Глава 15

      Пустыня знает. Пустыня помнит. И среди мертвых растет вечная роза пустыни.       — Сафия аль-Джабар, 1915       Гермиона пристально смотрит на Малфоя.       Голова раскалывается от похмелья, угрожая пронзить глаза, но это не та причина, по которой она не может осознать увиденное.       Он не должен здесь спать.       Гермиона столкнулась с Аминой у лестницы, когда выскользнула из комнаты Малфоя, осторожно прикрыв за собой дверь. Встреча с Аминой стала бы настоящим шоком, если бы, спустившись на первый этаж, Гермиона не была так поражена пронзительно белыми волосами Малфоя. Судя по всему, он попросил поменяться местами.       — На всякий случай, — сказал он ей прошлой ночью. Для чего, Малфой не уточнил.       Первые лучи рассвета проникают сквозь окна, создавая косые блики, которые отражаются от его волос, образуя тени вдоль тела. Она проснулась с желанием искупаться в надежде прогнать надвигающуюся головную боль, но для этого ей нужно перестать на него пялиться.       Он не должен был здесь спать.       Гермиона не уверена, почему ее настолько зацепила эта мысль.       Но видеть его беззащитным обескураживает, хотя по тому, как напряжено его тело, кажется, Малфой совсем скоро проснется. Изгибаясь на слишком маленьком для него диване, он словно бросает вызов всем законам притяжения. Грудь медленно поднимается и опускается с каждым вздохом, который с трудом вырывается из его легких. И Гермиона просто не может отвести от него взгляд.       Она не знает, что именно мешает ей сдвинуться с места, но она продолжает стоять около дивана, на котором он спит. Ее взгляд задерживается на его лице, отмечая небольшую морщинку между бровей, плотно сжатые губы и мягко спадающие на лоб волосы. Мышцы на его щеках слегка подергиваются, словно он вздрагивает от чего-то во сне — это жестоко, Гермиона знает, но когда видит, как быстро двигаются глаза под его закрытыми веками, не может не чувствовать облегчения. Потому что у Гермионы уже много лет не было спокойного сна, и, кажется, у Малфоя тоже — в этом она не одинока. Она не одинока.       Гермиона неохотно отводит взгляд от его лица. Левая рука прижимает блокнот к плоскому животу так крепко, что она не может не задаться вопросом, кто, по его мнению, захотел бы его украсть.       Она прячет руки за спину, чтобы сдержаться и не забрать его.       Правая рука свисает с дивана, рукав белой рубашки закатан до предплечья. Его кожа настолько бледная, настолько прозрачная, словно тончайшие крылья стрекозы. Она надеется, что он захватил с собой солнцезащитный крем, потому что иначе его фарфоровая кожа не выдержит жара пустыни. Она различает голубые вены, которые проходят у него под кожей, прокладывая дороги и реки от его предплечья до ладони, и Гермиона наклоняется, чтобы рассмотреть их поближе.       Она не должна. Она действительно не должна прикасаться к нему, потому что, хотя Амина и говорила ей о заглушающих чарах в гостиной, Гермиона знает, что он обязательно проснется, если она дотронется до его кожи. Малфой слишком возбужден, и не важно без сознания он или нет — он нападет, если она это сделает.       Поэтому ее глаза, словно по карте, следуют изгибам его тела вниз до предплечья и запястья, где вена разветвляется на ладони. Она совершенно очарована маленькой родинкой, приютившейся в месте, где его запястье соединяется с суставом большого пальца.       Внезапно по его предплечью пробегают мурашки, и Гермиона поднимает глаза, понимая, что Малфой проснулся. И сейчас наблюдает за ней.       Она смотрит на него в ответ, остро осознавая, какой безумной, должно быть, выглядит в его глазах — стоит около его тела, склонив голову над рукой, как какой-то заклинатель.       Молчание окутывает их, как плащ, который не является ни удобным, ни тяжелым, и когда кажется, что он не скажет ничего первым, она решается заговорить о том, чего больше всего сейчас стесняется.       — Я ничего не помню. — Это звучит поспешно и неубедительно даже для ее собственных ушей — дешевая отговорка, но Гермионе все равно. Она просто никак не может признать глупость своего поведения или тот факт, что действительно не умеет справляться с алкоголем. — Со вчерашнего вечера, — уточняет она, когда на его лице не отражается никакого понимания.       Малфой медленно моргает, его глаза темнеют, словно все еще отягощенные сном.       — Я тоже ничего не помню, — наконец, отвечает он с хрипотцой в горле. Теплый тембр с хрипловатым оттенком вызывает у нее желание забраться к нему на диван, хотя от его слов болезненно скручивает живот. — Должно быть, слишком много выпил.       — О. — Гермиона хмурится, не понимая. — Но ведь ты сказал, что не пил.       Она сожалеет об этом в тот же момент, когда его губы изгибаются в типичной всезнающей ухмылке.       — Хм. Как странно работает твоя память. — Малфой устраивается поудобнее, слегка поворачиваясь лицом к подушке, и прикрывает глаза рукой. — Впрочем, не волнуйся. Все равно ночь как в тумане, и я совершенно точно не помню, как ты говорила, что хочешь меня съесть.       При этих словах у нее отвисает челюсть, а щеки начинают пылать. Ее ноги, наконец-то, обретают способность двигаться, и она уходит, пряча лицо в ладонях и обещая себе никогда больше не притрагиваться к алкоголю.

***

      Гермиона увидела фестрала гораздо раньше, чем смерть. Она наткнулась на странное существо за штаб-квартирой спустя месяц после того, как стерла родителям память. Сначала она не поняла, что именно это было, поскольку видела их только на картинках учебников.       Крылатая лошадь, похожая на рептилию, представляла собой поистине зловещий образ, но тогда Гермиону больше беспокоил вопрос — почему?       Она запаниковала, пытаясь понять, кого потеряла — чью смерть увидела, но до конца не осознала и не приняла. Смерть тогда все еще была для нее чем-то необъятным, и отсутствие ответа на вопрос, как она смогла увидеть это существо, еще больше повергло ее в хаос, как только она добралась до штаб-квартиры.       Люпин нашел ее, дрожащую и цепляющуюся за перила лестницы. Ему пришлось практически тащить ее в закрытый коридор, чтобы успокоить, и тогда между прерывистыми рыданиями ей удалось рассказать ему, что она видела. Люпин, вечный якорь для детей Ордена и несчастный свидетель большинства нервных срывов, просто обнимал ее и терпеливо слушал. И когда Гермиона рассказала о том, что сделала со своими родителями, он, наконец, заговорил.       — Возможно, — мягко произнес он, крепко обнимая Гермиону за плечи, — быть забытым при жизни значит стать свидетелем смерти по собственной воле.       Позже он сказал, что, вероятно, во время перемещения Гарри от Дурслей она видела смерть Хедвига или Грюма. Но Гермиона уже приняла его предыдущий ответ близко к сердцу. Прочувствовала каждое слово, перестав плакать о том, кого могла потерять, и вместо этого поняла, что на самом деле потеряла.       Смерть по собственной воле.       Быть стертой из мира, потерять все следы своего существования, просто потому, что о ней забыли.       Месяцы, последовавшие за этим инцидентом, а затем и окончание войны, заставили ее почувствовать себя опустошенной, полностью вырезанной из мира, словно она превратилась в сосуд, который не мог вместить никого. Особенно ее саму. Ее тело не имело веса. И Гермиона шла, не оставляя следов.       Но она здесь. Она живет — стоя в холодном океане, далеко от дома, но, тем не менее, живет. Никто не ищет ее в воде, никто не видит, как она прерывисто дышит из-за холода собственной кожи. Тени, которые ее тело отбрасывает на водную гладь, никто, кроме нее, не замечает. И все же ей этого достаточно. Если единственное отражение, которое она увидит в зеркале, — ее собственное, ей этого тоже достаточно.       Гермиона понимает, что минуты коротки, но воспоминания бесконечны, и хотя однажды о ней могут забыть, ей достаточно того, что она будет единственной, кто продолжит помнить о том, что когда-то произошло и произойдет еще в будущем.       Гермиона опускает руку под воду и наблюдает, как по ней проходит безграничная рябь. Эти изменения незначительны для воды, но неизмеримы для нее, и они снова заполняют ее, превращая в наполненный сосуд. И затем, сделав глубокий вдох, Гермиона опускается во тьму океана, не думая ни о чем, кроме настоящей правды — я здесь.

