами по стеклу. — Я подумала, что, должно быть, она была не такой интересной.       — Сомневаюсь, учитывая, что Тони не сводил с тебя глаз. Казалось, он был в полном восторге.       Это настолько бессмысленный комментарий, что в любом другом разговоре он не имел бы никакого значения, но сейчас заставляет ее остановиться.       Потому что она слышит, как он произносит имя Тони. В его тоне проскальзывают особые нотки.       И этот тон он решает использовать сегодня против нее. Язвительный и презрительный. Это удивляет ее, поскольку она никогда не видела, чтобы он напрямую разговаривал с Тони, и единственное их взаимодействие случалось, только когда Гермиона была рядом.       — Не надо, Малфой, — мягко предупреждает она. — Ты не можешь его ненавидеть. Он неплохой парень.       — Полагаю, для тебя о чьей-то морали достаточно судить по тому, заставляют ли тебя смеяться или нет.       Она хмурится.       — Это не… — Ее взгляд опускается на чашку. Пар от чая клубится по ободку и касается ее пальцев. — Я не тот человек, который может судить о чьей-либо морали. Но он не сделал мне ничего плохого.       — Достаточно ли считать кого-то хорошим или плохим, если он не сделал ничего плохого лично тебе?       Его маска дает трещину, и она видит, что он чем-то расстроен. Ей интересно, что еще нужно сказать, чтобы она окончательно разрушилась.       — Мне достаточно знать, что человек искупил свои грехи, — она вздергивает подбородок. — Или продолжает сохранять свой образ, чтобы мир видел в нем злодея, которым, по их мнению, он все еще является.       Его челюсти сжимаются.       — В таком случае, я понимаю, почему ты хочешь быть рядом с кем-то вроде Тони. Когда у тебя нет угрызений совести, другим легче тебя терпеть. Конечно, тогда гораздо проще сохранять образ избранной.       — Я не знаю его, Малфой. — Ее глаза ищут еще одну трещинку на его каменно-холодном лице. — Я бы не стала намеренно выбирать кого-то, о ком ничего не знаю.       Его горло тяжело вздрагивает.       — И что же значит для тебя выбрать кого-то?       От нерешительности в его голосе у нее щемит в груди.       — Я ведь разговариваю с тобой сейчас, не так ли?       — Ты и меня не знаешь, — немедленно отвечает он.       — Но мне бы хотелось. — Чай в ее руках совсем остыл, поэтому она ставит стеклянную чашку на столешницу. — Я бы хотела узнать тебя, Малфой.       Он изучает ее чашку, и у нее возникает искушение снова взять ее в руки и поднести к губам, просто чтобы он посмотрел на нее.       — Почему? — выдыхает он.       — Потому что я вижу тебя каждый день. Это нормально — хотеть узнать того, с кем ты работаешь и проводишь все свое время.       Он рассеянно кивает.       — И поэтому ты должна узнать меня.       — Нет, я не это имела в виду. — Она взволнованно вздыхает и грубо убирает волосы с лица. Это заставляет Малфоя отвлечься от чашки, и его взгляд цепляется за прядь, которую она спрятала за ухо. Гермиона решается на честный ответ. — Я имела в виду, что хотела бы узнать тебя получше, потому что все, что о тебе знаю, — скорее всего, неправда. Я хочу узнать тебя, Малфой. И не потому, что должна.       Он ничего не отвечает, и Гермиона смотрит на пол, удивляясь, почему так ненавидит это пространство между ними. Она физически чувствует, как оно искриться от электричества и одновременно высасывает из нее жизнь.       Это просто пространство. Просто расстояние, соединяющее две точки. Между ними так много всего было раньше и так мало есть сейчас. Она не может этого вынести — их дистанции, несмотря на то, что он совсем рядом.       Она роется в своих мыслях, пытаясь понять, почему Малфой выглядит сейчас таким странным. Словно он намеренно сделал себя недосягаемым, чтобы она не узнала, слушает ли он ее или думает о чем-то из того, что она сказала. Но только когда его глаза на мгновение встречаются с ее, она понимает, чего ей не хватает. Это всего лишь предположение, но она увидела в нем пустоту.       — Ты используешь окклюменцию.       Малфой тут же напрягается, вновь отводя взгляд. Его молчание — подтверждение того, что она права, и Гермиона даже не удивлена.       