Глава 27

      Первого июня Амина устраивает ужин, чтобы обсудить с писательницей историю Кахиф аль-Нур и Сафии аль-Джабар.       В течение мая Амина пыталась связаться с потомками Сафии, живущими в Египте, и наконец получила разрешение на публикацию книги о великой ведьме и ее экспедиции. Гермиону вместе с другими членами команды пригласили на ужин, чтобы поделиться с писательницей своим видением истории Сафии, рассказать о том, что произошло в пустыне и как благодаря дневнику ей удалось завершить экспедицию.       Отчасти, Гермиона согласилась прийти на этот ужин потому, что знала, что Амина примет все меры для обеспечения приватности обстановки, но главной причиной было то, что Гермиона ужасно скучала по Амине.       Амина посылает Патронуса, в котором сообщает Гермионе, что они встретятся у бокового входа в ресторан «Ривьера Д’ор» на другом конце Лондона, в котором она никогда прежде не была. Сегодня снова идет дождь, и Гермионе приходится идти по мощеной дорожке, осторожно переступая лужи на каблуках. Но когда Гермиона замечает знакомую ведьму с волосами цвета вороньева крыла, ожидающую ее у большой деревянной двери, она, не в силах сдержать, бросается к ней в объятия.       Амина смеется, обнимая Гермиону в ответ, и они обе стоят, промокая под проливным дождем.       — Я тоже скучала по тебе, Гермиона.       Но когда Гермиона не отпускает ее и сжимает еще крепче, Амина колеблется.       — Гермиона? — ласково говорит она, проводя рукой по ее спине. — Ты в порядке?       Обняв ее в последний раз, Гермиона опускает руки и отстраняется.       — Даже не могу передать, как сильно я по тебе скучала.       Улыбка Амины становится шире. Она заводит ее в ресторан, укрывая от дождя, и взмахивает палочкой, высушивая их одежды.       — Я была всего в тысяче миль от тебя.       — И это было на тысячу миль дальше, чем нужно.       — Хм, кажется, мне следует почаще тебя оставлять, если меня будет ждать такое приветствие. Ты выглядишь по-другому, — комментирует Амина. — Или, может, я просто слишком привыкла к твоему сияющему загару.       Гермиона дотрагивается ладонью до своей щеки. Это было ее последним воспоминанием о поездке.       — Он исчез? Совсем?       — Никто и не догадался бы, что ты провела все эти недели в пустыне. — Амина хмурится, пристально глядя на нее. — Хотя немного сна тебе не повредит. Здешние люди снова надоедают тебе, не так ли?       Прежде чем Гермиона успевает ответить, к ним подходит сотрудник ресторана и проводит их в отдельную комнату, забронированную для сегодняшней встречи.       — Мы ожидаем еще несколько человек, они вскоре присоединятся к нам, — говорит Амина мужчине, когда они следуют за ним по коридору, проходя мимо множества высоких дверей. Она ахает при виде забронированного для них зала. — Я же говорила ему не перебарщивать, — восклицает она, не веря своим глазам. — Он вообще меня не слушает!       — Месье велел предоставить для вас наш лучший зал, — чопорно объясняет мужчина. — La Salle Des Arts — самое изысканное место в ресторане и, возможно, во всем Лондоне. Вам что-нибудь понадобится, пока вы ожидаете остальных гостей?       Гермиона отходит в сторону, открывая рот от восхищения, пока Амина уточняет информацию по ужину. Она изучает картины, развешанные на фоне богато украшенных темно-бордовых обоев. Низко висящие люстры со свечами придают помещению мрачный золотистый оттенок, подчеркивая роскошно темнеющие мазки живописи. Она сразу же узнает картины известных художников-волшебников Венерандо Аморози и Постиумо Масса. Амина говорит Гермионе, что отойдет встретить остальных гостей, и Гермиона рассеянно кивает.       Она стоит напротив картины Сальваторе и наклоняется чуть ближе, гадая, оригинал это или ее копия. На картине изображена девушка, стоящая на берегу океана и встречающая растущую перед ней волну. Изображение пугает, но поза девушки говорит о том, что это вовсе не так. Общая атмосфера ресторана наводит на мысль, что полотно должно быть настоящим, но тот факт, что оно висит здесь, а не в каком-нибудь музее или усадьбе с артефактами, кажется просто абсурдным.       