Глава 14

      Я буду искать тебя, а ты будешь рядом, и тогда я пойму, что мои мечты сбылись.       — Сафия аль-Джабар, 1915       — Ты уверена, что не можешь поехать?       Гермиона плотнее закутывает в шаль и поеживается от ветра.       — Я бы хотела, но я правда больна, Амина. Я, наверное, лучше пойду спать.       Амина грустно улыбается Гермионе и открывает дверь машины, садясь внутрь.       — Я оставила кое-что из еды, так как ты пропустила обед. На кухне стоит горячий чай. Дашь знать, если тебе что-нибудь понадобится?       — Пожалуйста, не беспокойся обо мне. Я хочу, чтобы ты повеселилась. Мне и одной будет хорошо.       Амина хмурится.       — Ты будешь не одна. У тебя есть Драко.       Слова не сразу доходят до нее. Она больше увлечена ревом машин, чем тем, что говорит Амина.       — Что? — Гермиона выдыхает. — Амина, подожди… что?       — Поправляйся! — Кричит Амина из окна, когда машины, одна за другой, сдают назад. — Мы вернемся поздно!       Гермиона рефлекторно делает шаг, в последнюю минуту пытаясь догнать ее, но машины исчезают в темноте. Она медленно поворачивается лицом к коттеджу. Теоретически нет ничего плохого в том, чтобы остаться наедине с Малфоем. Она и раньше бывала с ним наедине. Но кухня — это одно, а находиться с ним в совершенно пустом доме кажется чем-то обширным и необъятным.       Из кухни доносятся какие-то звуки, и она останавливается напротив лестницы. На долю секунды она замирает в тени и старается убедить себя, что ей не нужен чай и что сон действительно является для нее лучшим вариантом. Но раздается разочарованный вздох, и она понимает, что направляется в сторону кухни, чтобы посмотреть, что он делает. У нее был план на этот вечер, который явно не включал Малфоя. Но она отказывается прятаться из-за него в комнате — или, по крайней мере, так она говорит себе.       Малфой роется в шкафах над раковиной, но резко захлопывает их и идет дальше. Он не слышит, как она подходит, и Гермиона медлит у входа.       Она цепляется в поддержке за шаль и собирается дать понять, что она рядом, но неожиданно чихает. Внезапно раздается грохот — Малфой роняет стакан, и тот вдребезги разбивается об раковину.       — Черт, — бормочет он. Побелевшие костяшки пальцев хватаются за края раковины.       — О Боже, прости! — Гермиона бросается к нему. — Ты в порядке?       Она почти хватает его за руки, чтобы проверить, нет ли на них порезов, но Малфой резко отстраняется. Она не видит крови, и поэтому отворачивается к раковине.       — Я хотела сказать тебе, что я тут…       Она бормочет «Репаро», чувствуя на себе взгляд Малфоя, и отставляет стакан в сторону. Он вновь принимается рыться в шкафах, и она поворачивается к нему лицом.       — Ты что-то ищешь?       — Десять баллов Гриффиндору.       Гермиона изучает его. Он явно в худшем настроении, чем когда она видела его в последний раз.       Все его тело сжимается от напряжения или дурного предчувствия, когда он понимает, что она остается на кухне. Он, должно быть, знает, что она не собирается уходить, потому что направляется в другую часть кухни, словно избегая ее взгляда.       Она действительно не голодна, но по какой-то причине не может уйти. Ей кажется это странным — видеть его на кухне таким потерянным, совершенно наивным и беспомощным, словно слепой гиппогриф. Она может убедить себя, что просто хочет еще немного посмотреть на такого Малфоя, но Гермиона не в состоянии игнорировать зарождающееся чувство взаимопонимания. Малфой пропустил обед, и, видя, как теперь он пропустит еще и ужин, она решает избавить его от необходимости ломать голову над приготовлением чего-нибудь перекусить.       Гермиона спрашивает тоном, который, как она надеется, звучит непринужденно:       — Я собиралась разогреть ужин, будешь немного?       — Как хочешь, Грейнджер.       Гермиона поворачивается к кухонному столу, чувствуя себя как никогда уверенной. Она находит накрытую кастрюлю, заглядывает внутрь и видит остатки чечевичного супа. Гермиона зажигает небольшой огонь, чтобы разогреть еду, и внимательно регулирует температуру конфорки. Она тянется за половником, когда Малфой подходит сзади, — его рука тянется к тому же ящику, что и ее. Она задерживает дыхание, когда он касается ее спины. Мурашки пробегают по ее затылку, и она замирает, все еще держа руку вытянутой.       Он тоже замирает, позволяя, кажется, ей пройти первой, и поэтому она лезет в ящик, доставая половник.       Места для того, чтобы обойти ее, вполне достаточно, но он остается сзади, согревая ее тело. Она наклоняет голову, чтобы посмотреть, как он двигается позади нее. Его рост позволяет ему доставать до верхних шкафов, и она задерживает дыхание, когда он тянется через ее плечо и берет что-то похожее на банку с сахаром.       Все это испытание длится меньше минуты, но переплетение их тел, кажется, тянется вечно. Следы его тепла тенью остаются на ее спине, когда он встает рядом с ней.       