***

      Они замолкают, как только она заходит в дом.       Стоящие на лестнице Идрис и Малфой смотрят, как Гермиона переступает порог и в мокрой одежде проходит по коридору.       Не поднимая на них взгляда, она плетется к лестнице — скрип каждой ступеньки эхом отдается в тишине дома. Она не стала высушивать одежду заклинанием, предпочтя вместо этого позволить холоду проникнуть в ее кожу после часа окклюменции.       — Все в порядке, Гермиона? — Нерешительно спрашивает Идрис, спускаясь по лестнице и освобождая ей место на ступеньках. Она осознает, что выглядит гораздо устрашающе, чем чувствует себя на самом деле: ее пальцы морщинисты, а губы окрашены в бледно-синий оттенок из-за того, что она пробыла в воде гораздо дольше, чем следовало.       Гермиона кивает, убирая с лица мокрую прядь волос. Она встает напротив Малфоя и настороженно смотрит, когда он немного отодвигается от нее — движение настолько легкое, что могло бы показаться случайным, если бы она не следила за ним каждый раз, когда он преграждал ей путь. Ее желудок переворачивается, когда она чувствует запах ванили.       Подходя к двери, Идрис напоминает об отъезде, и Малфой рассеянно кивает, не сводя с нее глаз.       Ей приходится приподнять голову, чтобы сохранить зрительный контакт, потому что он по-прежнему стоит напротив нее, преграждая путь.       — Ты собираешься в город?       — Почему ты мокрая, Грейнджер?       — Я тоже хочу поехать.       Он изучает ее еще мгновение и опускается на одну ступеньку, заставляя Гермиону прижаться к стене.       — Что ты делала? — спрашивает он, спускаясь еще ниже. Тепло его кожи отражается от ее холода, когда он едва касается ее бока. Ей кажется, что, возможно, легкое соприкосновение их тел задерживается дольше, чем нужно, а, может, это время всегда растягивается настолько, что она ощущает каждую секунду и каждое прикосновение между ними. В любом случае, она вновь задерживает дыхание от этого легкого чувства, и ее глаза трепещут.       — Очевидно, была в воде. — Она пытается звучать язвительно, но ее голос выходит тихим и дрожащим, мурашки пробегает по ее телу. У нее возникает странное чувство дежавю — она стоит на несколько ступенек выше него, но он все так же возвышается на ней.       Жалкая, такая жалкая — она ругает себя, когда ее пульс учащается.       — Мне кое-что нужно в городе.       — Напиши, что ты хочешь, и я куплю это для тебя.       Гермиона бросает на него раздраженный взгляд и роется в своей расшитой бисером сумке в поисках ручки и бумаги, зная, что он не сможет достать для нее все необходимое, если она не поедет вместе с ним. Она записывает две вещи, которые ей нужны, и протягивает ему листок.       На лице Малфоя мелькает недоумение, когда он смотрит на бумагу, а затем снова на нее.       — Что это?       — Это всего лишь два слова, Малфой, — фыркает Гермиона, задирая нос. Она притворяется, что не помнит, как Гарри несколько раз упоминал, что ее почерк напоминает совиные каракули. — Апельсины и книги. У меня неплохой почерк.       — Ужас. — Малфой забирает у нее из рук ручку и подозрительно рассматривает ее. — Я имею в виду это.       — А. — Всегда неприятно вспоминать о различиях между волшебным и магловским миром. — Это ручка. Маглы используют ее для записей, как перо. Вот так. — Она забирает ее обратно и рисует на ладони, показывая ему. А затем Гермиона поворачивает колпачок, и с другой стороны ручки высовывается маленькое лезвие. — Но еще ее можно использовать как нож, так что будь осторожен.       Она ждет ехидного замечания, но он не столько удивлен тем, что она носит с собой нож, сколько озадачен необычным устройством ручки. Она отдает ему ручку, но Малфой игнорирует ее и вместо этого притягивает ее ладонь к себе, поднося ближе к лицу, чтобы рассмотреть чернила, которые она оставила на своей руке. Внезапное движение заставляет ее подпрыгнуть, и ей приходится ухватиться за поручень, чтобы не упасть на него.       Гермиона совершенно неподвижно наблюдает, как он проводит большим пальцем по чернилам с нежностью, которой она никогда от него не ожидала. Между его бровей пролегает едва заметная морщинка. Рот изгибается в сосредоточенности, и когда его дыхание касается ее кожи, она вздрагивает, но вовсе не от холода. Она наслаждается теплом его ладони, которая поглощает ее в крепком объятии, позволяя распространяться по запястью, вверх по руке, груди и всему телу. Его ладонь теплая и сильная, какой она никогда ее раньше не знала, — его пальцы совершенно по-другому касаются ее кожи, отчего у нее по руке пробегают мурашки.       Она понимает, что до сих пор по-настоящему не осознавала, насколько ей было холодно. Что руки созданы для того, чтобы вот так обнимать друг друга, а слово «безопасность» означает то, что она чувствует прямо сейчас.       — Ты всегда такая холодная, — бормочет Малфой, словно понимая, о чем она думает. Теперь он не просто рассматривает чернила — большой палец обводит линии на ее ладони, ища там ответы. Его челюсти сжимаются с такой силой, что это выглядит почти болезненно, но затем он отпускает ее, словно обожженный морозом. Ладонь, которая только что держала ее, скользит по его груди к шее, и она смотрит на нее, чувствуя себя дезориентированной, и удивляется, как все может ощущаться так по-другому, когда его нет. Он не смотрит на нее, когда забирает ручку, кладет ее в карман и поворачивается, чтобы спуститься по оставшимся ступенькам. — Мы уезжаем через десять минут.       Она остается стоять на лестнице, сжимая свои ладони словно в молитве.       Ей требуется несколько минут, чтобы понять, что он сказал, — она отмирает и спешит в комнату за своими вещами, зная, что он не станет ее ждать.