Она читала об искусстве окклюменции, когда узнала об уроках Гарри со Снейпом, а затем во время войны, когда исследовала способы защиты для Ордена.       Она всегда была очарована чистой волей и магической силой, необходимой для древней ветви магии, но сама так и не смогла по-настоящему овладеть этим навыком, несмотря на свои многочисленные попытки. Окклюменция требует умения разделять эмоции, и хотя Гермиона искусно владеет практически всеми видами магии, гордится своей сосредоточенностью и дисциплиной — эмоции всегда оставались единственной вещью, которую она, казалось, никогда не могла подчинить. Ее расстраивало, что она не может просто прочитать об этом в книге и научиться делать так же.       Она сдалась, когда поняла, что ничего не добьется в своей практике, если не будет тренироваться с настоящим окклюментом. После смерти Снейпа и Дамблдора, Гермиона не думала, что когда-нибудь снова станет свидетелем чего-то подобного.       Она уверена, что никогда до этого не видела, чтобы он использовал окклюменцию во время экспедиции, а значит, сегодня вечером произошло что-то особое, что заставило его воздвигнуть эти стены. Позже она с благоговением и завистью вспомнит о способностях Малфоя, в который сама потерпела неудачу. Но сейчас она просто шокирована тем фактом, что он закрывается от нее.       — Я не могу поверить, что ты окклюмент. Как ты… — Она не может скрыть обиду в своем голосе. — Почему ты закрываешься, Малфой?       — Почему это так важно для тебя?       — Я первая спросила, — парирует она.       Но он, конечно же, не отвечает. Ей хочется хорошенько встряхнуть его и вытрясти все слова.       — Я бы предпочла, чтобы ты был без маски, Малфой. И я понимаю, что, возможно, прошу слишком многого, поскольку, как ты уже неоднократно упоминал, я тебя не знаю. Но не нужно так вести себя и закрываться, когда я с тобой разговариваю. Как будто я не догадаюсь. — Она не может смотреть на него, поэтому отворачивается, чтобы вылить холодный чай в раковину, а затем принимается агрессивно мыть чашку. — Полагаю, это уже чересчур — просить тебя потерпеть мое присутствие хотя бы пару минут.       Он нетерпеливо выдыхает через нос.       — Грейнджер.       Она ставит чашку обратно в шкаф, закрывает его чуть сильнее, чем нужно, и поворачивается к нему.       Ее словно облили ледяной водой.       Настороженный взгляд на время исчезает — она настолько поражена открытостью его лица, что все, что собиралась ему сказать, тут же забывается.       Его брови вопросительно приподнимаются, когда Гермиона замирает на месте, и ее до костей пробирает озноб — она видит чистую ясность в резко контрастирующих серых глазах. Они впиваются в ее собственные, и она обнаруживает, что неосознанно вздрагивает.       Это заставляет ее пошатнуться, хватаясь за проклятие, чтобы прийти в себя. Она дергает край рукава своей рубашки и натягивая его до кончиков пальцев.       — Тебе не обязательно делать это со мной, ты же знаешь.       Она облизывает пересохшие губы, и его взгляд опускается к ним. Тепло расцветает в ее груди, пуская корни виноградной лозы.       — Что делать?       — Скрывать свои эмоции. Притворяться, что тебе все равно.       Он снова смотрит на сад, и тепло сменяется пустотой. Он будет смотреть куда угодно, только не на нее.       — Я не притворяюсь.       — Так я должна поверить, что ты действительно ничего не чувствуешь? — она усмехается, не веря. — Зачем тогда тебе понадобилась окклюменция, если ты и так ничего не чувствуешь?       Он сжимает челюсть.       — Это делает тебя слабым.       — Что? Чувствовать что-то как нормальный человек? Разговаривать со мной как все?       — Эмоции делают тебя слабым, — повторяет он.       — Как может быть слабостью то, что естественным образом укоренилось в наших телах и умах?       — Слишком просто и наивно полагать, что мы естественным образом развились и достигли максимума. Это часть эволюции — распознавать наши слабости и, соответственно, адаптироваться под них.       — Ну, я не согласна…       — Конечно, ты не согласна.       