Она прочищает горло и подходит к плите, чтобы размешать суп и подготовить тарелки.       — Сегодня вечером должен пойти дождь. Амина сказала, что он не будет таким сильным, как прошлой ночью, так что надеюсь, не испортит им вечер. Но из-за этого нам придется уехать только завтра вечером, о чем ты уже, наверное, знаешь, ведь Амина сказала нам обоим…       Она замолкает, когда Малфой начинает разливать мятный чай. Ей действительно не следовало это говорить, но ее рот все равно открывается, и слова сами по себе вылетают:       — Амина сказала, что нужно размешать один раз по часовой стрелке, а потом два раза…       — Это просто гребаный чай, Грейнджер, — нетерпеливо огрызается он. — Горячая вода и листья. В нем нет ничего сверхъестественного.       — Конечно, но… — Она внезапно замолкает, в полном ужасе наблюдая, как Малфой кладет в чай три ложки сахара с горкой. Когда он тянется за четвертой, она не может сдержать тяжелого вздоха.       Ложка со звоном ударяется о столешницу.       — Что на этот раз не так?       — Просто… с твоими зубами все в порядке, Малфой?       Он смотрит на нее так, словно с ним разговаривают ее волосы.        — Я просто заметила, что ты употребляешь слишком много сахара, — объясняет она, указывая на банку с сахаром, которую, как видимо, он намеревается съесть целиком. — У тебя есть стоматолог или…?       — Кто?       — Ну, стоматолог — человек, который может осмотреть твои зубы. Мои родители — стоматологи, так что можешь себе представить, какие ограничения существовали в нашем доме. На самом деле, у нас были сахар и сладости, но я ненавидела слушать лекции по гигиене полости рта. Настолько, что со временем вообще разлюбила сладкое. Папа до девяти лет следил за мной, чтобы я правильно чистила зубы, когда ела сладкое перед сном. Я действительно считаю, что тебе стоит заняться этим, Малфой, потому что то неприличное количество сахара, которое ты потребляешь…       — Никто не будет лезть ко мне в рот, Грейнджер, — обрывает ее Малфой, когда кажется, что она сама на это не способна. Он помешивает ложкой чай, и металл со звоном ударяется о стенки кружки. — У нас есть и другие вещи — например, магия. Тебе бы стоило изучить это. Слышал, она может быть очень полезна для выживания. Даже эволюционна.       Она чешет висок.       — Да, конечно, хорошо. Все в порядке, пока ты следишь за здоровьем своего рта.       Он не отвечает, и Гермиона возвращается к супу. Она выключает плиту и разливает еду по тарелкам. У нее внезапно возникает мысль, что, возможно, когда Малфой сказал «как хочешь», он имел в виду, что не собирался ужинать, но если она хотела, то он мог бы к ней присоединиться. На мгновение она впадает в панику, думая, зачем ей две тарелки супа, которого она вообще не собиралась есть, но затем он неловко протягивает руку через ее плечо, стараясь больше не прикасаться к ней, и берет одну из тарелок. Он разворачивается, забирая чай со столешницы и уходит прежде, чем она успевает что-то сказать.       Гермиона возвращается к другой тарелке и понимает, что теперь она ужинает с Малфоем.       Она находит его за маленьким деревянным обеденным столом по другую сторону стены, отделяющей кухню от гостиной. Его локти оторваны от столешницы, спина напряженная и прямая, как доска. Она медленно ставит тарелку напротив себя и садится на стул. Он ест молча, и Гермиона заставляет себя поднять ложку.       На столе стоят потухшие свечи, и ей, должно быть, действительно нездоровится, потому что она мысленно твердит себе, что желание зажечь их — нелепо. Она не уверена, что Малфою понравится атмосфера, которую она хочет создать.       Гермиона старается не поднимать глаз от тарелки, потому что, кажется, он не собирается ее замечать, но все же не может удержаться и каждые несколько секунд бросает на него взгляды. Она бы даже не заметила его из-за полного отсутствия издаваемых им звуков — что, если подумать, просто невозможно, когда человек ест, — если бы не видела, как он окунает ложку в суп и подносит ее к губам. Когда он хмурится и шумно вздыхает, словно собирается посмотреть на нее, она быстро кладет ложку в рот и обводит взглядом комнату. Из-за стола открывается вид на зону отдыха с большим бордовым ковром и парой коричневых кожаных диванов. В каждом углу расставлено много зеленых растений в глиняный горшках, а багаж Лины и Амины аккуратно сложен в конце стены.       Стеклянная дверь выходит на заднее крыльцо, но снаружи слишком темно, и она может разглядеть, что происходит в саду. Дождь еще не начался — она знает, что может начаться гроза, но пока не испытывает чувство надвигающейся тревоги. Возможно, теперь она более подготовлена к этому.       Гермиона изучает белые занавески, всматриваясь в детали вышивки. Это невероятное мастерство, и она задается вопросом, где могла бы купить что-то подобное для своей квартиры.       