***

      На полпути к городу Идрис съезжает на обочину. Он останавливает машину и выходит на улицу. Гермиона, сидящая спереди, в замешательстве наблюдает, как Малфой открывает дверь и меняется местами с Идрисом, садясь за руль.       — Все в порядке? — спрашивает она, поворачиваясь, чтобы взглянуть на Идриса.       — Ключ уже вставлен, — объясняет Идрис Малфою. Он придвигается чуть ближе, садясь между Гермионой и Малфоем. — Переключи передачу и медленно опусти педаль, чтобы поехать.       Гермиона изумленно смотрит на Малфоя.       — Что ты делаешь?       — Еду, Грейнджер, — ощетинивается он едким тоном.       — Но ты не умеешь водить.       — Именно поэтому я и тренируюсь.       — Я предпочла бы сегодня не умирать, Малфой.       — Тогда помолчи и дай мне сосредоточиться, — огрызается он.       Гермиона хмурится, откидываясь на спинку сиденья. Следуя инструкциям Идриса, Малфою удается медленно повернуть руль и выехать обратно на дорогу. Она наблюдает за ним краем глаза, но он по-прежнему сосредоточен на дороге, прикусывая нижнюю губу. Его взгляд мечется между зеркалом заднего вида и дорогой, пока Идрис объясняет ему, как развернуть машину на повороте. Она, сама того не желая, признается себе, что приятно наблюдать, как он делает что-то настолько магловское, совершенно новое и несвойственное для себя.       Но когда Малфой слишком быстро набирает скорость, а затем резко тормозит, она не может удержаться и хватается за дверцу машины, поворачиваясь к нему.       — Ты слишком сильно давишь на педаль.       — Ясно, Грейнджер.       — Не нужно так быстро ехать по трассе. Лучше всего сохранять одну скорость.       — Грейнджер, клянусь, если ты не дашь мне спокойно вести машину…       — Я пытаюсь тебе помочь.       — Мне не нужна твоя чертова помощь! Идрис и так говорит мне, что делать, и мне не нужно твое гребаное мнение в придачу. Если хочешь помочь, веди себя тихо и…       — Папа говорил, что, когда ведешь машину, нужно представлять, что все на дороге слепые…       — Здесь никого нет!       Идрис вмешивается, указывая на дорогу:       — Осторожно, Драко, дороги все еще немного скользкие из-за дождя.       Малфой ускоряется, с вызовом переводя на нее взгляд. Она пристально смотрит на него — ее сердце колотится с такой бешеной скоростью, что она беспокоится, как бы у нее не случился сердечный приступ.       — Малфой, притормози.       Он многозначительно приподнимает бровь, и Гермиона задерживает дыхание, когда он так и не поворачивает голову на дорогу. Она знает, что не боится. Предвкушение того, как ты подойдешь к самому краю, возбуждает — это дикое чувство, выходящее из-под контроля, но оно совсем не похоже на страх, и так даже хуже, потому что это освобождение, которому нет конца.       — Ты в самом деле не можешь не пытаться все контролировать, правда?       — Смотри на дорогу, — говорит она, затаив дыхание. От адреналина ее начинает подташнивать, и она вновь хватается за дверцу машины.       — Если ты не против, я предпочел бы смотреть на тебя.       — Малфой.       — Страшно, Грейнджер?       — Ты сошел с ума!       — Ты выглядишь напряженной.       — Если я умру, Малфой, я буду преследовать тебя вечно.       — Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать, Грейнджер.       Он произносит это тихо и со значением, которое она слишком взволнована, чтобы понять, — Малфой задерживается на ее лице еще секунду и, наконец, отворачивается. Слой неподвижности окутывает его, и она продолжает смотреть на него, выбитая из колеи тем, что произошло.       — Драко, убедись, что едешь подальше от выбоин, — говорит Идрис.       Она отрывает взгляд от лица Малфоя и смотрит на дорогу.       — Малфой, осторожно!       Малфой резко поворачивает машину влево, и Гермиона инстинктивно тянется к рулю, поворачивая его вправо.       — Отпусти, черт возьми, Грейнджер!       Гермиона сразу же отпускает руки, но когда Малфой пытается объехать выбоину, машина сворачивает в противоположную сторону, буксуя по грязи. Потеряв контроль, Идрис кричит Малфою, чтобы тот нажал на тормоз, но из-за резкого движения он съезжает с дороги.       Гермиона падает вперед, зажмуривая глаза, и Малфой полностью отпускает руль. Его руки обхватывают ее тело, чтобы остановить от удара, когда машина срывается в кювет.       Гермиона прижимает его руки к животу, широко раскрывая глаза и хватая ртом воздух.       Потрясенная, она медленно поворачивается к Малфою. Сквозь тяжелое дыхание ей удается выдавить из себя:       — Ты в порядке?       Его глаза опасно сужаются, когда он убирает от нее руки.       — Что ты наделала?       Челюсть Гермионы отвисает.       — Что я наделала? Что ты наделал? Почему ты отпустил руль?       — Ты бы разбилась о чертово окно, если бы я тебя не остановил!       — На мне ремень безопасности! — восклицает она, дергая за ремень, от которого у нее наверняка останется синяк на груди.       Его взгляд опускается вниз, будто впервые его видит. Он осуждающе смотрит на ремень и в отчаянии проводит рукой по волосам.       Идрис встревает между ними.       — Все в порядке?       Вместо ответа Малфой выпрыгивает из машины, и Гермиона на трясущихся ногах следует за ним. Она встает рядом с Малфоем, Идрис выходит следом за ними, глядя на машину так, словно сомневается в ее смелости столкнуть их в кювет. Они в ужасе смотрят на машину. Дыма и вмятин нет, но она выглядит невероятно застрявшей в грязи.       — Это может стать проблемой, — наконец говорит Идрис.       Гермиона немедленно начинает рыться в сумке, натыкаясь руками на аккуратно разложенные предметы.       — Возможно, у меня есть что-нибудь, что могло бы нам помочь. Например, веревка? Как думаешь, что нам нужно?       — Маховик времени помог бы, — сухо предлагает Малфой. — Чтобы я мог вернуться и вообще запретить себе отправляться в эту поездку, черт возьми.       — Ты не помогаешь, — огрызается она, поднимая голову и свирепо смотря на него.       — Мы бы даже не оказались сейчас здесь, если бы не твоя чертова потребность всех спасать, — шипит он.       — Если бы не твоя потребность доказать, что ты всегда можешь все сделать сам…       — Я прекрасно вел машину, пока не пробудились твои гребаные гриффиндорские наклонности…       — Это ты не можешь позволить кому-то помочь тебе! Я пыталась вырулить нас на дорогу!       — В чем смысл вообще быть настолько упрямой? Что, черт возьми, это доказывает?       — Могу сказать то же самое и о тебе, Малфой!       — Думаю, мы должны попытаться ее вытащить, но мне понадобится Тони и вторая машина, — перебивает их Идрис и, уперев руки в бока, обходит машину, оценивая повреждения. — Не похоже, что она может загореться, но все равно лучше отойти подальше. Кто-нибудь из вас может послать Патронуса?       Гермиона не отвечает. Ей уже много лет не удавалось вызвать Патронуса, и она не собирается терпеть неудачу в присутствии Малфоя. Однако с любопытством смотрит на него, когда он тоже молчит.       Идрис чешет висок, неловко переводя взгляд между ними, — от него исходит явное напряжение.       — Стены аппарации находятся чуть дальше, недалеко от города. Я могу отправиться туда и аппарировать, чтобы Тони помог вытащить машину. Это не займет много времени, поэтому останьтесь здесь на случай, если кто-нибудь проедет мимо.       — Мы пойдем с тобой, — мгновенно говорит Малфой.       — Я не настолько искусен в парной аппарации, — отвечает Идрис. Он смотрит на Гермиону, и она понимает, что чем дольше он остается с ними, тем больше его терпение истощается.       — Отлично. Грейнджер останется, а я пойду…       — Мы оба останемся, — вмешивается Гермиона, игнорируя его острый взгляд. — Ты можешь идти, Идрис. Мы подождем тебя.       Малфой сердито смотрит на нее, но не спорит, и Идрис уходит. Он отворачивается, наблюдая, как Идрис идет вдоль дороги. Гнев исходит от него, как от раскаленной печи, — он складывает руки на груди, устремив взгляд на точку вдалеке, словно эта поза может избавить его от всех страданий. Когда он не делает ни малейшего движения, чтобы повернуться к ней лицом, она возвращается к поврежденной машине, испытывая такое же недовольство.       — Знаешь, — начинает она, ковыряя носком камень, — если подумать объективно, это вряд ли моя вина. Я просто пыталась помочь…       — Никогда в моих мечтах, — ворчит он. — Даже в самых смелых гребаных мечтах.       Гермиона до боли закатывает глаза.       — У меня сейчас тоже вообще-то не простое время, Малфой. У меня есть дела, которые нужно сделать до нашего отъезда, и из-за тебя я ничего теперь не успею. Думаю, эта ситуация доставляет мне гораздо больше неудобств… Куда ты идешь? Малфой!       — У тебя ведь дела, не так ли?       — Да, но думаю, нам следует остаться здесь! — кричит она ему вслед, когда он уходит в том же направлении, что и Идрис. — Идрис сказал нам оставаться здесь, мы должны дождаться его приезда. Малфой!       Он даже не поворачивается, чтобы посмотреть на нее.       — Ты идешь или как, Грейнджер?       Гермиона неуверенно смотрит на машину, а затем снова на Малфоя. Ей требуется меньше секунды, чтобы принять решение, и она срывается за ним.       Из-за его длинных ног ей трудно догнать Малфоя — проходит пять минут, но он не сбавляет скорости.       — Ты не мог бы притормозить?       — Просто поторопись.       — Я пытаюсь, — выдавливает она. Гермиона представляет, как земля трескается, и Малфой проваливается в зыбучие пески, умоляя ее о помощи.       — Очевидно, недостаточно.       Гермиона смотрит ему в спину, надеясь, что он почувствует силу ее презрения.       — Знаешь, ты совсем не упрощаешь ситуацию. Вдруг кто-то схватит меня и утащит на деревья? Ты даже не узнаешь, если я умру, и не сможешь что-то сделать, чтобы помочь мне.       — Продолжай дышать так же тяжело, и я буду знать, что ты жива.       — Я нетяжело дышу, — горячо говорит она.       — К тому же, сильно сомневаюсь, что ты умрешь, Грейнджер, — продолжает он, не обращая внимания на огромные усилия, которые она прилагает, чтобы расслышать его. — Я пришел к пониманию, что Вселенная желает свести со мной личные счеты и очень заинтересована в том, чтобы я мучился на каждом шагу этого проклятого путешествия.       — Конечно, ведь твое постоянное присутствие — настоящее наслаждение для меня.       — Это действительно никогда не закончится, и я подозреваю, что твое лицо останется у меня в голове даже после возвращения домой.       — По крайней мере, я тебе запомнюсь.       — Да, как ночной кошмар.       Гермиона останавливается. Задерживает дыхание.       Секунда, две, и… Малфой оборачивается, ища ее глазами.       Взгляд немедленно исчезает, когда он понимает, что натворил. Он свирепо смотрит на нее, злясь то ли на себя за то, что попался на ее удочку, то ли на нее за то, что она заставила его попасться на эту удочку, — Гермиона не может удержаться от ухмылки, проходя мимо него.       Действительно, мучается.