Она демонстративно смотрит на него.       — Потому что эмоции, начиная с самых ранних цивилизаций, были единственной вещью, которая позволяла людям…       — Я не обычный человек.       — Но магия все равно является частью эволюции, разве ты не согласен? То, что определило, получишь ли ты магию, стало всего лишь малой частью твоего развития, потому что так было выгодно для тебя. Инструмент выживания. В любом случае, эмоции позволяют нам адекватно реагировать на наше окружение и друг на друга. Трудно спорить с чем-то, что прошло проверку временем. Я считаю, что требуется определенный уровень внутренней силы, чтобы открыться и позволить себе почувствовать неприятное, уродливое.       — Магия — это то, что я могу использовать. То, что могу почувствовать, увидеть и решить, будет ли это полезным для меня. Разве это сила, когда тобой манипулируют с помощью чего-то, что даже не осязаемо, когда тебя ослабляет то, что даже не приносит достаточно существенной пользы?       — Манипулируют? — недоверчиво повторяет она.       — Мной манипулируют с помощью чего-то, в чем я даже не уверен, является ли это правдой — во что я должен просто верить, что это действительно происходит в моем теле и имеет какую-то ценность. Это мешает мне мыслить практично. В то же время, проявление моих… чувств по отношению к кому бы то ни было манипулирует другими, заставляя создавать свое собственное представление о том, что может происходить. Их заставляют поверить, что я проецирую что-то, что сам даже не могу определить, реально ли это.       — Я думаю, это изнурительный образ жизни, Малфой.       Он поднимает одно плечо.       — Вот почему это является слабостью. Не следует доверять всему, что не вечно.       — Ничто не длится вечно.       Мышцы на его щеках подергиваются.       — Временно.       — Это инстинкты. И они эволюционируют, потому что доверие к своей интуиции позволяет избежать конфликтов и опасных ситуаций, с которыми ты иначе, возможно, не смог бы справиться. — Она делает паузу, задумавшись. — Например, я чувствую, что сейчас должна быть здесь и разговаривать с тобой.       — И это только доказывает мою точку зрения, потому что ты не должна быть здесь и разговаривать со мной.       — Мне ничего не угрожает, Малфой. И я могу это понять.       — Или, может быть, ты просто никогда раньше не сталкивался с такой опасностью.       Она обдумывает его слова, блуждая взглядом по его лицу. Он выглядит измученным, но в этом нет ничего странного. Теперь, когда стены нет, она будто смотрит в окно. В зеркало, даже если все чары на ее лице уже исчезли.       Пространства между ними так мало — она могла бы коснуться его, сделав всего два шага.       Малфой, похоже, думает о том же — его плечи напряжены, и он оценивает расстояние между ними. Он опирается о столешницу, его голова достает до верхних шкафчиков, а тело вытянуто, как стройное дерево. Кухня очень маленькая — в ней хватило бы места для трех человек. Сейчас их всего двое, но воздух и пространство действуют как сила притяжения, умоляя ее сделать неуверенные шаги и поддаться гравитации.       Опасно ли находиться здесь с ним?       Причинит ли он боль теперь, когда они одни?       Он уже сделал это. Однажды. Не физически, но шрамы все еще остались с того времени, когда ей приходилось доказывать себе, что она достойна. Один из них — у нее на руке, и он напоминает ей об этом каждый день.       Это было давно, и Гермиона знает, что Малфой не сам стал таким, но она задается вопросом, может ли он сделать это сейчас — унизить ее еще больше, до такой степени, что она останется неуверенной в том, кто она такая и где ее место.       Она может понять, что для кого-то вроде Драко Малфоя жизнь должна быть построена с той же жесткостью, которой придерживался он сам. Каждый шаг, каждое принятое решение должны быть просчитаны и тщательно взвешены, чтобы обеспечить максимальный результат, который бы работал в его пользу.       Ты одинок, когда последствия твоих действий преследуют тебя еще до того, как они будут совершены.       