Гермиона чувствует прилив неподдельной зависти к владельцу ресторана. Кем бы он ни был, он должен быть невероятно богат, чтобы приобрести все эти бесценные полотна и вывесить их в случайном ресторане. Или, возможно, не в таком уж и случайной — она никогда не была в этой части Лондона и не могла знать наверняка. Тем не менее, быть окруженной искусством такого уровня кажется ей мечтой, которую, она уверена, смогла бы осуществить, если бы когда-нибудь нашла достаточно подходящее оправдание, чтобы потратить на это деньги. Она хмурится, наклоняясь ближе к картине. У нее возникает желание подковырнуть ногтем масляную краску, чтобы узнать, не скрывается ли под ней еще одного слоя, как, по слухам, делал Сальваторе со своими работами.       Она отводит взгляд от картины и смотрит в окно, где открывается вид на проливной дождь и зеленый сад с кустарниками и деревьями. Если очень постараться, Гермиона может представить, что находится где-то далеко, может быть, в Париже или Риме, прогуливается по мощеным дорожкам, заходит в музей или выходит из него.       Целый день, проведенный только наедине с собой, городом и окружающими ее произведениями искусства.       За ее спиной раздаются шаги, и Гермиона, вглядываясь в отражение в окне, спрашивает:       — Амина, как ты думаешь, они настоящие или…       Она резко выдыхает.       Этот выдох скорее похож на вздох.       Она оборачивается.       В дверном проеме стоит Малфой.       Он не смотрит на нее, его взгляд устремлен в пол. Негнущаяся рука поднимается вверх и проводит пальцами по мокрым волосам, грубо откидывая выбивающиеся пряди назад. Он высок, как гранитный столб, и непробиваемо тверд.       Ее сердце бешено колотится, а может, и нет — она не уверена. Но она слышит его — громкий раскат грома в тишине комнаты, каждый удар которого синхронизируется с проливным дождем снаружи.       Она смотрит и смотрит, ошеломленная тем, что он появился перед ней из ниоткуда, словно призрак, которым он стал за это время, и осознание приходит к ней, как медленно опадающие лепестки роз, когда Амина выходит из-за его спины и выкрикивает его имя с радостью, слишком напоминающей о том времени, которое Гермиона пыталась забыть.       Он здесь, чтобы поговорить о Кахиф аль-Нур, потому что он тоже был там, с Гермионой, искал пещеру. Он здесь, потому что это его ресторан и это его картины, и он, вероятно, единственный человек во всей Британии, который настолько богат, чтобы даже подумать об открытии такого ресторана. Он здесь, потому что может, потому что ему не нужно думать о том, что будет, если она тоже окажется здесь.       Гермионе даже в голову не пришло спросить у Амины, придет ли он. Где-то в глубине души она, должно быть, думала, что он откажется, полагая, что ему не захочется больше иметь ничего общего с этой поездкой и их прошлым. Она не желала спрашивать о нем Амину, потому что не хотела слышать о том, как он живет или чем занимался в последнее время, ведь тогда бы Гермиона ушла, ненавидя саму себя за то, что иррационально расстроилась бы из-за того, что Амина узнала об этом первой. Из-за того, что знала о нем больше.       — Я так рада снова тебя видеть, Драко, — говорит Амина, целуя его в щеку. — Прошло слишком много времени, правда?       Она ускользает, отходя к сотруднику ресторана и подошедшим гостям. Рука Малфоя сжимается в кулак, костяшки пальцев белеют от напряжения, и его взгляд, устремленный на Амину, опускается вниз, на секунду, на две, а затем поднимается и встречается с глазами Гермионы.       — Да, — говорит он, не обращаясь ни к кому, кроме нее. — Прошло слишком много времени.       Каждый раз, когда их взгляды встречаются, ей кажется, что это похоже на столкновение.       Гермиона отводит взгляд.       Она быстро моргает, заставляя себя сфокусироваться на картинах, столе, диванах, на Амине, которая подзывает ее, чтобы познакомить с Дианой Коллинг, английской писательницей, проживающей в Амстердаме, и ее ассистенткой.       — Лина и Тони не смогли приехать, — говорит ей Амина. — Лина сейчас со своей дочерью, а Тони в экспедиции в Тасмании. Но Дана обещала подойти на этой неделе и принести готовые фотографии с поездки.       Гермиона кивает и говорит что-то вроде:       — Правда? О, как жаль. Я так надеялась с ними встретиться.       