Для нее просто невыносимо сидеть в такой тишине. Она не может заставить себя съесть больше, и поэтому откидывается на спинку стула, нервно кусая губы. Ее пальцы постукивают по бедру.       Она поправляет ложку, лежащую рядом с тарелкой, и ерзает на стуле. Где-то в доме тикают часы — она чувствует обреченный стук своего сердца, словно оно отсчитывает каждую секунду ее оставшейся жизни.       Когда Гермиона больше не в состоянии этого выносить, она быстро переводит взгляд на Малфоя и вздрагивает, понимая, что он смотрит на нее. Его руки сложены на груди, и он откидывается на спинку стула, выглядя таким расслабленным и собранным, словно пантера в клетке, готовая вот-вот на нее напасть. Его губы плотно сжаты, но что-то похожее на веселье проглядывает в морщинках в уголках его глаз, и это заставляет ее думать, что он наслаждается тем фактом, что она на грани нервного срыва. Она хмурится и сжимает челюсть, глядя на него в ответ.       Они давно не играли в эту игру, и она уже немного подзабыла ее, но Гермиона твердо смотрит ему в глаза, несмотря на трепет в груди. Теперь, когда он поел, к нему, кажется, вернулась часть его спокойного самообладания, и она мысленно делает пометку сказать ему позже, что, несмотря на ее, по его мнению, дикость, иногда он может быть очень ребячливым и драматичным. Но пока что Гермиона старается не отводить взгляд и изображает скуку, наблюдая, как его указательный палец проводит по краям теперь уже опустевшей кружки.       Он смотрит и смотрит на нее, и Гермиона сглатывает растущий ком в горле — так проходят пять минут, пока она не отодвигает свой стул. Он неприятно скрипит, и она встает, хватаясь за стол. Брови Малфоя приподнимаются от предвкушения, но каким-то образом он расслабляется еще больше, словно ожидая следующей части, которую она запланировала на этот вечер.       — Хорошо, — она прочищает горло и прижимает ладонь к складке на скатерти. — Мне нужно выпить.       На его лице мелькает удивление, но она уже обводит комнату палочкой.       Как и предполагалось, где-то в доме обнаруживается запас огневиски Тони. Она приносит с кухни два бокала.       Гермиона наполняет их один за другим и с уверенным стуком ставит на стол. А затем смотрит на Малфоя.       — Давай поговорим.       Малфой медленно моргает.       — Поговорим.       — Да. Так делают друзья.       — Мы не друзья.       — Отлично, — говорит она сквозь стиснутые зубы. — Притворимся, что мы друзья.       — Притворимся.       — Ты собираешься повторять все, что я говорю?       — Ты болеешь. Может, тебе стоит просто пойти спать?       — Я болею, Малфой, а не умираю.       Уголки его губ дергаются, и он жестом просит ее продолжать. Она отмахивается от него, но кивает, чтобы убедить себя, что это происходит на самом деле, а затем подходит и наполняет для Малфоя бокал. Он смотрит на него с легким отвращением, даже не пытаясь к нему прикоснуться.       — Мы просто притворимся, что мы другие люди, — объясняет она. — Ну, то есть мы все еще мы, но без нашего прошлого. И мы поговорим. Как нормальные люди во время ужина.       — И почему тебе нужно выпить, чтобы поговорить со мной?       — Мне следует использовать окклюменцию?       Он прищуривает глаза в ответ на ее укол.       — Я не разговариваю.       — Уверена, с практикой ты научишься, — парирует она, повторяя его собственные слова. — Или ты предпочел бы, чтобы мы сидели в тишине?       — Я бы предпочел уйти.       Она многозначительно смотрит на него, наполовину ожидая, что он, в самом деле, встанет и уйдет. Если честно, она не понимает, почему он до сих пор не ушел. Или почему он вообще остался. Он отвечает ей пристальным взглядом, его лицо упрямое. Но затем, к ее удивлению, Малфой неохотно вздыхает и проводит рукой по волосам.       — Отлично.       Она тянется к бокалу и смотрит на напиток. До нее начинает доходить, насколько эта идея ужасна. Она полагает, что Малфой готов отдать часть себя при правильном раскладе, но существует большая вероятность, что в конце этого разговора она окажется более истощенной, чем он.       — Но я предупреждаю тебя, — Гермиона вглядывается в свое отражение в янтарной жидкости, — я странная, когда выпью.       — Грейнджер, я не прошу тебя пить…       Она одним глотком выпивает полбокала. Тони, должно быть, подмешал что-то в огневиски, потому что от неожиданного вкуса по ее телу пробегает дрожь. Гермиона старается не подавиться, но напиток настолько обжигает ее горло, что в итоге она все равно кашляет.       Гермиона вытирает рот тыльной стороной руки и ставит бокал на стол. Она грубо собирает волосы в пучок, фиксируя их палочкой, и снова наполняет свой бокал.       Она поднимает глаза на Малфоя. Судя по выражению его лица, он не ожидал от нее такого.       — Хорошо, давай поговорим.