Но не страх ли сделал его таким?       Возможно, он тоже чувствует его? Бешеное биение сердца, когда кажется — еще немного и он схватит тебя за лодыжку, утащит в глубь воды, пока, в конце концов, ты не поймешь, что этому нет конца и нет берега, где можно было бы отдохнуть после бесконечного плавания?       Мучают ли эти страхи его так же, как мучают ее, вынуждая закрыться в себе?       И хотя она знает, что в нем есть что-то слизеринское, ей кажется, что война только сильнее заострила нож, который вонзился в его плоть, превращая в нерешительного, но бдительного мужчину. Она знает, что именно это с ней и случилось, что клетка, в которую она попала, стала во время войны еще меньше.       Мысль о том, что она разделяет нечто настолько личное, настолько невидимое другим, но ощущаемое для них обоих, только еще больше подталкивает ее к Малфою.       — Ну, — начинает она, понижая голос и делая шаг вперед. Ее туфли находятся в паре сантиметров от его ботинок из драконьей кожи; достаточно близко, чтобы она могла поднять руки и кончиками пальцев коснуться его груди. Ее рука дергается. На его лице мелькает опасение, глаза внимательно следят за ее движениями. — Прямо сейчас я не чувствую, что меня что-то держит за горло, что я прижата к земле и не могу пошевелиться.       Малфой еще больше отстраняется от нее, замыкаясь в себе.       Она делает еще шаг, и он перестает дышать.       — Или что стены рушатся, и я не могу дышать. Я чувствую это прямо сейчас и продолжу чувствовать дальше. Это не временно.       — Ты не понимаешь, — хрипит он. Малфой издает тихий, сдавленный звук и снова смотрит на Гермиону. — Знаешь, она сказала мне, что это мимолетно. Что это лишь мгновение дыхания.       Он сам не свой. Но стены окклюменции не подняты. Он ушел куда-то в глубины своего сознания, плененный воспоминаниями, которых она не понимает и даже не имеет права знать.       — Она говорила мне это про боль, которую он причинял… или, или после очередного урока Беллы… она говорила мне держаться за себя, когда я был один. Все было лишь мгновением дыхания. Потому что она знала, что настанет время, когда я останусь один, а ее не будет рядом. Она знала…       — Малфой.       — Ты не понимаешь.       Малфой смотрит на нее, его лицо искажено чем-то похожим на отчаяние — он резко качает головой, словно пытаясь больше убедить себя, чем ее.       Гермиона пытается представить его на встречах с Волдемортом и другими Пожирателями смерти, на уроках Беллатрисы, во время одиноких прогулок по коридорам Хогвартса. Она думает о нем в ту ночь на башне, когда его палочка была поднята против Дамблдора.       — Малфой был напуган, — сказал Гарри о той ночи. — Ты бы видела его, Гермиона. Он был в ужасе.       — Это чертова слабость, Грейнджер. То, что ты считаешь любовью, — всего лишь мимолетное мгновение, которое ускользнет от тебя, как вода сквозь пальцы. Потому что ничто из этого не длится достаточно долго, чтобы стать настоящим. Ничто из этого не длится достаточно долго, чтобы что-то изменить. Вот что делает любовь. Вот что, черт возьми, она делает. Она дурачит тебя, манипулирует тобой, заставляя думать, что то, что по своей сути мимолетно, может быть вечным.       Она смягчает свой голос.       — Я ничего не говорила о любви, Малфой.       Он замирает.       На мгновение его лицо расплывается, и ей хочется протянуть к нему руку…       Снаружи внезапно раздается грохот. Ночное небо раскалывается раскатом грома, и Гермиона, задыхаясь, бросает взгляд в окно.       Ее одновременно трясет и сковывает тисками — она не может пошевелиться. Горло сжимается, и у нее не получается вздохнуть. Кровь приливает к ее ушам — она слышит, как сердце колотится в висках. Она сжимает ладони, оставляя на коже крошечные полумесяцы.       Гермиона не может оторвать взгляд от окна — ветки бьются о стекла, и это напоминает ей о треске волшебных палочек…       — Грейнджер.       Шепот. Веревка, способная вытащить ее.       Она глубоко вдыхает и поворачивается на голос.       