Но каким-то образом ее предательский взгляд вновь скользит к нему, и он стоит все там же — медленно расстегивает мокрый плащ у ворота и передает его одному из официантов. Он снова проводит рукой по волосам — единственной части тела, которая все еще остается мокрой после дождя, — светлые пряди вновь беспомощно спадают вниз, и она видит, как на мгновение его тело напрягается, словно готовясь к тому, чтобы снова встретиться с ней взглядом, но она отворачивает лицо первой.       И тут раздается громкое:       — Белла!       Гермиона издает удивленный вскрик, когда ее обнимают сзади, и невольно смеется — звук кажется странным и пронзительным для ее ушей, и тогда она понимает, что это Тони.       — Сюрприз! — ревет Тони и разворачивает ее к себе, чтобы обнять как следует. Амина смеется из-за того, что Тони хотел подшутить над Гермионой, как над маленьким ребенком, и краем глаза Гермиона замечает Малфоя, стоящего в углу и молча наблюдающего за всем происходящим.       — Я тебя разыграл? — спрашивает Тони, и его улыбка становится шире, слишком знакомой. — Удивлена? Ты ведь не ожидала ничего подобного, правда?       Гермиона качает головой, все еще сбитая с толку происходящим, и честно признается:       — Нет, я не ожидала ничего подобного.       Амина еще раз представляет всех по очереди, и Гермиона следует за ней к диванам, на которых пройдет их интервью.       Гермиона садится между Аминой и Дианой, закидывает ногу на ногу и старается прислушаться к разговору между ними. Она пытается сказать Диане, что является большой поклонницей ее работ и ценит ее честность в написании автобиографий, но единственное, о чем она может думать, — Малфой сидит прямо там, а она здесь, и расстояние между ними кажется больше океана.       Тони говорит:       — Совсем как в старые добрые времена, правда?       Амина соглашается, но уверяет Гермиону и Малфоя, что они не услышат отвратительного пения Тони, и Гермиона может только попытаться выдавить из себя улыбку.       Тони начинает с отчета об экспедиции, своих картах и археологических памятниках, с которыми им довелось столкнуться. Ассистентка Дианы снимает копии с каждой фотографии и записи, а Амина достает дневник Сафии. Каким-то волшебным образом, Гермионе удается начать свой рассказ о записях и заклинаниях. Она роется в своей расшитой бисером сумке и достает стопку книг, которую Малфой купил для нее в том книжном магазине, когда-то давно, и рассказывает Диане о различных связях, которые им удалось установить с их помощью.       Диана говорит, что это невероятно — то, чего она смогла достичь, имея под рукой так мало информации, и Гермиона уверяет ее, что это была не только ее заслуга. Но Малфой позволяет Гермионе самой вести рассказ, встревая, лишь когда Гермиона замирает на секунду, отводя взгляд, и становится ясно, что она ждет, когда он что-нибудь скажет.       Его присутствие создает в помещении относительное пространство. На стене позади него висят три картины. Она сидит на расстоянии одного стула от него. Между ними стоит стол, и если бы они оба протянут через него руки, их ладони могли бы соприкоснуться.       Когда он говорит, она старается не смотреть на него, но это кажется чем-то метафизическим и неподвластным ее контролю.       И потому вместо этого она смотрит на его руки. Наблюдает за тем, как он говорит, делая ими резкие и лаконичные движения, его бледные пальцы двигаются плавно, словно пальцы дирижера, исполняющего песню. Фамильное изумрудное кольцо Малфоев, которое он имеет привычку крутить в руках, паутина зеленых вен под его белой, как бумага, кожей, родинка, расположенная в уголке ладони — там, где запястье соединяется с большим пальцем.       «Его загар тоже исчез», — оцепенело думает она.       Наконец, они добираются до того момента, когда они находят пещеру и понимают, что это был не Кахиф аль-Нур, но оба удобно опускают все произошедшее после — то, как они бегут вместе, как Гермиона отпускает его и они едва не умирают, моменты в больнице, где они продолжали пытаться увидеть друг друга, но их постоянно останавливали. Очевидно, несмотря на эту странную энергетику между ними, они оба подсознательно пришли к выводу, что все, что произошло после, — только их история.       