***

      Они идут по разным сторонам дороги.       Теплый ветерок шелестит в кронах деревьев, окружающих грунтовую дорогу, и Гермиона поднимает руку, ловя пальцами солнечные лучи.       — Помнишь, как, если нас что-то расстраивало, когда мы были детьми, мы начинали плакать посреди рынка или закатывали истерику просто потому, что могли?       Малфой отвечает не сразу, и она пристально смотрит на него до тех пор, пока он не бросает смущенный взгляд в ее сторону.       — Нам не нужно разговаривать, Грейнджер.       — Я не собираюсь идти молча.       — Не путай взгляд, выражающий крайнюю скуку, с интересом к тому, что ты собираешься сказать.       — Довольно сложно различать твои взгляды, когда у тебя всегда одно выражение лица, — парирует Гермиона, а затем делает паузу, придавая своему лицу подобие его.       Малфой пристально смотрит на нее.       — Что ты делаешь?       — Пытаюсь повторить твое выражение лица.       — Ты выглядишь нелепо.       — Да, я рада, что ты со мной согласен. — Ее ухмылка исчезает, и она хмурится, когда он продолжает идти дальше. — Малфой, ты же обещал.       Он невыносимо долго вздыхает, поднимает глаза к небу, словно спрашивая, за что ему это, а затем снова смотрит на нее.       — Продолжай.       — Помню, как однажды, когда мне было лет пять, — продолжает Гермиона, превращая ветку в длинную трость, — я уронила рожок с мороженым, который купила мне мама, и была невероятно расстроена, потому что целый день мечтала о нем в школе. Я села на землю рядом с мороженным и стала плакать — плакать так громко, что люди начали останавливаться, оборачиваясь на меня, и маме пришлось купить мне новый рожок.       — Мне трудно представить идеальную Грейнджер, кричащую и плачущую по любому поводу. Ты пришла домой и написала письмо с извинениями всем, кто тебя слышал?       Гермиона игнорирует его.       — Когда я была ребенком, все было по-другому. Мне не нужно было вести себя правильно, потому что никто не ждал от меня этого, как и от любого другого ребенка, конечно. И в этом тоже есть смысл, верно? Мы были детьми, и это все, чего от нас ждали. Мы могли совершать нелепые и по праву безумные поступки, и нам это сходило с рук, потому что мы не знали, как лучше. Но, думаю, мы делали это не для того, чтобы получить что-то взамен или чтобы для нас что-то сделали. Мне кажется, иногда момент полного освобождения приносит гораздо больше удовлетворения, потому что ты просто отпускаешь, не заботясь о том, что тебе скажут.       — Ты все еще можешь это сделать, Грейнджер.       — Конечно, я могу пойти в свою комнату и поплакать, но это не то освобождение, как если просто закричать посреди толпы, не так ли? Этого я сделать не могу.       Малфой останавливается и поворачивается к ней лицом.       — Почему нет?       Гермиона бросает на него многозначительный взгляд.       — Уверена, что твоя природная потребность закатывать истерики до сих пор жива, но, к сожалению, есть правила, которым мы все должны следовать. Я не могу просто накричать на кого-то, если он влез вне очереди или сфотографировал меня без разрешения.       Малфой преодолевает расстояние между ними.       — Ты говоришь, что могла делать это в детстве, но ты была таким же ребенком, когда делала то, что дети никогда не должны делать.       Гермиона качает головой.       — Это были особые обстоятельства. Война всех заставила делать то, чего они никогда не должны были делать.       — А сейчас? — невозмутимо парирует он. — Разве последствия войны или статус героини не являются особыми обстоятельствами? Тебе должно быть позволено делать все, что угодно, Грейнджер.       — Подозреваю, ты бы не сказал того же о Гарри или Роне.       Лицо Малфоя искажается от отвращения.       — Сомневаюсь, что они думают о том, чтобы вести себя прилично и уважительно на публике или хотя бы учитывать чувства других людей. Одно слово Уизелу, и варварство в нем даже не постеснялось бы попытаться защитить свою так называемую честь.       — Это не одно и то же, — категорично заявляет она.       — Отлично. Тогда сделай это сейчас.       — Сделать что?       Он нетерпеливо машет ей рукой.       — Давай. Если ты не можешь сделать это дома из-за того, что могут сказать другие, сделай это сейчас. Здесь некому судить, насколько правильно и цивилизованно ты себя ведешь.       — Я не понимаю, чего ты хочешь от меня.       — Я хочу услышать, как ты кричишь, Грейнджер.       Она недоверчиво смотрит на него.       — Ты хочешь, чтобы я закричала? Прямо сейчас?       — Да, Грейнджер. Кричи. — Его голос напряжен, будто он сопротивляется тому, чтобы самому не начать кричать на нее из-за потери всех мозговых функций. — Или что, ты боишься потревожить птиц? Боишься, что они осудят тебя за то, что ты кричишь в такой глуши? Чего, черт возьми, ты так боишься?       — Я не боюсь… Я просто… — Она замолкает, не уверенная, что именно ее останавливает.       — Почему ты колеблешься? — тихо спрашивает он. Малфой подходит к ней ближе, и она инстинктивно делает шаг назад. Его глаза скользят по ее лицу, и в них мелькает что-то похожее на гнев. — Черт возьми, что они с тобой сделали?       Расстояние между ними становится меньше, даже когда она делает еще один шаг назад.       — Ты была чертовски пугающей, Грейнджер, — тихо говорит он, на его лице застыло неверие. — Какой взгляд у тебя был, когда ты чего-то хотела или когда защищала гребаных домовых эльфов? Страшно было видеть, как ты добиваешься своего с таким упорством, что казалось, ничто не может встать у тебя на пути. Это происходит и сейчас, когда ты пытаешься мне что-то доказать, но как только речь заходит о тебе и о том, что хочешь ты… ты просто сдаешься. Ты хочешь освободиться, и у тебя для этого есть только один шанс, Грейнджер. — Он опускает голову ниже, встречаясь с ней взглядом. — Так что ты собираешься делать?       Гермиона смотрит на него в ответ с широко раскрытыми глаза и приоткрытыми губами. Она не знала, что он так о ней думает, — ей никогда не приходило в голову, что у него может быть что-то, кроме естественного презрения к ней. Она сглатывает комок в горле, чувствуя беспокойство под его выжидающим взглядом. Она знает, что он так просто это не отпустит, они не сдвинутся с места, пока из нее что-нибудь не выйдет.       Это безумие. По праву безумие, но тихий голос в глубине ее сознания подталкивает ее сделать это.       Она нервно отводит от него взгляд, оглядывается на деревья, на пустую дорогу. Гермиона медленно кивает — скорее, для того, чтобы убедить себя, — и Малфой отодвигается, давая ей пространство. Она закрывает лицо ладонями, потому что если она не сможет видеть его, значит, и он не сможет видеть ее, и смущение будет не таким физическим.       Главное — не думать. Это не обязательно должна быть определенная высота или интенсивность. Нет правильного способа сделать это, кроме как просто открыть рот и…       Гермиона кричит.       Звук застревает на полпути в горле и выходит похожим на сдавленный писк.       Она открывает глаза сквозь пальцы.       Малфой смотрит на нее в ответ, выглядя сбитым с толку и неуверенным в том, что только что услышал. Он медленно моргает.       — Что, черт возьми, это было?       — Ты сказал кричать! Я и закричала!       — Знаешь, у тебя чертовски плохо получается, — парирует он, разочарованно качая головой. — Видимо, это вина всех мужчин, с которыми ты трахалась, потому что, если ты кричишь вот так, могу только посочувствовать тебе…       — Не будь такой свиньей, Малфой, — огрызается она. — Если тебе не нравится, просто скажи мне, как это сделать…       — Здесь нет никаких инструкций! Просто, блядь, закричи и отпусти…       И Гермиона отпускает.       Сжавшись всем телом и зажмурив глаза, Гермиона издает душераздирающий крик, который исходит из глубины ее живота и проходит яростный путь вверх по горлу. Ее тошнит, в горле горит, но она не чувствует боли — только необходимость сделать это снова. Словно что-то дремлющее и скрученное в ее груди высвобождается, потому что у нее едва хватает времени сделать еще один вдох, прежде чем она снова начинает кричать.       Она едва слышит, как Малфой позади нее говорит:       — Громче.       Где-то вдалеке взлетает стая испуганных птиц, а она кричит и кричит. Освобождается от вынужденного сна, от гнева случившегося, от горя потерянного. От потухшего огня и нескончаемого холода, который поглощал ее жизнь.       Гермиона замолкает и поднимает голову, тяжело дыша и чувствуя боль в горле.       — Идем, — это все, что он говорит, когда встречается с ней взглядом. Коротко и отрывисто. И она бы нахмурилась из-за безразличия в его голосе, если бы не уловила мимолетное удовлетворение в его глазах.       Гермиона проводит языком по пересохшим губам, опуская глаза вниз и останавливаясь на его спине. Медленная улыбка расплывается на ее губах, и ей требуется мгновение, чтобы прочувствовать абсолютный восторг в груди, прежде чем сделать глубокий вдох и пойти туда, где ее ждет Малфой.