Малфой всматривается в ее лицо, быстро пробегая по нему глазами — брови нахмурены. Его рука дергается, и она думает, что, возможно, он протянет ее к ней и…       Свет гаснет.       Гермиона подпрыгивает, больно ударяясь спиной о столешницу. Сквозь окно проникают лучи света, и она замечает фигуру Малфоя. Половина его тела окутана мягким лунным сиянием, придавая ему призрачно-бледный вид, а другая находится в тени кухни.       Он настолько близко, что ей даже не пришлось бы приближаться к нему, чтобы коснуться. Она не знает, кто подошел первый, но ее руки вслепую тянутся за спину, хватаясь за край столешницы, — она понимает, что осталась на месте.       — Люмос, — бормочет Малфой.       Кухню озаряет яркий свет.       Он взмахивает палочкой и ненадолго задерживает над ее лицом. Гермиона вздрагивает от ослепительной вспышки — рука взлетает, прикрывая глаза, и он немедленно опускает палочку.       Ей приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него, выдыхая при каждом прерывистом вдохе. Его лицо с острыми чертами, слегка наклоняется к ней, и его глаза опускаются к ее губам.       Она видит растерянность, проступающую в его настороженном взгляде, когда он пытается решить, что делать дальше, понять, что все это значит. Ей жаль, что она не знает, чего он хочет, потому что она бы сделала это для него. Но ее собственное сердце сейчас учащенно бьется совершенно по другой причине — Гермиона не осмеливается пошевелиться, потому что она впервые рядом с ним дышит.       Он поднимает другую руку — ту, в которой нет волшебной палочки — и она неуверенно зависает возле ее обнаженной шеи. Бледные пальцы сияют в лунном свете, и она ждет — грудь вздымается в такт быстрому биению ее сердца.       Он колеблется, прежде чем поднять на нее взгляд — в его глазах немой вопрос. И она обнаруживает, что склоняет голову в столь же тихом согласии.       Если он и удивлен ее готовностью, она этого не видит. Вместо этого он опускает руку к ее ключице, и тяжесть его пальцев легка как перышко на ее коже — она бы даже не поверила, что он прикасается к ней, если бы не видела, как он это делает.       Он прикасается к ней.       Он просто прикасается к ней, но она бы обязательно запаниковала, если бы все в сознании не приковывало ее к месту и не твердило «да».       Его пальцы исчезают с ее кожи — он проводит ими по деревянному кулону. Между его бровей появляется морщинка, когда он рассматривает отпечаток солнца и луны, обводя каждую линию, словно желая запомнить. Кулон никогда не казалось таким тяжелым.       Гермиона почти задыхается, когда его палец вновь касается ее кожи.       Она уверена, что, несмотря на темноту, он замечает мурашки, пробегающие по коже, когда его пальцы осторожно скользят по ее открытому воротнику. Она чувствует все и сразу. Мозоли на его пальцах в контрасте с гладкостью ее кожи. Дыхание, касающееся ее носа и губ. Тепло его тела, которое окутывает ее словно одеяло.       Каждое прикосновение оставляет после себя тень озноба, и ее глаза на мгновение закрываются, позволяя теплу от близости его тела просачиваться в каждую клеточку ее холодной кожи и мозга.       Барабаны гремят в ушах — он должен слышать, как громко бьется ее сердце, потому что она сходит с ума от этого звука. Или, может, это его сердце, потому что, когда она поднимает глаза на его лицо, понимает, что он тоже изо всех сил старается держаться. Его плечи слегка подрагивают, словно его тело пытается не сдаться, и ей хочется положить на них ладони, чтобы успокоить.       Он склонился на ней, его глаза пристально следят за каждым движением пальцев, проводящих по ее коже. Она наблюдает за ним так же внимательно, пытаясь понять, о чем он думает. Ей нужно знать, как он может быть таким жестоким и резким, и через мгновение стать настолько нежным. Как он может прикасаться к ней так, словно она сделана из стекла и может разбиться, если он вздохнет слишком сильно, и в то же время говорить, что не хочет иметь с ней ничего общего.       Может быть, он даже не думает. Она видит по его лицу, по напряжению челюсти, по легкому движению губ — он не замечает ничего, кроме пальцев, скользящих по ее коже.       