Они вместе рассказывают об их путешествии. Вежливо и официально, и Гермиона делает вид, что это совершенно нормально и нисколько не смущает. Однако временами они перебивают друг друга, и эта неловкость в промежутках, когда они оба замолкают, и неуверенность в том, кто заговорит следующим, становится невыносимой. Она смотрит на него, а он смотрит на нее в ответ, и в этот краткий миг все вопросы, которые она мысленно задавала ему, так явно читаются в его глазах.       — Пожалуйста, — говорит он, и от его голоса у нее по спине пробегают ледяные мурашки. — Продолжай.       В конце концов, Диана оказывается довольна результатом и приходит к выводу, что больше никаких вопросов не осталось. Малфой жестом подзывает официанта и дает понять, чтобы они готовили ужин, после чего следует короткая пауза, в которой Диана приглашает Малфоя на экскурсию по некоторым картинам. Гермиона наблюдает со своего места, как он проводит ее по залу, приближаясь к Аморози.       Диана кивает, выглядя сияющей и увлеченной, когда Малфой объясняет, какие приемы использовал Аморози при написании своих картин, а Гермиона сидит между Аминой и Тони и пытается слушать их воспоминания об экспедиции в Южной Африке, которая закончилась две недели назад.       Тони рассказывает Гермионе о том, как однажды ему пришлось выйти посреди ночи из своей палатки в одном нижнем белье, потому что Амина была слишком напугана, чтобы посмотреть, что за зверь продолжал кричать неподалеку от их лагеря, и, когда Амина начинает громко смеяться, Гермиона делает то же самое.       Диана говорит что-то о значении картины, но Малфой внезапно замолкает и бросает на них взгляд, и Гермиона полностью сосредотачивается на лице Тони.       Когда подают ужин, Гермиона садится рядом с Аминой, думая, что Диана сядет напротив нее, но вместо этого Малфой усаживает ее во главе стола и сам занимает оставшееся место. Она пытается скрестить ноги, но его колено врезается в ее икру, и она ловит момент, когда они оба замирают.       Тепло от этого краткого прикосновения кажется таким мимолетным, что Гермиона уверена, ей показалось, но Малфой не отстраняется.       И поэтому она осторожно убирает ноги, подтягивая их ближе к стулу.       Она переключает внимание на ряд блюд, которые приготовили к столу. На первое подают фриттату из лобстера, изысканные тальолини с белыми трюфелями и роскошное блюдо с тажином из фрикаделек кефта, которое вызывает у Амины ностальгические чувства. Подходит официант и спрашивает, не хочет ли Гермиона икры, и Гермиона вежливо отказывается, думая, что если съест сегодня вечером хоть ложку, то потеряет уверенность и ее стошнит прямо на глазах у присутствующих.       — Ты слишком много всего приготовил, — упрекает Амина Малфоя, принимаясь за кефту. — Не было необходимости в таком роскошном зале и во всем этом экстравагантном наборе блюд. Только ты мог иметь французский ресторан и разработать отдельное меню ради одного вечера. — Она выдерживает эффектную паузу, а затем произносит: — Ты пытаешься нас соблазнить? Скажи мне, Драко, если ты влюблен в меня, и тогда я обещаю, что оставлю все в прошлом.       Уголки его губ приподнимаются, и эта фамильярность заставляет Гермиону вернуться к своей тарелке.       — Мне казалось совершенно очевидным, что я пытался сделать.       Амина закатывает глаза, но улыбается, не в силах сдержаться.       — Я знаю, ты делаешь подобное ради всех прекрасных людей в своей жизни. Но уверена, у тебя есть и другие интересные личности, которых тебе стоит развлечь.       Их бокалы наполняются серебряным пузырящимся шампанским.       — Не знаю, — тихо отвечает он. И тянется за стаканом с водой. — Все, что меня интересует, находится прямо передо мной.       Гермиона пристально смотрит на него.       — Сландже-ва, — говорит он, поднимая свой стакан.       Бокалы звякают друг о друга.       — Сландже-ва.       Разговор начинается заново, и Амина задает Малфою несколько вопросов о картинах и историях, связанных с ними. В его голосе звучит благоговение, когда он рассказывает, что его мать была любительницей искусства и объездила множество стран, чтобы собрать все произведения, которыми наиболее восхищалась. Те, что нравились ей чуть меньше, но тем не менее вызывали в ней интерес, висят в некоторых его ресторанах, галереях и офисах, в то время как самые ценные из них хранятся в Поместье.       