***

      — Если бы сегодня был последний день во Вселенной, что бы ты изменил?       Малфой бросает на нее преувеличенно испуганный взгляд.       — Мой последний день, и я должен провести его с тобой?       Он останавливается, когда Гермиона наклоняется, чтобы поднять с земли маленький серый камешек. Она счищает грязь с гладкого края и поднимает его, рассматривая под солнечными лучами света. Она хмурится от его тусклости и бросает в деревья — она продолжает идти, и Малфой следует за ней.       — Мне бы тоже пришлось провести его с тобой, знаешь ли.       — Почему сегодня должен быть последний день?       Гермиона пожимает плечами.       — Не знаю, на самом деле, может случиться все, что угодно. Вдруг мир неожиданно взорвется.       — Если бы мир неожиданно взорвался, у нас не было бы времени, чтобы что-то сделать, не так ли?       — Но были проведены исследования, которые позволили нам предположить, как именно это может произойти. Некоторые считают, что конец света случится из-за сильного удара метеорита, но я думаю, что, скорее всего, мы умрем из-за тепловой смерти Вселенной.       — Тепловой смерти?       — Теоретически, Вселенная на протяжении многих лет расширяется в максимальном беспорядке и создает все больше звезд, стремительно приближаясь к своему концу. На самом деле, звездному свету требуются миллиарды лет, чтобы пройти через пространство для того, чтобы мы смогли его увидеть. Поэтому, полагаю, когда мы смотрим на звезды, мы видим лишь версию прошлого и создание чего-то, что уже произошло и ограничено в своем развитии. Но, в конечном счете, расширение Вселенной достигнет таких размеров, что энергия всех галактик и звезд погаснет, и не останется ничего, кроме смерти и тьмы. И холода. В конце света будет холодно.       Наступает минута молчания, а затем:       — Черт возьми, Грейнджер, я задал вопрос, а не целую диссертацию по астрономии…       — Ну, ты же спросил! — Гермиона возмущенно фыркает. — Как я должна отвечать на вопрос…       — Невероятно, это чертовы цитаты с целыми оглавлениями…       — Зачем спрашивать, если ты не хочешь знать!       — Откуда у тебя вообще друзья? Ты настолько безумна…       — С меня хватит! Я больше не буду с тобой разговаривать, Малфой!       — Если ты собираешься заплакать из-за этого, тогда закончи…       — Как будто я стану тратить на тебя свои слезы!       — Просто закончи свое чертово эссе, Грейнджер.       Гермиона захлопывает рот и свирепо смотрит на него.       Губы Малфоя дергаются.       — Все может случиться в любой момент, Грейнджер. Деревья могут вспыхнуть, или воздух превратиться в яд…       — Или ледяные шапки растают, а существа и бактерии, которые были заморожены в течение многих лет, распространятся по всему миру, и мы умрем.       — Но ничто из этого мы не сможем контролировать, потому что в тот момент, когда это произойдет, будет уже слишком поздно все остановить. Миру даже не нужно погружаться во тьму, чтобы я умер в одну секунду.       Гермиона неохотно кивает. Она знает это — она достаточно рациональна, чтобы уже обдумать все это.       — Но разве тебя не тревожит мысль о том, сколько мало вещей мы смогли бы сделать за столь ограниченное время, которого у нас и так нет?       Малфой пинает камень, и Гермиона наблюдает, как он летит вдоль дороги.       — Что тебе нужно сделать в последний день, чего ты не можешь сделать в любой другой?       — Если бы сегодня был последний день во Вселенной, я бы хотела сказать всем, кто мне дорог, что я люблю их, но я не смогла бы этого сделать, потому что застряла здесь, с тобой.       — Если бы я сказал тебе, что люблю тебя, а потом бы мы умерли в следующую минуту, это не имело бы никакого значения, потому что мы были бы мертвы, Грейнджер.       — Да, но я говорю о том, как все изменилось бы, если бы мы знали, что сегодня последний день. Если бы я знала, что сегодня последний день, я бы почувствовала огромное давление, чтобы убедиться, что сделала все правильно и по максимуму.       — Но в том-то и дело, Грейнджер. Количество дней ограничено, и правда в том, что никогда не будет достаточно времени, чтобы все это сделать. Даже если бы ты знала, когда умрешь, ты физически не смогла бы сделать больше того, что можешь сделать в обычный день. Не существует такой реальности, в которой тебе удастся реализовать все, что ты хочешь, поэтому тебе нужно расставить приоритеты в своей жизни. Если ты проведешь весь сегодняшний день, беспокоясь о том, умрешь ли ты, или успеешь ли сделать что-либо из того, что хотела бы сделать перед смертью, то через семьдесят лет, когда ты окажешься на смертном одре, ты оглянешься назад, и все, что у тебя будет, — это годы, не принесшие ничего существенного.       — Я не знаю, я просто… — Она хмурится, пытаясь подобрать лучшие слова, чтобы сформулировать свои мысли. — Наверное, меня всегда интересовало разрушение реальности, какой мы ее знаем. Будь то единичное событие, которое уничтожит всю Вселенную, или только меня — у меня было чувство, что время на исходе. Я всегда думала, что умру молодой.       Малфой пристально смотрит на нее, и она замирает, когда понимает, что он остановился.       — С каких пор?       — Во время войны ты никогда не думал, что каждый твой день может стать последним?       — Нет, — осторожно отвечает он. — В этом и был смысл.       Гермиона опускает взгляд на свои руки, на истерзанную кожу вокруг ногтей.       — Был момент, когда Гарри поверил, что должен умереть, чтобы уничтожить Волдеморта. Он собирался пойти в Запретный лес, и я бы пошла с ним, если бы он мне позволил. Я раньше него поняла, что он был крестражем, и уже тогда знала, что пойду вместе с ним. Думаю, все время, пока мы сражались, я знала, что наступит момент, когда победа будет означать смерть. И победа в войне никогда не была победой для меня.       Гермиона бросает взгляд на Малфоя и краснеет, чувствуя глубокое смущение, когда он смотрит на нее в ответ со странным, мрачным выражением на лице.       — Гребаные гриффиндорцы, — бормочет он себе под нос, а затем повышает голос, пронизанный гневом: — Может, мы и не умрем сегодня, Грейнджер, но когда-нибудь ты умрешь, вообразив, что у тебя сердечный приступ или кровоизлияние в мозг.       — Я говорю серьезно, Малфой.       — Я тоже. Тебе нужно перестать переживать из-за вещей, которые ты не можешь контролировать. Ничто из того, что я говорил тебе об освобождении, не будет иметь значения, если ты будешь цепляться за это. Ты должна смириться с тем, что у тебя есть прямо сейчас. Это все. Больше ничего нет.       Это всего лишь мгновение дыхания.       — А ты? Тебя устраивает то, что у тебя есть прямо сейчас?       Малфой встречается с ней взглядом.       — Я бы ничего не стал менять, Грейнджер.       — Я просто боюсь, что все это у меня отнимут, — шепчет она.       — Я знаю, — говорит он через мгновение.