***

      В итоге они оказываются в гостиной. Они сидят друг напротив друга, неловко откидываясь на кожаных диванах. Гермиона прижимает свой напиток к груди, чувствуя облегчение после первого глотка. Малфой вытягивает ноги и кладет руку на спинку дивана.       Они не разговаривают уже десять минут. И это едва ли не хуже тишины за обеденным столом.       Гермиона снова прочищает горло.       — Итак, о чем ты хочешь поговорить?       Малфой поджимает губы, задумываясь, а затем через какое-то время спрашивает:       — Мы можем говорить о чем угодно?       Гермиона кивает.       — Да. Мы же друзья.       — Мы притворяемся друзьями.       — Хорошо, да, — раздраженно говорит она. — Мы говорим, притворяясь друзьями.       — Итак, твой питомец…       — Мы не будем говорить о Джоне.       Он пожимает плечами.       — Хорошо, тогда мы не будем говорить о женщинах в моей жизни.       Ее лицо искажается от абсурдного предположения.       — Отлично, потому что я не хочу ничего о них знать. Но давай проясним — мы не будем говорить о нашей личной жизни. О, подожди, о моей личной жизни и о том, что ты делаешь с женщинами в своей жизни.       — Еще раз, я их просто трахаю. — Малфой бросает на нее раздраженный взгляд. — А не мучаю.       — Не вижу разницы, но я рада, что теперь мы на одной волне. — Гермиона откидывается на спинку дивана, скрещивает ноги в лодыжках и делает еще один глоток.       Его глаза опасно сужаются.       — Вообще-то, у меня есть к тебе один вопрос. Как ты расслабляешься, когда вытаскиваешь самодовольную гриффиндорскую палку из своей задницы?       Она свирепо смотрит на него.       — Что?       — Как ты сбрасываешь напряжение после долгого дня?       Озадаченная тем, к чему он клонит, она отвечает:       — Я не знаю. Иногда мне нравится долго принимать ванну или пить чай. Или брать книгу и…       — Я спрашиваю, как ты развлекаешься, Грейнджер.       У Гермионы отвисает челюсть.       — Я не собираюсь говорить тебе об этом! Почему… почему это первое, что ты хочешь обо мне узнать?       Малфой ухмыляется и наклоняется вперед.       — Ты предпочитаешь индивидуальный подход или дополнительные инструменты?       Ее лицо пылает, и она взволнованно качает головой.       — Я не собираюсь с тобой об этом разговаривать, Малфой!       Малфой выглядит смущенным, но его глаза насмехаются над ней.       — Почему? Я думал, мы друзья.       — Только вот я не говорю о таких вещах даже со своими друзьями.       — Честно говоря, я вообще удивлен, что у тебя есть друзья.       — По крайней мере, мне не пришлось их покупать. Они сами выбрали…       — Слушай, я знаю, что твои единственные друзья — это кошки и пыльные книги, поэтому, могу понять, какой восторг ты испытываешь, когда я или любой другой человек, если на то пошло, общается с тобой. Но, пожалуйста, не нужно пускать слюни, когда разговариваешь со мной…       — Забавно, потому что, как по мне, это ты пускаешь слюни всякий раз, когда я тебе открываюсь.       Малфой ухмыляется.       — Я… это не то, что я имела в виду, и ты это знаешь.       Он просто кивает.       — Хорошо, вот правило, — твердо говорит она, отчаянно пытаясь вернуть себе хоть какой-то контроль. — Мы не говорим ни о чем, даже отдаленно напоминающем эту тему. Я не собираюсь тебе об этом рассказывать, так что даже не утруждайся, Малфой.       — Так, значит, ты все еще ханжа… — Гермиона открывает рот, чтобы возразить, но Малфой останавливает ее, поднимая руку. — Это был не вопрос, Грейнджер.       Гермиона прикусывает язык, чтобы не закричать. Его самодовольный взгляд блуждает по ее лицу, словно он раскрыл ее самый темный секрет, и ей хочется заколдовать его до смерти. Гермионе требуется время, чтобы собраться, но ей удается вежливо улыбнуться ему.       — Какой твой любимый цвет, Малфой?       — Зачем тебе это?       — Это простой вопрос, — говорит она сквозь стиснутые зубы. — Друзья знают любимые цвета друг друга.       — Какой любимый цвет у Поттера?       — Зеленый.       Он выглядит удивленным, но затем сразу же спрашивает:       — Какой любимый цвет у Уизела?       — Красный. Вот почему его бар называется «Красный шот».       — Иногда простота превосходит глупость, — растягивает он.       Она пристально смотрит на него.       — Так какой твой любимый цвет?       Он колеблется, прежде чем пробормотать в ответ:       — Зеленый.       И ей очень хочется рассмеяться, но он выглядит настолько огорченным при мысли о чем-то схожем с Гарри, что она переходит к следующему вопросу. Решая пощадить его во второй раз за этот вечер.       — Откуда ты знаешь так много языков?       — Сколько вопросов ты собираешься мне задать, Грейнджер?       — Пять, — торжественно произносит она, поднимая руку, чтобы подчеркнуть свой ответ. — Ну?       — Я не знаю, — отвечает он. — У меня всегда был репетитор по каждому языку, который я изучал.       — Ну да, конечно, репетитор, — насмешливо говорит она. — Потому что знать более трех языков и иметь репетитора для всего на свете — это так обычно.       — Это… — Он передумывает и отводит взгляд.       — Продолжай, — подталкивает она.       — Просто так было принято. Большую часть моего детства у меня были репетиторы и гувернантка, пока мне не исполнилось пять. После этого — мама. — Малфой прочищает горло. — Но все всегда было структурировано, и были вещи, которые мне нужно было изучить и знать, если я хотел стать…       — Кем?       Он встречается с ней взглядом.       — Малфоем. Если я хотел стать Малфоем, мне нужно было знать то, чему каждый Малфой до меня обучался, чтобы выжить.       — Выжить в чем?       — В мире… в обществе? Я не знаю, да это и не важно. Мне нужно было знать, как использовать деньги, чтобы заработать еще больше, потому что однажды я должен был унаследовать их все. Отец хотел, чтобы я познакомился с квиддичем, потому что за ужином кто-то похвастался, что его сына рано приняли в команду. Он купил мне тренера и самые быстрые метлы в мире. По счастливой случайности я полюбил квиддич, иначе мне пришлось бы страдать на этих уроках так же, как и на всех остальных. Я помню, как в девять лет учился держать стакан в зависимости от типа напитка в нем и вести разговор с людьми вдвое старше меня. Все это подразумевало наличие репетитора и изучение иностранных языков.       Его брови хмурятся, когда он покачивает напиток в руке. Гермиона настолько очарована тем, как он говорит, что задерживает дыхание и приказывает своему затуманенному мозгу включиться. Она боится, что любой звук может нарушить ход его мыслей, и она потеряет все, что он собирается ей сказать.       — Но были и другие… уроки. — Она вздрагивает от того, каким тяжелым становится его голос, когда Малфой произносит это слово. Он сжимает челюсть. — Каждую неделю в течение одного часа отец учил меня другим вещам… вещам, которым репетиторы никогда бы сознательно не стали обучать. Иногда мать хотела присутствовать на них, но он запрещал ей… говоря, что если я хочу стать мужчиной в мире, который грядет, я должен научиться быть им.       Он колеблется, и в комнате становится странно тихо, когда он замолкает. Гермиона хочет протянуть руку и что-нибудь сделать, но замирает.       — Отец не разрешал мне заводить друзей, пока я не поступил в Хогвартс, потому что считал, что это помешает занятиям или тому, кем я должен был стать. Он знал… обо всем раньше других. И из-за этого всегда с подозрением относился к людям. Боясь, что все замышляют отнять у нас что-то, он следил за тем, чтобы в Поместье не было лишних людей.       Гермиона пытается представить Малфоя ребенком, слишком маленьким, чтобы оставаться одному в доме, без друзей, к которым можно было бы обратиться, и окруженным людьми намного старше него.       Уроки. Его всегда чему-то учили, не так ли?       При мысли о том, что Люциус мог быть ее отцом, желудок болезненно сжимается. Самое первое воспоминание Гермионы о Люциусе Малфое было связано со «Флориш и Блоттс». Она чувствовала себя храброй в том магазине, каким-то образом обнаружив, что начала противостоять ему, когда он заговорил с Гарри. Но затем он обратил свое внимание на нее, и все в ней захотело уменьшиться, когда она встретилась с его пристальным взглядом.       Драко рассказывал мне про вас.       Она никогда не сможет забыть его взгляд, который смотрел на нее сверху вниз. Это был первый раз, когда она собственными глазами увидела презрение к тому, кем она была. Как будто то, что Малфой рассказывал ему о ней, и его собственное представление о маглах наконец-то совпали, и он остался недоволен тем, что его мнение оказалось верным. Каково это — иметь такого отца? Чтобы тот, кто должен был быть опорой, смотрел на тебя свысока, как на что-то, что нужно было исправить — как на что-то, что всегда могло бы быть лучше?       — Что ты делал, когда оставался один? — Тихо спрашивает Гермиона, пытаясь отогнать воспоминание.       Затравленный взгляд Малфоя встречается с ее глазами. На мгновение он выглядит удивленным, словно забыл, что она сидит здесь или что он вообще что-то сказал. Его лицо становится безучастным, и он ставит свой бокал обратно на стол.       — Я был не один. У меня была мама. Она приносила мне книги и, поскольку ей нравилось путешествовать, часто возила меня по разным странам и городам Европы, где я мог практиковаться в изучении языков. Никогда не было времени, когда я был бы один.       — Держу пари, ты был во Франции по меньшей мере четыре раза, — беззаботно говорит она.       Малфой долго не отвечает, и Гермиона выпрямляется.       — Малфой, — медленно начинает она. — Сколько раз ты был во Франции?       — Я езжу туда каждый месяц, Грейнджер. Иногда по несколько раз.       Гермиона теряет дар речи. Она смотрит на него широко раскрытыми глазами. Это одна из тех вещей, которые не удивляют, потому что глядя на Малфоя, совершенно очевидно, что он неоднократно совершает странные поступки, до которых обычные люди, возможно, никогда бы не додумались. Но для Гермионы все, что Малфой делает в своей жизни, удивительно. Он как постоянно меняющееся животное — прямо на ее глазах превращается из мантикоры во что-то редкое.       — Что? — Малфой ерзает, в кои-то веки чувствуя себя неуютно под ее пристальным взглядом. — У меня там бизнес. Ты немного знаешь французский. Разве ты не была там?       Она качает головой и опускает взгляд на свой бокал. Теперь он пуст.       — Нет. То есть я должна была, поэтому и знаю немного. Но это было летом перед первым курсом, приехала профессор Макгонагалл, и все, несомненно, пошло не по плану. Мама пообещала, что отвезет меня в Европу в качестве подарка на выпускной. Она сказала, что хочет свозить меня в Грецию и Рим. Она хотела показать мне все места, где она побывала, когда училась в университете, чтобы я смогла лучше понять ее истории.       Она чувствует боль, как тяжелый камень в ее груди отнимает все пространство для воздуха. Гермиона тянется за огневиски и снова наполняет свой бокал. Она делает глоток, позволяя алкоголю обжечь ее горло. У нее развязывается язык, а разум становится не таким ясным, и она благодарна за туман, который скрывает ее слезы.       — Ты все еще можешь поехать с ними, Грейнджер, — заявляет он, пристально наблюдая за ней, когда она отставляет пустой бокал в сторону и тянется за бутылкой. — Франция никуда не денется.       — Ну, немного сложновато убедить кого-то поехать в Париж, если он не знает тебя.       Морщинка между его бровями становится глубже.       — Что…       — Я стерла им память.       Малфой замирает.       Вот так. Это стало известно всему миру. Он знает ее самый темный секрет, и теперь это его проблема. Он может сделать с этой информацией все, что захочет, и она позволит ему. Даже ждет, когда он воспользуется новым оружием, — она выдыхает и собирается с духом, потому что это, вероятно, будет очень больно. Она хочет, чтобы ей было больно.       — Зачем?       Она не понимает трепета в его голосе. Это сбивает с толку ее и без того затуманенный разум.       — Из-за войны, — легкомысленно объясняет она. — Потому что они были в опасности, и Грюм подумал, что лучше всего будет стереть у них все воспоминания обо мне, на случай, если Пожиратели смерти решат их похитить с целью шантажа. Или просто убить, потому что именно так они поступали с такими, как мы. Грюм сказал, что они убьют их, если я не сотру им память. И я это сделала. Теперь их нет. Но они живы и в безопасности от этого ужасного мира.       Она бросает взгляд на Малфоя. Он бледен, неподвижен как дерево, и тяжело дышит, когда смотрит на нее. Это заставляет ее нахмуриться. Она не понимает. Ранее он говорил о том, чем она пожертвовала из-за войны. Что он имел в виду? От чего, по его мнению, она отказалась, чтобы заслужить то же, что и Гарри, если не этим?       — Я не знал.       Он выглядит почти опечаленным, и она смягчается. Она откидывается на спинку дивана, свешивая ноги через подлокотник.       — Ты и не должен был, Малфой.       Гермиона смотрит в потолок, щурясь, чтобы сфокусироваться на резном узоре. Она ударяется пятками, чтобы волшебным образом перенестись домой.       — Впрочем, тебе не о чем беспокоиться. Сегодня я попробовала окклюменцию. И знаешь, я видела их в доме. Мама сказала мне, что все будет хорошо.       У нее пересыхает во рту. Горло так сжато, что голос срывается. Она пьет прямо из бутылки.       Гермиона моргает, и слеза скатывается по ее виску, исчезая в волосах.       — До всего… до всего этого, каждый раз, когда мне было страшно или тревожно, мама заставляла меня закрыть глаза и думать о том, чего я хочу больше всего в жизни. Она просила меня беззаботно мечтать. И я закрывала глаза и думала о том, каким мог бы быть мой мир завтра или через много-много лет.       Веки Гермионы закрываются. Она думает и вспоминает. Мечты те же, хотя и немного изменились.       — Я хотела бы поступить в университет. В то время я не знала, в какой именно, но мама училась в Кембридже, так что я, вероятно, пошла бы туда же. Думаю… думаю, было бы неплохо посещать те же занятия, что и она. Я бы изучала греческий язык или что-то, связанное с историей. А в остальное время не училась бы ничему важному. Например, лингвистике или истории искусств. Но историей искусств мир не спасешь. После университета, у меня бы появился дом. Мой дом. Где-нибудь в горах, в окружении очень высоких и очень зеленых деревьев.       Гермиона открывает глаза. Ее грудь сжимается, но слова продолжают вырываться. Она не думает, что Малфой ее слушает — надеется, что он куда-нибудь исчез. Наконец-то покинул ее, как всегда и хотел.       — В этом доме было бы очень много окон. Я бы держала их открытыми, чтобы воздух проникал внутрь и я могла дышать. Повсюду, конечно же, лежали бы разбросанные книги. Самые любимые, те, что я собрала во время своих путешествий по миру, и другие, о которых еще не слышала. И я бы проводила все свои дни и ночи, просто читая. Я жила бы одна, но мне бы никогда не было одиноко, потому что всегда бы нашлось что-то новое для чтения. За пределами этого дома рос бы сад, полный цветов, а где-то за деревьями — океан, в котором я могла бы плавать. Думаю, сейчас я хотела бы жить около океана. Или моря, потому что это в самом деле одно и то же. И там не было бы никого, кто бы стал задавать мне вопросы или фотографировать, когда я этого не хочу. Никого, кто мог бы разбить мне сердце. Дом стал бы настоящим домом, и все, наконец, было бы легко.       Ощутимая тишина заполняет комнату. Она больше не слышит тиканья часов. Не чувствует, как ее руки сжимают бутылку. Она прикусывает язык, чтобы убедиться, что не умерла.       — Какие цветы?       Гермиона вздрагивает от этого звука. Резкость в голосе Малфоя прорезает тишину комнаты. Она бросает на него взгляд.       