Гермиона молча слушает все это. Она изучает то, с какой откровенностью и непринужденностью персонал общается с Малфоем. В этом есть что-то такое, что вызывает ощущение комфортных отношений между ними, которые, как она знает, не складываются с людьми, не знающих его близко. Волшебники и ведьмы обращаются к нему без того привычного страха, который она видела в других, и ей интересно, многие ли из них знали, что он является владельцем ресторана, когда подавали заявление на работу.       Она пытается придумать, что сказать дальше, может быть, какой-нибудь остроумный анекдот, который наводил бы на мысль, что она безразлична к происходящему, но на ум ничего не приходит, пока ее мысли заняты тем, как Малфой общается с остальными. Он беседует с Аминой, отпуская шутки, которые заставляют Диану смеяться, а Гермиона только и может, что слушать и пытаться сдержаться, чтобы не встать и не уйти.       Она не понимает, как ему вообще удается составлять предложения.       Он совсем не такой, как тогда, когда она проходила мимо него в Министерстве. Расслабленный или, возможно, притворяющийся расслабленным. Может быть, он использует окклюменцию, но в его глазах нет щита, который бы указывал на это. Может быть, он просто необыкновенно хорош в исполнении своей роли, а может быть, ему просто безразлично находиться сейчас здесь.       Гермионе все равно. Ей все равно.       Он приглашает Диану в свой замок на юге Франции, где хранится антикварная вещь, принадлежащая какому-то историческому деятелю, о котором когда-то писала Диана.       — Можешь указать точный адрес? — спрашивает Диана, протягивая ему пергамент и перо. — В следующем месяце мне нужно посетить конференцию в Арле, и я бы с удовольствием заглянула к тебе.       Малфой кивает, но тянется в карман за собственным пером, и Гермиона в полном изумлении наблюдает, как вместо него он достает ручку.       Ее ручку. Ту, что она дала ему в Сахрите.       Ее глаза сужаются, когда он записывает адрес размашистым почерком, как человек, который пользуется ею регулярно. Когда Диана спрашивает, как работает эта ручка, он показывает ей небольшую технику, которую она когда-то показывала ему, а затем со смелостью, присущей только Малфою, щелкает ручкой, и на другом конце стержня появляется маленькое лезвие. Диана открывает рот от изумления, а Малфой с таким же безразличием засовывает ее обратно в карман, пожимая плечами.       Гермиона может только разрезать свой лосось на миллионы кусочков.       Амина обращается к Гермионе, когда та становится слишком тихой, и поэтому Гермиона делится некоторой информацией, которую она знает о Сальваторе. Она спрашивает у всех присутствующих, правда ли, что Сальваторе нарисовал совершенно другую картину под той, что изображена на холсте, и Малфой отвечает ей прямо:       — Да, это так.       Гермиона поправляет вилку рядом со своей тарелкой. Она чувствует, как ее кожа горит от жара его взгляда.       — Разве ты не хочешь узнать, что под ней спрятано?       — Хочу, — отвечает он, следя глазами за нервными движениями ее пальцев. — Но тогда та, что находится выше, будет испорчена.       — Может быть, эта картина будет стоить дороже, — предполагает она.       — Или, может быть, уничтожив ту, что находится выше, я поврежу ту, что спрятана снизу. И тогда у меня останутся две ничего не стоящие картины.       — Но что, если это не так? Что, если целью Сальваторе было посмотреть, кто рискнет воспользоваться шансом?       — Иногда лучше не искушать судьбу, Грейнджер.       Пальцы Гермионы сжимаются. Он впервые за весь вечер произнес ее имя.       У нее возникает чувство, словно она закричала в пустоту и услышала в ответ невероятное эхо.       Она убирает руки и прячет их под стол.       Амина спрашивает, когда была написана эта картина, и Гермиона называет ей дату.       — Тысяча девятьсот второй, — тихо поправляет Малфой.       — О, — произносит она наконец, поднимая на него глаза и не понимая, о чем они вообще говорят. — Хорошо.       Но наступившее молчание не похоже на то, что было раньше. Оно мягкое и податливое, как вода в чаше, и, может быть, они снова продолжат смотреть друг на друга, играя в игру, как прежде.       Ожидая увидеть, кто сдастся и проиграет первым.       