***

      В городе оживленнее, чем обычно, но приятно слышать шум толпы и музыку, льющуюся из открытых окон. Долгожданное перемены после предсказуемой размеренности океана.       Гермиона бросает взгляд на Малфоя, когда они пробираются сквозь толпу. Он выглядит встревоженным, его глаза бегают по сторонам — он старается держаться подальше от больших групп, но все еще остается рядом с ней. Она не уверена, что именно хочет Малфой, но Гермионе нужно попасть в книжный магазин, про который говорила Амина. Ранее утром Гермиона упомянула, что хотела бы приобрести несколько книг для исследования записей в дневнике Сафии, и Амина отметила, что в книжном магазине есть несколько древних книг, которые могли бы оказаться полезными.       Когда становится ясно, что без посторонней помощи им не справиться, Гермиона заходит в цветочный магазин, чтобы спросить дорогу. Торговцем, сидящим за прилавком, оказывается пожилой мужчина, который широко улыбается им, когда они заходят внутрь.       — Мархаба! Входите! Входите! Что я могу для вас сделать сегодня?       — Здравствуйте, — Гермиона протягивает ему листок с нацарапанным Аминой названием. — Мы хотим попасть в этот книжный магазин.       — Ах, да, Хакима бывает трудно найти, — отвечает мужчина, прищуриваясь на надпись. — Не уверен, что в это время он еще в магазине. Но вы не сможете найти его, если идете впервые. Мой внук может проводить вас туда.       — Спасибо, мы были бы признательны.       — Что привело вас в Сахрит? — спрашивает он, возвращая бумажку.       — Мы просто проходили мимо, — вмешивается Малфой.       — Мы ищем Кахифа аль-Нур, — вместе с ним отвечает Гермиона.       Торговец замирает, кровь отходит от его лица. Гермиона игнорирует взгляд, который бросает на нее Малфой. Они решили не распространяться о том, чем занимались в пустыне, чтобы им никто не помешал. Амина предупредила, что люди могут либо попытаться остановить их поиски, либо последовать за ними, чтобы, возможно, заявить о своих правах раньше них. Но слишком многие полагаются на Гермиону, и она считает, что любая информация может оказаться полезной.       — Вы знаете что-то об этом? — Спрашивает Гермиона, внимательно изучая мужчину.       — Нет, нет. Мы здесь не говорим об этом месте, — торговец качает головой, с беспокойством переводя взгляд между ними. — Слишком много смертей. Слишком много людей уходят, но никогда не возвращаются.       Гермиона хмурится.       — Что вы имеете в виду?       — Ничего, ничего. Мы здесь об этом не говорим, — повторяет он и качает головой, словно пытается избавиться от этих мыслей. Он внезапно улыбается, лезет под прилавок и достает розу для Гермионы. — Как насчет розы для розы пустыни?       Гермиона колеблется, все еще зацикленная на странной реакции торговца при упоминании Пещеры. Она хочет задать вопросы, ей нужно больше ответов. Она смотрит на Малфоя, он выглядит таким же озадаченным, но посылает ей взгляд, говорящий, чтобы она не настаивала. Гермиона неохотно поворачивается к пожилому мужчине и с улыбкой принимает розу.       — Спасибо. Она прекрасна.       — Пожалуйста, возьмите ее в качестве подарка, — торжественно произносит торговец, когда Гермиона лезет в свою сумку, чтобы расплатиться. — И как обещание, что вы вернетесь снова.       Вернитесь из пустыни живыми и невредимыми — это его невысказанные слова.       Гермиона еще раз благодарит его и осторожно кладет розу в сумку, ее разум нервно прокручивает зловещее молчаливое послание.       — Амин! — бросает торговец через плечо. Из задней двери выходит маленький мальчик. Мужчина говорит ему что-то по-арабски, и мальчик кивает, улыбаясь Гермионе. — Амин отведет вас к Хакиму, — говорит им торговец.       Гермиона еще раз благодарит его и следует за мальчиком через весь магазин. Она оглядывается через плечо и замечает, как мужчина жестом подзывает Малфоя ближе. Она останавливается возле входной двери, следя за взаимодействием этих двоих.       Мужчина спрашивает Малфоя о чем-то по-арабски, кивая головой на Гермиону. Взгляд Малфоя быстро скользит в ее сторону, ненадолго задерживаясь на ней, — он полностью отводит глаза, и кончики его ушей краснеют. Он отвечает ему что-то, но все, что ей удается расслышать, — это «хаяти».       Торговец снова качает головой и зловеще хмурится, когда наклоняется к Малфою и шепчет что-то — слишком тихо, чтобы Гермиона могла разобрать, но его слова заставляют Малфоя сжать руки в кулаки.       Как только они выходят на улицу, Гермиона спрашивает:       — Что он сказал?       Малфой пожимает плечами, отводя от нее взгляд.       — Ничего важного.       — Малфой.       — Просто оставь это, Грейнджер.       Она изучает его лицо — напряженная челюсть, плотно сжатые губы. Что-то не так, и ей нужно знать, что именно.       — Расскажи мне. Пожалуйста.       Он резко выдыхает, по-прежнему избегая смотреть на нее.       — Он сказал быть осторожнее с огнями.       — С огнями? — Гермиона оборачивается, чтобы посмотреть через плечо на магазин. — Какими огнями, Малфой?       Ни Амина, ни другие не упоминали об огнях — в дневнике тоже ничего не говорилось об этом. Или, возможно, там были отсылки на какие-то источники огней, и Гермиона не обратила внимания, потому что подумала, что это не имеет отношения к самой Пещере. Но напряжение в его плечах указывает на то, что Малфой все еще что-то скрывает, и у нее такое чувство, что это что-то связано с ней. Она открывает рот, чтобы спросить больше, но маленький мальчик, Амин, берет ее за руку и жестом просит поторопиться.       Книжный магазин — неприметная лавка, приютившаяся в конце переулка. Зеленые виноградные лозы вьются вдоль стен серого каменного здания, их листья мешают разглядеть вывеску. Из-за закрытых ставнями окон трудно понять, есть ли кто-то внутри, и на секунду она думает, что, возможно, магазин вообще закрыт. Малфой толкает входную дверь, и она, к счастью, с небольшим сопротивлением открывается. Звон колокольчика оповещает об их приходе в тускло освещенный магазин, и насыщенные запахи специй, смешанные с древесиной, немедленно наполняют ее. Золотисто-теплое сияние от капающих свечей освещают полки магазина и тихий шелест раскрытых книг.       В темном магазине никого не видно, и она не может найти торговца. Поэтому Гермиона проходит между узкими рядами, тяготея к книгам, как к естественному призванию. Она не уверена, что именно ищет, и арабские тексты на некоторых книгах еще больше затрудняют ее поиски, но она надеется, что что-то похожее на надписи в дневнике привлечет ее внимание.       Гермиона оборачивается через плечо, чтобы попросить Малфоя перевести название одного фолианта, и замечает, как он перелистывает книгу, которую она только что поставила на полку. Она приостанавливается, задумываясь. Гермиона достает книгу с верхней полки, читает название на обложке и кладет ее обратно, проводя пальцами по корешку следующей. Она движется по проходу и краем глаза наблюдает, как Малфой берет обе книги, бегло проходится по их форзацам и ставит обратно. Гермиона проводит пальцами по корешкам книг, идя дальше вдоль стеллажей. Малфой следует за ней по пятам. Она оборачивается, сдерживая легкую улыбку.       — Я могу вам чем-нибудь помочь?       Гермиона вздрагивает от глубокого голоса, вглядываясь в тень прохода. Высокий мужчина, одетый в черную мантию, выходит в свет свечей. Тусклые лучи отражаются от золотой поверхности кольца в ухе мужчины. Проницательные темные глаза скользят между ними.       Гермиона чувствует, как Малфой приближается к ней сзади.       — Меня зовут Хаким, — говорит мужчина, его язык скользит по слогам, как вода по гладким камням. — Это мой магазин.       — Мы ищем кое-какие книги для исследования, — объясняет Гермиона, роясь в своей сумке в поисках дневника Сафии. — В частности, мы пытаемся найти любую информацию вот об этом. Вы узнаете этот алфавит?       Хаким подходит ближе к Гермионе, мантия струится за ним, как шелк. Он так близко, возвышаясь над Гермионой и Малфоем. Хаким взмахивает палочкой, и свеча зависает над страницей, которую Гермиона ему показывает.       Хаким замирает.       — Откуда ты это взяла?       — Одолжила.       — Ты ищешь Пещеру, — заявляет он, отступая назад, едва взглянув на дневник. — Кахиф аль-Нур.       — Вы узнаете алфавит? — Твердо повторяет Малфой.       От Хакима исходит жуткое ощущение неподвижности — его темные глаза прищуриваются на Малфоя и останавливаются на Гермионе.       — Да.       Гермиона кивает, чувствуя надежду получить на этот раз хоть какую-то зацепку.       — Мы были бы признательны за любые тексты или информацию, касающуюся этих записей. Нам поможет все, что угодно. Может быть, взгляд со стороны даст…       — Я и близко не подойду к дневнику, который ты держишь, — говорит Хаким, отступая назад. — Смерть — милосердие, а любое извращение священных текстов — богохульство, которое обязательно вернет злом. Вы ищете Пещеру, но вы не готовы к тому, чего это может вам стоить. Многие жизни были унесены в погоне за этим мифом.       — Мы спрашиваем вас не о Пещере, — нетерпеливо огрызается Малфой. — Либо расскажите нам, что вы знаете о записях, либо дайте книги, которые нам нужны.       — Он хотел сказать, — быстро вмешивается Гермиона, бросая на Малфоя свирепый взгляд, который тот игнорирует, — что прямо сейчас мы ищем информацию конкретно об этих записях. Но если у вас есть какая-либо информация о Пещере, мы были бы вам очень признательны.       — Но записи в этом дневнике и Пещера, которую вы ищете, — одно и то же, не так ли? Вы не первые, кто пришел сюда в надежде на свет. На протяжении многих веков путешественники со всего мира проезжали через этот город, задавая нам вопросы и думая, что смогут найти Пещеру. Вы ничем не отличаетесь от них, и подозреваю, что не станете последними. Я могу ответить на ваши вопросы и провести вас к текстам, но готовы ли вы отказаться от того, что потребует от вас Пещера?       Напряженная тишина, нарушаемая только потрескиванием свечей, заполняет между ними все пространство.       — Что вы знаете? — Спрашивает Гермиона, ее сердце бьется в знакомом ритме, которого она давно не ощущала.       Вот почему она отправилась в эту поездку — чувство предвкушения в поисках чего-то большего, чего-то с необъяснимым, но в то же время всепоглощающим смыслом. В то время как смесь сказанного торговцем цветов и явная нерешительность на лице Хакима могут отпугнуть других, Гермиона воспринимает это как знак того, что она близка к разгадке.       Хаким качает головой, и Гермиона улавливает искру неодобрения в его глазах.       — Я покажу вам, что у меня есть.       Он быстрым движением поворачивается, исчезая в другом проходе.       — Ты понимаешь, что делаешь? — Спрашивает Малфой прежде, чем Гермиона решает последовать за Хакимом.       — А кто понимает?       Он не колеблется. Не утруждает себя понижением голоса.       — Грейнджер, это уже второй человек.       — Я знала, что это случится, — говорит ему Гермиона приглушенным шепотом. — Я провела достаточно исследований, чтобы понять, что найти Пещеру почти невозможно, но все равно приехала, несмотря на отчеты о пострадавших. Вопрос в том, почему ты здесь?       Он выглядит так, будто хочет что-то сказать — наконец-то дать ей ответ. Но вместо этого предпочитает молчать и пристально смотреть на нее, словно разочарован тем, что она все еще не поняла этого.       Гермиона бросает на Малфоя последний взгляд и следует за Хакимом. Торговец исчезает в темноте, но Гермиона улавливает движение его мантии, скользящей по крутой лестнице вниз. Золотистые лучи горящих свечей переходят в оттенок индиго.       — Аккуратнее, — бормочет Малфой, подхватывая ее за локоть, когда она спотыкается на особо крутой ступеньке. Гермиона хватается за холодную каменную стену, бормоча извинения. Хаким не оборачивается, уводя их все глубже и глубже под магазин, и Гермиона думает, что, вероятно, он ведет их в старые архивы.       Лестница приводит их в тесную комнату, освещенную парящими свечами. Хаким бормочет заклинание и кладет руку на невидимую стену — она вздрагивает от его прикосновения, и секунду спустя он проходит через защиту, а Гермиона и Малфой следуют за ним. У нее возникает странное чувство, будто она входит в гробницу — в комнате холодно, несмотря на множество свечей. Хаким взмахивает волшебной палочкой вдоль стены, призывая книги с полок на большой заставленный стол. Он зажигает единственную свечу на столе, проходится пальцами по стопке и достает большую книгу в кожаном переплете. Он осторожно открывает ее, страницы тихо шелестят, и Гермиона наклоняется ниже, завороженная тем, как он перелистывает страницы.       — В свое время я проводил небольшое исследование в Александрийской библиотеке, — говорит Хаким, прищуриваясь на содержимое страницы, и переходит к следующей. — Хотя правда в том, что уровень таких знаний невозможно измерить временем жизни.       — Я думал, что из Библиотеки были удалены все похожие тексты, — говорит Малфой.       Хаким прерывает свои поиски и поднимает взгляд на Малфоя.       — Знание нельзя уничтожить. Однако, знание — это сила, которую можно получить и использовать в свою пользу. По всему миру разбросано множество древних архивов, и каждый правитель или хранитель считает их своим правом. Благодаря моей учебе в Египте я смог приобрести несколько текстов. Я нашел писания, в которых упоминалось о приобретении магических способностей, присущих египетским божествам, через потомков. Надписи в твоем дневнике напоминают руны из Текстов пирамид.       — Тексты пирамид? — Гермиона хмурится от знакомого названия. — Вы имеете в виду погребальные тексты Древнего царства?       — Именно. — Хаким кивает, его глаза сверкают. — Ты тоже исследователь?       — В некотором роде, — отвечает Гермиона, чувствуя на себе обжигающий взгляд Малфоя.       — Тексты пирамид известны тем, что содержат древнюю мистическую энергию. Любой из этих ритуалов не мог проводиться простыми смертными. Полагаю, для того, чтобы обладать достаточной силой, требовалось получить благословение непосредственно от самого божества или быть его потомком. — Хаким закрывает книгу и берет следующую из стопки. Он открывает ее и указывает на страницу со списком имен, которые, как узнает Гермиона, принадлежат египетским божествам.       — Хека, — шепчет Гермиона, протягивая руку и указывая на имя.       Хаким быстро выхватывает книгу из ее рук.       — Ты узнаешь это имя?       — Хека был египетским богом медицины и магии, — отвечает Малфой, глядя на Гермиону. — Ты сказала, что Сафия была потомком ведьмы, благословленной Хекой.       — Известно, что он был связан с энергией речи и силой, заключенной в слове. Считалось, что руны из Текстов пирамид были объединены в отдельные всеобъемлющие писания.       — Как книга заклинаний? — Спрашивает Гермиона.       — Очень похоже на книгу заклинаний. Тексты пирамид состоят в основном из ритуалов, заклинаний и инструктивных писаний, которые связаны с окончательным превращением умершего в Ах — чистый дух человеческой души, который должен подвергнуться суду после смерти.       — У вас есть эти книги?       — Текстам пирамид нет цены, — говорит Хаким Гермионе, выглядя ошеломленным этим предложением. Он возвращается к полкам, доставая еще несколько книг. — Однако у меня есть книги по Текстам пирамид. И, возможно, по основам рун из твоего дневника. Тебе придется самой собрать информацию воедино, чтобы расшифровать их значение.       — Мы возьмем их, — говорит Гермиона, ища свой мешочек с монетами.       — Я знаю, ты говоришь, что осознаешь последствия поиска Пещеры, и знаю, какое бремя несешь на себе, — говорит Хаким, кивая на дневник и передавая книги Гермионе. — Те, кто приходил до вас, задавали вопросы о Пещере, но никогда не спрашивали об этом. Прошли годы с последних ее поисков, и я считаю своим долгом, от одного ученика к другому, предупредить вас, что в пустыне есть вещи похуже диких драков. Вы потеряете что-то ценное, и это не обязательно окажется вашей жизнью.       Гермиона пристально смотрит на высокого мужчину, в его серьезные глаза, которые пытаются передать нечто большее, чем то, что он говорит.       — Что вы знаете об огнях?       Хаким издает короткий, сдавленный смешок. Но в его глазах нет веселья.       — Вижу, вы говорили с горожанами. И все же… ищите что-то большее?       — Нас… предупредили об огнях. — Гермиона бросает взгляд на Малфоя. Она не может разглядеть выражение его лица — оно скрыто в тени, — но напряженные плечи говорят ей о том, что он тоже думает о словах торговца. Ей нужно отвести его в сторону и узнать, что еще сказал ему этот человек.       — Некоторые считают их дурным предзнаменованием. Многие видели огни перед песчаными бурями и несчастными случаями. В течение сотни лет ходили слухи, что смерть неизбежна, если вы их увидели.       — А вы видели их?       — В моей жизни было время, когда они исчезали, и время, когда появлялись.       Гермиона пристально смотрит на него, пытаясь понять, сколько же лет этому мужчине, ведь на вид ему не больше пятидесяти.       Мужчина слегка улыбается ей, видя, как она пытается сложить все воедино.       — Знание — это жизнь, вы согласны?       — Владелец этого дневника, — говорит Гермиона, — никогда не упоминал об огнях в небе или о каких-либо предупреждениях во время поиска Пещеры.       Хаким делает паузу, встречаясь с ней взглядом.       — Разве недостаточно было предупреждений, что Смерть близка? — Она физически ощущает, как закатываются глаза Малфоя. — Но пустыня, как известно, непостижима. Несколько огней в небе перед песчаной бурей, регулярно опустошающей ее земли, — наименьшая из забот тех, кто решает там остаться.       — Мы будем иметь это в виду, спасибо.       Хаким колеблется, выглядя так, словно хочет сказать что-то еще, но передумывает и вместо этого начинает складывать книги. Гермиона роется в поисках монет, и Малфой кладет деньги на стол.       — Я могу заплатить, — говорит она ему.       — Я плачу за все, Грейнджер, — растягивает Малфой.       Гермиона думает поспорить с ним, но сдается, когда понимает, что он прав. Вместо этого она размышляет, пока Хаким упаковывает книги. Было добавлено так много дополнительных переменных, и она удивляется, почему ни одна из тех вещей, которые они узнали сегодня, никогда раньше не упоминалась Аминой, Сафией или в каких-либо отчетах экспедиции. Возможно, им нужно разузнать больше информации у горожан, но реакция торговца может быть общим мнением всех жителей. Кроме того, Амина ясно дала понять, чтобы никто не распространялся о том, что они ищут Пещеру, а значит, Гермионе, вероятно, нужно просмотреть записи другим взглядом.       Хаким передает ей пакет, и Гермиона тянется за книгами, рассеянно бормоча слова благодарности.       — Что тебе сказали его демоны?       Гермиона переводит взгляд на Хакима. Остекленевшие темные глаза, окаймленные странным оттенком золота, смотрят на нее в ответ.       Воздух застывает, и волосы на затылке встают дыбом от быстрой смены атмосферы. Сердце бешено колотится в груди, предплечье внезапно начинает зудеть от жгучей боли.       Почему ты прячешься, если твои демоны такие же?       Уверенная, что ослышалась, Гермиона пытается сделать шаг назад, но ее останавливает крепкая хватка его рук. Она снова тянет пакет на себя, но Хаким не отпускает. Он продолжает смотреть на нее, не мигая, с ничего не выражающим лицом, ожидая ее ответа. Она не может пошевелиться, кости сковывает в тиски, дыхание застревает в горле.       — Грейнджер.       Гермиона подпрыгивает, поворачивая голову на Малфоя. Он подходит к ней, нахмуривая брови.       — Он спросил, не нужно ли тебе чего-то еще.       Она растерянно поворачивается к Хакиму. Глаза в золотой оправе, отсутствующее выражение лица исчезли. Он приподнимает бровь, изучая ее лицо.       — Нет, извините. — Она прочищает горло. — Больше ничего не нужно. Спасибо вам за помощь.       Гермиона берет книги, запихивает их в сумку и поспешно выходит из магазина.       Снаружи Малфой не медлит с вопросом:       — Что случилось?       Гермиона качает головой, сжимая левое предплечье от знакомого тревожного чувства. Глаза Малфоя сужаются при виде этого — он снова поднимает на нее взгляд с немым вопросом, и Гермиона немедленно опускает руку.       — Грейнджер. — Его голос глубокий, он медленно растягивает ее имя, предупреждая, и это заставляет ее взглянуть на него вновь.       Гермиона вздыхает, вновь бессознательно почесывая руку, неуверенная даже в том, что слышала или видела, чтобы рассказать ему…       Воздух сотрясается от взрыва, и земля дрожит с неожиданной силой. Малфой обнимает Гермиону, притягивая ее ближе, но она поднимает голову и видит, как в небе, широко раскинув крылья, парит огромный зверь, закрывающий собой солнце. Гермиона отталкивает Малфоя, резко разворачиваясь к нему лицом.       — Драконы.