Его лицо пустое, и она внимательно наблюдает за ним, ища намек на оскорбление, но все же отвечает:       — Белые нарциссы. Любимые цветы моей мамы.       — Почему это лишь мечта? — мягко спрашивает он.       Она закатывает глаза и говорит, словно это и так очевидно:       — Этого никогда не случится, Малфой. Я не могу просто все бросить и поступить в университет. Или что, мне инсценировать свою смерть и уехать жить в горы? Как человек, которому ничего не нужно в жизни? У меня есть работа, друзья и люди, которым я нужна. — Она выдыхает от реальности своих собственных слов и подносит бутылку к губам. — Нет. Они никогда не оставят меня в покое.       Она не жалеет, что сказала это вслух при Малфое. Это всего лишь мечта. Она уже знает, что этому не суждено сбыться, и поэтому ему нечем причинить ей боль.       Она делает еще один глоток и громко кашляет, принимая сидячее положение. Ее тело запутывается в подушках, и она борется целую минуту, спуская ноги с подлокотника.       — А какая у тебя мечта, Малфой?       Малфой хмурится.       — Моя мечта?       Она кивает, нетерпеливо махая ему рукой, чтобы он не отставал от нее.       — Да, твоя мечта! Я имею в виду, ты можешь позволить себе делать все, что захочешь, и, вероятно, видел уже все на свете. Но что ты хочешь сделать такого, чего еще не делал? Давай, не смотри на меня так. Расскажи. Я практически рассказала тебе всю историю своей жизни, и ты должен ответить.       Малфой смотрит на нее так, словно она ребенок, просящий прочитать сказку на ночь. Но когда Гермиона дает понять, что не сменит тему, и бросает на него угрюмый взгляд, он чешет висок и, наконец, бормочет:       — Я хочу увидеть коров.       Она уверена, что ослышалась.       — Что хочешь увидеть?       Малфой бросает на нее самый недовольный взгляд.       — Коров, Грейнджер. Гребаных коров.       Он хочет увидеть коров.       — Ты никогда не видел коров? — Она не ожидала таких слов из его уст. — Просто пойди и посмотри на них.       — Ну да, конечно. Я просто поеду на ферму и безо всякой чертовой причины посмотрю на коров, — огрызается он, словно это самая нелепая идея в мире. Словно он не мог просто купить корову, как он, вероятно, делал со всеми вещами в своей жизни.       — Они практически повсюду, Малфой.       Он бросает на нее враждебный взгляд. Она действительно не может этого понять, несмотря на то, что сама не помнит, когда в последний раз видела их. Но затем в ее сознании возникает мысль о Малфое, стоящем перед большим стадом коров на ферме, и это настолько странный образ, что она не может сдержать клокочущий в груди смех.       И вдруг она начинает откровенно смеяться. Истерический смех, который, кажется, становится все громче и громче и сопровождается икотой всякий раз, когда она смотрит на него.       Малфой пораженно наблюдает за тем, как она сгибается пополам. Гермиона хватается за грудь и прижимает ладонь ко рту, чтобы остановиться, потому что не хочет смеяться над его мечтой. Это всего лишь мечта. И все они драгоценны. Но внезапно она представляет Малфоя на тракторе, жующим соломинку, и снова начинает смеяться.       — Ладно, — наконец говорит Малфой, когда она никак не может заткнуться. Он встает и подходит к ее дивану. — Думаю, тебе пора ложиться спать.       Это немедленно гасит ее смех.       — Но мы просто разговаривали, Малфой. — Это звучит как стон.       Он с отвращением смотрит на бутылку и легко вырывает ее у нее из рук.       — Сколько ты выпила?       — Честно? — В голове у нее пусто, но лицо изображает глубокую задумчивость. — Думаю, в общей сложности… может быть, два бокала? И половину бутылки.       — Черт возьми, — бормочет он.       — А сколько выпил ты?       — Я не пил.       — О, — хмурится Гермиона. — Что ж, все пошло не по плану.       Малфой выглядит удивленным.       — Ты пыталась меня напоить?       — Я просто хотела заставить тебя поговорить со мной.       — Я поговорю с тобой завтра, Грейнджер. Сейчас тебе нужно поспать. — Он жестом приказывает ей встать, и она тяжело вздыхает, поднимаясь с дивана.       Комната наклоняется влево, но рука на ее плече выпрямляет Гермиону, не давая ей упасть. Руки уже нет, когда она смотрит на Малфоя, запрокидывая голову, чтобы лучше его видеть. Серебро в его глазах пронзает ее насквозь — она вздрагивает от яркого света и смотрит на его волосы. Они мягко спадают на его лоб, слегка завиваясь возле ушей. Выглядят, как обычно, идеально.       — У тебя красивые волосы, — серьезно говорит она. И несколько раз моргает, чтобы сфокусироваться. — Очень красивые и блестящие.       И поскольку сейчас Гермиона определенно пьяна, она тянет отяжелевшие руки к его голове. Они неуверенно замирают. Малфой странно смотрит на нее, ожидая, что она сделает дальше, но она так же сбита с толку, как и он.       Наконец ей удается собрать буквы воедино и спросить:       — Можно?       Он выглядит так, будто собирается отказаться, но резко вдыхает и наклоняет голову ниже, встречаясь с ее руками.       Его волосы оказываются такими же мягкими, какими и кажутся. Они похожи на шелковые перья и бесконечные богатства — ей никогда не захочется перестать прикасаться к ним. Она думает, что могла бы провести остаток своей жизни, просто проводя пальцами по его волосам. И это тоже было бы нелегко.       