Притворяясь, что времени не прошло, и они просто повторяют прошлое. Или, возможно, они оба понимают, что прошлое не может повториться, и потому, когда Гермиона смотрит на него в ответ, у нее перехватывает дыхание, и Малфой отводит взгляд первым.       Он прочищает горло и смущенно смотрит в свой бокал. Он не успевает договорить короткую репризу, когда появляется официант и что-то шепчет ему на ухо. Что-то мелькает в глазах Малфоя, и она наблюдает, как его накрывают быстрые вспышки эмоций, которые проходят слишком быстро, чтобы она смогла их понять.       Малфой кивает и произносит:       — Впусти его.       — Все в порядке? — спрашивает Амина, наблюдая, как официант исчезает за дверью.       Малфой ставит свой бокал на стол и несколько секунд молчит. Через мгновение он поднимает пустой взгляд на Амину, а затем переводит его на Гермиону.       — Джон Арчибальд здесь.       Гермиона резко разворачивается на своем стуле, когда дверь снова открывается и в зале появляется Джон. Он раздраженно ворчит что-то о том, что является членом Министерства, обращаясь к не менее недовольному на вид официанту, и Гермиона может лишь наблюдать за всем происходящим с открытым ртом.       — Отличный же у них здесь персонал, — объявляет всем Джон, подходя к столу. — Они что, приехали из какой-то богом забытой страны или совсем ничего не понимают, если не узнают меня?       Гермиона встает и приказывает своим ногам двигаться. Она отводит Джона в сторону и понижает голос.       — Что ты здесь делаешь?       Утром он спросил ее, может ли зайти к ней домой, и Гермиона сказала ему, что сегодня вечером у нее запланирован ужин с Аминой и другими членами экспедиции. Она не сказала ему, где он будет проходит и во сколько.       — Я пришел увидеться с тобой, — отвечает он. — Твоя ассистентка сказала мне, что ты здесь.       Она проводит ладонью по руке, пытаясь избавиться от беспокойства, вызванного тем, что он следил за ней.       — Зачем?       — Ты была такой отстраненной, — говорит он, его взгляд задерживается на чем-то за ее плечом. — Я хотел увидеть тебя и поговорить.       Гермиона следует за его взглядом и видит, как Малфой стоит, вцепившись пальцами в спинку стула. Выражение его лица непроницаемо, но глаза острые и оценивающие ситуацию.       Гермиона поворачивается к Джону, замечает презрение в его глазах, когда он смотрит на Малфоя, и понимает, что именно сейчас происходит.       — Это рабочий ужин, Джон, — шипит она. — Ты не можешь просто прийти, чтобы поговорить. Тебе нужно уйти.       Он странно смотрит на нее, будто само это предложение звучит нелепо, а затем проталкивается мимо нее и проходит к столу. Гермиона делает глубокий вдох и следует за ним, бросая на Амину извиняющийся взгляд.       — Это Джон Арчибальд, — устало говорит Гермиона. — Он мой друг. И он как раз собирался уходить.       — Я был неподалеку, — объясняет Джон, и его губы растягиваются в улыбке, которая, по предположению Гермионы, должна быть очаровательной. — И вспомнил, как Гермиона говорила, что будет ужинать сегодня здесь, так что, надеюсь, вы не возражаете, что я зашел повидаться с ней.       Амина почесывает подбородок и бросает на Малфоя взгляд.       — Вовсе нет. Мы ведь можем попросить принести еще один стул, верно, Драко?       Малфой выглядит так, словно хочет возразить, ожидая согласия Гермионы или ее отказа.       Джон с отвращением смотрит на официанта.       — Честно говоря, не уверен, что местный персонал сможет с этим справиться. Они даже не знают, как полагается встречать члена Министерства.       — Ты как раз собирался уходить, так что ничего страшного. — Гермиона многозначительно смотрит на него, а затем на дверь. Она не знает, насколько очевиднее еще можно просить его уйти. — Я могу встретиться с тобой позже.       — Ну, я уже здесь, — отвечает Джон, не обращая внимания на явную перемену настроения в зале. — Было бы невежливо с моей стороны отрывать тебя от работы, не так ли?       — Драко? — спрашивает Амина, выглядя неуверенной в том, что следует сделать. — Мы ведь справимся?       Малфой, наконец, отводит взгляд от Гермионы, моргая, словно только что вспоминая о себе.       