Она смутно вспоминает, что на улице гроза. За окном бушует ветер, деревья бьются в тонкое стекло, но ей все равно, потому что его пальцы осторожно опускаются во впадинку на ее шее, задерживаясь там всего на секунду, а затем обхватывают за горло.       Она с трудом сглатывает под легким нажимом его ладони. Он не держит ее крепко, не причиняет боли, и она обнаруживает, что неосознанно прижимается к его руке, чтобы убедиться, что он вообще здесь.       Сейчас может произойти все, что угодно, и она позволит этому случиться. Он может сказать, что захочет, и она поверит ему.       — А теперь? — спрашивает он низким и напряженным голосом. Он прорывается откуда-то из глубины его горла, и она чувствует, как вибрация проходит от кончиков его пальцев до ее собственных.       Она моргает, пытаясь сквозь туман понять, что он говорит.       — Что?       — Что ты чувствуешь ко мне сейчас, Грейнджер?       Его взгляд отрывается от места, где рука обхватывает горло, и встречается с ее глазами.       Серый растворяется в черном, и она с удивлением замечает в нем что-то, чего просто не может понять. Что-то, когда он смотрит на нее, делает его таким.       Этот вопрос — вызов Гермионе, чтобы она признала, кто он такой. Способ снова одержать верх, потому что каким-то образом Гермиона сейчас на вершине.       Обхватив ее рукой за шею, Малфой хочет почувствовать, что контролирует ситуацию.       Она могла бы дать ему то, что он хочет, или сказать правду и наблюдать, как он еще больше запутывается.       Или, может быть, она станет той, кто сломается, потому что правда заключается в том, что она наконец-то может дышать. Она хочет сказать, что благодаря ему ей легко дышать — даже когда кажется, что в воздухе совсем не осталось кислорода. Даже если он стал тем, кто высосал из ее легких весь воздух.       — Твои глаза меняются, — говорит вместо этого Гермиона. — Ты знал?       Его рука опускается, и она сразу же ощущает ее отсутствие.       Прохлада уходит, оставляя ее тело отягощенным клаустрофобной жарой на кухне.       Она смотрит на его пальцы, сжатые в кулак, и сильно краснеет, когда хочет, чтобы они снова оказались на ее коже.       — Когда ты ничего не делаешь или пишешь в своем дурацком блокноте, или разговариваешь с кем-то — они серые. Далекие. Но просто серые. — Она прижимает ладонь к животу, чтобы унять боль, и поднимает глаза на его пустое лицо. — Но потом ты смотришь на меня, и они меняются. Иногда в твоих глазах зима, лишь лед и холод — как первая снежная буря в году. А когда ты злишься на меня, они похожи на осколки разбитого стекла. Достаточно острые, чтобы порезать, но я почему-то всегда вижу в них свое отражение. А иногда это все равно, что смотреть на лунную рябь воды, и в ответ ты смотришь на меня, словно… словно…       — Словно что? — Он выглядит так, будто стоит на краю обрыва и ждет, когда она скажет это за него, чтобы он мог сделать шаг и упасть.       Словно на нечто большее. Но что это было за нечто большее? И как могло быть что-то большее, чем то, что было между ними сейчас?       Она хмурится и качает головой, потому что достигла предела смелости, на какую способна, когда дело касается Малфоя. Ее щеки пылают, когда до нее доходит, что она только что сказала. Красивые слова, которые ничего для него не значат.       — Я не знаю.       Он пристально смотрит на нее, а затем шумно выдыхает. Малфой проводит ладонью по волосам, отворачивается, хватаясь за край столешницы позади себя, а затем снова поворачивается к ней лицом. Он издает разочарованный стон, словно пытается вытолкнуть ее из своей груди.       — Ты… ты не можешь так говорить, Грейнджер.       К счастью, ей удается закатить глаза.       — Это всего лишь глаза.       — Ты не можешь знать обо мне такие вещи, — выдавливает он.       Она лишь мгновение молча наблюдает за ним. Как она может не знать?       — Ты всегда рядом, Малфой.       Одной рукой он откидывает светлую челку с лица, а другой указывает на нее.       — Я не понимаю, почему ты такая… почему говоришь мне такие вещи. Рядом со мной никто так себя не ведет, а ты ходишь вокруг меня, думая, что можешь. Ты не можешь, ясно? Это бессмысленно. Ты должна быть в ужасе.       — Знаешь, я немного устала от того, что ты указываешь мне, что делать. — Он злится, а ей все равно. — Или что чувствовать.       — Кто-то должен сказать тебе это, потому что, очевидно, ты понятия не имеешь, что творишь.       Она прикусывает внутреннюю сторону губы, чтобы удержаться и не ударить его палочкой по голове.       — Оскорбительно предполагать, что я не знаю, что делаю. Я прекрасно отдаю себе отчет в своих действиях, Малфой. Ты не можешь решать за меня.       — Это правда.       Она издает короткий невеселый смешок.       — Думаю, я переживу эту правду. Я уже видела тебя в худшем виде…       — Ты еще ничего не видела, — рычит он, тыча в нее пальцем.       Она задается вопросом, тот ли это человек, который прикасался к ней секунду назад.       — Почему? Что еще осталось, Малфой? Что именно ты собираешься со мной сделать?       — Ничего такого, чего от меня нельзя было бы ожидать.       Она не знает, что на это ответить. Не верит ему. Он сам не выглядит так, будто верит в то, что говорит.       Он выглядит побежденным. Или, может быть, обиженным на то, от чего отказался сегодня. И, возможно, потому, что она никогда не видела его таким, едва пытающимся держать себя в руках, или потому, что хочет, чтобы он снова оказался рядом, она дает ему честный ответ.       Она подносит дрожащие пальцы к призраку его ладони на своей шее. Сжимает кулон, чтобы напомнить себе, что это все-таки произошло.       — Я в ужасе, — медленно признается она. Он дергается, словно его ударили, а руки безвольно падают рядом. Она отталкивается от края столешницы. — Я в ужасе от того, что могу сказать что-то не то, и ты замкнешься в себе. Я в ужасе от того, что могу поделиться с тобой чем-то личным, и ты используешь это против меня. Я в ужасе от того, что после всего этого, мы вернемся домой, и нам нечего будет сказать друг другу.       Теперь наступает очередь Малфоя наблюдать за ней. Его плечи опускаются, и он открывает рот, чтобы что-то ответить, но снаружи дома раздаются голоса, приближающиеся к входной двери. Он поворачивает голову, и его взгляд ненадолго опускается на пол. Он проводит языком по верхнему ряду зубов и снова поднимает на нее глаза. В любом исходе, к которому он пришел, есть точка, и она знает, что они закончили.       Она не понимает, как он может так ограждаться, как ему удается притворяться, будто ничего не произошло. Больно думать обо всех испытаниях, которые ему пришлось пройти, чтобы стать таким. Таким отрешенным даже от самого себя. Сегодня вечером он показал себя больше, чем когда-либо, и каким-то образом все еще заставлял ее чувствовать так, словно она создана им. Это привело бы ее в ярость и разочарование, если бы она не была так встревожена тем, что он собирается уйти, ничего не сказав.       — Кто тебе это сказал? — кричит она, когда он направляется к выходу.       Он останавливается на полпути.       — Она сказала, что все мимолетно. Кто тебе это сказал?       Наступает момент, когда она решает, что он просто оставит ее стоять там и уйдет, не оглядываясь. Но потом оборачивается, и бледного света из окна едва хватает, чтобы подчеркнуть пустоту его лица.       Он выглядит таким же измученным, как и звучит.       — Моя мать.       Сердце разбивается, потому что она может сколько угодно пытаться представить, каким он был тогда, но никогда не поймет.       Рон лопнул бы от злости, если бы услышал, о чем она сейчас думает. Он бы накричал на нее, сказав, что все они были детьми и всем было страшно. Что Малфой был не тем, кого нужно было спасать, и не тем, кто заслуживал понимания сейчас. И Малфой бы согласился с ним.       Но он был испуганным ребенком, который, как и все, нуждался в своей матери — и Гермиона может это понять. Потому что она выросла, и все изменилось, но единственное, что осталось неизменным, — ее ужас. Она парализована страхом, избавиться от которого смогли бы помочь только слова ее мамы, ее объятия.       