Сначала он кажется напряженным, но чем дольше ее руки находятся в его волосах, тем сильнее расслабляются мышцы его плеч и спины.       Она нежно проводит руками, начиная со лба и поднимаясь к макушке. Гермиона усердно концентрируется, тщательно придерживаясь заданной траектории.       Это все равно, что гладить кошку. Или корову.       Но потом она становится смелее, и ее пальцы проникают глубже, зарываясь в корни волос. Ее ногти задевают кожу головы, и ей кажется, что Малфой вздрагивает. Это восхитительная реакция, и она хочет сделать это снова. Она убирает челку с его глаз, придерживая ее сбоку ладонью, а другой рукой касается маленьких прядей возле правого уха.       — Каким шампунем ты пользуешься, Малфой?       Его голова низко опущена, и поэтому, когда он говорит, его голос кажется глубокий и далекий.       — Я не знаю. Мне дала его Полли.       Ее руки останавливаются на имени, заставляя Малфоя взглянуть на нее сквозь светлые ресницы.       — Кто?       Уголки его губ приподнимаются.       — Осторожно, Грейнджер. У тебя снова ревнивый взгляд.       Она пытается одарить его одним из своих испепеляющих взглядов, но получается слабо.       — Я не ревную. Бедная Поппи.       — Полли.       Имя оставляет у Гермионы неприятный привкус во рту.       — Неважно.       Малфой понимающе ухмыляется.       — Ты странная, когда выпьешь.       В отместку она дергает Малфоя за волосы, приподнимая его голову назад.       Глаза Малфоя расширяются от этого движения, и он встречается с ней взглядом. Очарованная контролем над ним, Гермиона снова тянет его за волосы — на этот раз в сторону.       Малфой молча наблюдает за ней, позволяя ей продолжать. Она кусает губы, обдумывая столь новое откровение, и его взгляд цепляется за это движение. Все в ней протекает так медленно, но ее пульс беспорядочно учащается, и она чувствует себя ошеломленной.       Гермиона опускает руки. Его голова тянется за ними всего секунду, прежде чем он спохватывается и отдергивается назад.       — Ты всегда очень хорошо пахнешь, — говорит она. У нее нет никакого фильтра, и единственная трезвая мысль в ее голове — она надеется, что на завтра все это забудет.       Морщинки в уголках его глаз разглаживаются.       — Хорошо, Грейнджер.       — Как печенье с сахаром, — продолжает она, потому что ему определенно важно это знать. — Ты так вкусно пахнешь, что иногда мне кажется, что я могла бы тебя съесть.       Губы Малфоя приоткрываются.       — Ты пахнешь как дом, — поправляет она. И это правда. — Папа обычно готовил печенье для мамы по воскресеньям. И в Норе всегда пахнет пирогами и десертами, потому что Молли хронически не может перестать печь. А чем пахну я?       — Розами, — немедленно отвечает он, как будто уже думал об этом раньше.       — О. — По какой-то причине она краснеет. — Ну, мы теперь друзья, так что ты должен отдать мне свой шампунь, Малфой.       — Мы не друзья, Грейнджер.       Ее сердце замирает.       — О.       Малфой наклоняется ближе, не сводя с нее глаз. Он шепчет, как будто собирается рассказать ей самый важный секрет в мире, и она обнаруживает, что тоже наклоняется к нему, желая услышать его:       — Если бы мы и были кем-то, Грейнджер, то точно не друзьями.       — О, — шепчет она в ответ. Если бы она была менее пьяна, возможно, она смогла бы понять смысл этих слов. Возможно, она смогла бы сказать что-то, кроме глупого «О».       Но сейчас она не знает, что еще ответить, и поэтому разворачивается, неуклюже ковыляя к лестнице.       Что-то тяжелое набрасывается ей на плечи, и она опускает взгляд, обнаруживая свою шаль.       Она бросает взгляд на Малфоя, который молча отступает назад, прижимая правую руку к груди. Этот жест заставляет ее почувствовать, что ей нужно что-то сказать — что-то, что она должна узнать.       Гермиона с трудом поднимается по лестнице, но останавливается, чтобы присесть на ступеньках и надуться. Малфой не делает ничего, чтобы облегчить этот процесс. Он остается внизу лестницы, абсолютно неподвижный.       Только спустя несколько неловко долгих минут она, наконец, поднимается по скрипучей лестнице и вспоминает о нем.       Гермиона оборачивается, ее взгляд падает на Малфоя — он все еще стоит внизу лестницы, засунув руки в карманы своих темных брюк.       — Я победила, Малфой?       Наступает долгий, задумчивый момент, когда все, что он делает, — просто смотрит на нее. Но затем он кивает, зажмуриваясь, и отвечает так, будто другого ответа и быть не могло:       — Да, Грейнджер. Ты победила.

***

      Наверху — женщина со стаканом воды в руках.       Внизу — мужчина, ожидающий ее у лестницы. Его глаза задерживаются на тенях, отбрасываемых под дверью, пока свет не выключается. Они опускаются на его руки, словно ищут там свидетельства прошедшего вечера, а затем поднимаются на пустую гостиную. Скоро он приберется, но пока он просто стоит и смотрит, смотрит.       В комнате остаются небольшие следы случившегося — полупустые бокалы, тарелки с недоеденным супом, отодвинутые стулья.       Где-то в доме тикают часы.       А за окном, в темноте ночи, начинает идти дождь.