Он проводит языком по ряду зубов, а затем отрывистым тоном говорит Джону:       — Прошу прощения за задержку, с которой вам пришлось столкнуться. — Он делает знак ожидающему в углу официанту, волшебник исчезает, а затем появляется снова с дополнительным стулом. — Уверяю вас, персонал прекрасно осведомлен обо всем и всех. К сожалению, им сказали, что это частное мероприятие, и в целях безопасности моих гостей они не могли никого впускать без моего разрешения. — Малфой протягивает руку, как всегда, в вежливом жесте. — Драко Малфой.       Гермиона смотрит на пространство между ними, удивляясь тому, что это ее жизнь, а Малфой, который выглядит значительно выше Джона, смотрит на Джона сверху вниз, все еще протягивая ему руку. Джон встречается с ним ответным взглядом, и на мгновение между ними возникает пронзительное напряжение, когда они оба смотрят друг другу в глаза.       Затем Джон неохотно пожимает ему руку и говорит Гермионе:       — Не знал, что он владелец ресторана.       — Боюсь, мое присутствие — лишь профессиональный риск. Пожалуйста, — говорит Малфой и указывает на свободное место, — присоединяйтесь к нам. Мы как раз собирались приступать к десерту.       — Не думаю, что мы встречались раньше, — говорит Диана, наклоняясь вперед. — Вы ведь не из этих мест, не так ли?       Гермиона, осознав, что она единственная, кто еще стоит на ногах, наконец занимает свое место. Она чувствует, что Амина пытается поймать ее взгляд, потому одаривает ее улыбкой, которая, как она надеется, выглядит уверенной, и отворачивается, бросая быстрый взгляд на Малфоя.       Его плечи напряжены, спина прямая, и она видит, что он пытается выглядеть невозмутимым, скрывая свое явное недовольство.       — Джон американец, — говорит Малфой.       Диана кивает, будто это все объясняет.       — А.       Джон натянуто улыбается и коротко произносит:       — Что ж, я бы предпочел не быть «американцем» в зале, полном англичан. Но я участвую в предстоящих выборах — возможно, вы знаете меня по фотографиям.       — Я много лет не была дома, так что нет, не знаю. Но ваше имя кажется мне знакомым, — говорит Диана и замолкает. — Вы ведь сын Уильяма Арчибальда, верно?       Джон проводит пальцем по усам и откидывается назад.       — Он мой отец.       — Каково это — быть американцем, участвующим в английской политике? — вежливо спрашивает Амина.       Джон хмурится.       — Полагаю, не сильно отличается от англичан, участвующих в английской политике.       — Ну, вряд ли это так, — заявляет Диана. — У вас, американцев, совершенно другой подход к управлению, не так ли?       Джон берет парящую в воздухе бутылку и наполняет до краев свой бокал. Он заставляет себя улыбнуться.       — Я бы предпочел не быть американцем, если вы не возражаете. Что у нас на десерт?       Официант приносит список десертного меню и спрашивает, какой вкус поссе предпочитает каждый из присутствующих.       — Что бы ты посоветовал? — спрашивает Диана Малфоя, выглядя все такой же невозмутимой, как и прежде.       — Я всегда был неравнодушен к клубнике, — вяло отвечает Малфой. — Но в последнее время отдаю предпочтение апельсинам.       И тут Гермиона впивается в него взглядом. Гнев берет верх над бурлящими в груди эмоциями, и она сжимает в руках вилку. Она чувствует, как в ней закипает ярость, выходящая за рамки обычного раздражения, от того, как легко он переходит от одного настроения к другому. Учтивый хозяин, обаятельный ценитель, дружелюбный собеседник. Она физически ощущает последствия его аристократического воспитания, которое позволяет ему превращаться в того человека, который нужен в конкретной ситуации, и от этого ей хочется кричать.       Но он даже не смотрит на нее, несмотря на ее гнев, направленный в его сторону.       Он впивается взглядом в Джона, обхватывающего рукой спинку стула Гермионы. Ей хочется отодвинуть свой стул подальше от него, чтобы показать Джону, как сильно он ее раздражает, но это не так важно или сильно, как ее гнев, направленный на Малфоя, и потому она ничего не делает и вместо этого изучает лицо Малфоя. Замечает стиснутые зубы, подергивание мускулов на его челюсти, плотно сжатые губы, когда Джон пододвигается ближе.       