Ей хочется прикоснуться к нему и дать понять, что он не одинок, потому что она понимает его. Но вместо этого Гермиона прячет руки за спину.       — Я не… Я не думаю, что она хотела, чтобы ты относился к мимолетным эмоциям как к слабости.       Его тон злобный.       — Ты ничего не знаешь…       — Я знаю, что именно ее любовь к тебе защитила Гарри той ночью, — выдыхает она, слова сливаются воедино, отчаянно пытаясь заставить его услышать ее и понять. Она действительно давит на него, поднимая этот вопрос. Это слишком личное, не ее дело, но эта ночь пошатнула сознание Гермионы, и она хватает за любые нити, чтобы разобраться в том, что произошло, — чувствует, что необходимо дать ему знать, что она думает, даже если это последнее, что они скажут друг другу. Особенно если завтра он снова начнет делать вид, что ее не существует.       — Как может такая сильная любовь превратиться в слабость? Такая любовь — это не минутный вздох.       — Она умерла, — говорит Малфой. Ни в его словах, ни в лице нет ни капли эмоций. Только абсолютная пустота на месте, где он стоит. — Она умерла, и все исчезло.       Открывается входная дверь, и в тишину врывается смех. На кухне загорается свет.       Она смотрит, как он исчезает на лестнице, ее тело немеет.       Нарцисса Малфой умерла в ту ночь, когда решила объявить Гарри мертвым и солгать, чтобы спасти своего сына.       Хотя большая часть этого момента была заперта в ее памяти, потому что она заставила себя забыть, Гермиона вспоминает его сейчас. Выражение ярости, промелькнувшее на лице Волдеморта, когда Гарри вырвался из рук Хагрида, живой и вооруженный.       Любовь к сыну отняла жизнь у его матери, потому что первое смертельное проклятие, наложенное Волдемортом, было направлено не на Гарри, а против Нарциссы. Волдеморт даже не взглянул на нее, когда поднял свою палочку. Быстрый, безжалостный конец, после чего он обрушил свое следующее проклятие на Гарри.       Большая часть битвы была для Гермионы одним расплывчатым пятном, смесью отчаянных криков и воплей, которые она пыталась забыть. Она не выживет, если не забудет.       Но тот единственный крик, который она услышала тогда, — душераздирающий вопль, расколовший жуткий воздух своей рвущейся болью и заставивший дрожь пробежать по ее телу.       Она забыла об этом, как и многое из той смертельной ночи.       После этого страшного звука всё произошло так быстро — поднятые палочки, Гарри, бросающийся к Волдеморту, решительный, целеустремленный, и Гермиона, отбивающаяся от всех, чтобы дать ему последний шанс. Она забыла, кому он принадлежал.       Но она вспоминает об этом сейчас и не уверена, что когда-нибудь забудет снова.       Это был Малфой, жизнь которого также оборвалась, когда Волдеморт наложил смертельное проклятие. Малфой, который, пошатываясь, бросился к своей матери, и рыдая, упал на колени. Его обезумевшее и слишком исхудавшее тело, склонившееся над трупом Нарциссы.       Гермиона даже не взглянула на него и побежала за Гарри. Для нее он был никем — последним, о ком бы она подумала. Ей было все равно.       Люциус Малфой был ранен, пропал без вести и не знал о кончине своей жены. Только благодаря Луне, единственной, кто подошла к нему из всех студентов и профессоров, Гермиона позже узнала, что произошло. Луна позвала его по имени и, не осмелившись прикоснуться к нему, просто села рядом.       Но Малфой не сдвинулся с места, сжимая в тисках бледную голову своей матери.       Он был там, когда пал Волдеморт и когда пришли авроры, чтобы разобраться с последними остатками Пожирателей смерти.       Неподвижный, безмолвный.       Ее мать была права, потому что у Гермионы действительно была любовь. В свете была любовь. И, как она узнала теперь, в темноте у Малфоя тоже была любовь.       Но она пытается и не может понять, почему для Малфоя непостоянство чего-то вроде любви воплощалось в этой трагедии, почему все изменилось и закончилось со смертью его матери.       Как могла такая сильная любовь между матерью и ее ребенком закончиться в один день?       Куда могла деться эта любовь?