Теперь она знает, что это лишь видимость. Малфой нацепил маску непринужденности и ведет себя так, словно его совершенно не беспокоит происходящее между ними и вокруг них. Небрежно произносит слова, на которые только она может среагировать, мило улыбается Диане, когда говорит об искусстве, или достает из своего кармана чертову ручку, к которой ей сейчас хочется применить Акцио.       Он знает, что она страдает. Но и он тоже, она это видит.              И ненавидит его за это — потому что, кажется, не может этого скрыть, а он достаточно умен, чтобы делать все это без особых усилий. Это знакомое чувство ненависти, появившееся еще с того времени, когда они были детьми, и она легко поддается ему, позволяя управлять собой.       Словно они вновь оказались в Большом зале — она сидит за гриффиндорским столом, а он в другом конце зала со своими слизеринскими друзьями. Раньше она смотрела на него так же, как сейчас, всякий раз, когда он смеялся или отпускал шутку, почему-то всегда думая, что по поводу нее и ее друзей, даже когда это было просто безобидное подшучивание между ним и другими детьми.       Он выводит ее из себя так, как никто другой, и вот она больше не в Хогвартсе, не в гневе, снова сидит в грузовике, путешествует по Сахаре, бросает на него резкие взгляды в боковое зеркало, взбешенная из-за того, что он сказал что-то на арабском или французском, или на чертовом седьмом языке, который она не может понять, но который знает он. Они сидят у костра поздно ночью, когда все уже легли спать, и он отпускает замечание по поводу ее волос, а она закатывает глаза, недоумевая, почему у него вообще есть какое-то мнение на этот счет, а затем начинает раздражаться, когда он оказывается недовольным из-за того, что она заплела их в косу. Иногда он стоял рядом с Аминой, указывал на растение грубой, дикой формы и спрашивал: «Грейнджер?», и тогда Гермионе хотелось ударить его палочкой по затылку, и это все вызывало в ней гнев, но не сильный, потому что в конце концов она всегда сдерживала улыбку — но сейчас она злится.       Действительно злится.       Она ненавидит его — правда, по-настоящему, ненавидит.       — Тогда апельсиновый! — восхищенно восклицает Тони.       Гермиона поворачивается к официанту.       — Спасибо, я обойдусь без десерта.       Амина спрашивает Джона, как продвигается его предвыборная кампания, поскольку у него больше не о чем спросить, а он явно ждет, что кто-нибудь спросит.       Гермионе хочется, чтобы Малфой перестал на нее пялиться.       — Продуктивно и чрезвычайно резонансно, — отвечает Джон, отправляя в рот кусочек печенья. Его голос вновь становится хриплым. — Полагаю, люди прониклись моим желанием навести порядок в Министерстве. — Он делает паузу, а затем смотрит на Малфоя. — Как ты думаешь, Драко, я ведь могу тебя так называть? — Малфой непонимающе смотрит на него и кивает. — Ты согласен с тем, что я хочу сделать?       — Думаю, люди знают, чего хотят, — спокойно отвечает Малфой. — И если им нужен ты, то кто я такой, чтобы возражать?       — Да, ну, ты бы и не мог ответить по-другому, не так ли? — Джон ухмыляется. — Это трудолюбивые люди, которые чувствуют единомышленников. — Джон указывает бокалом на Малфоя. — Эти руки не видели ни одного рабочего дня за свою жизнь, не так ли?       — Джон, — предупреждает Гермиона, бросая на него острый взгляд, который он тут же игнорирует.       Малфой поправляет манжету своего рукава.       — Раньше я никогда не получал жалоб по поводу того, что могут делать мои руки, но я понимаю, к чему ты клонишь.       Амина издает сдавленный звук и пытается скрыть его кашлем, а Гермиона краснеет. Действительно краснеет, как подросток. Она тянется за своим напитком и делает большой глоток, чтобы скрыть румянец на щеках.       Рука, обнимающая Гермиону за спину, медленно поднимается к ее плечу. Джон играет со швом на воротнике ее рубашки. Она проводит влажными руками по бедрам и старается не отстраняться от его прикосновений.       Он говорит Диане и Тони, единственным, кто понятия не имеет, кто он такой:       — Я работаю в Министерстве уже довольно долгое время, с тех пор как вернулся из Нью-Йорка — это было около четырех лет назад. И скажу вам, я был совершенно потрясен тем, что осталось после войны. Разрозненное общество, изо всех сил пытающееся покончить с тиранией правления Волдеморта.       Малфой напрягается, но едва заметно. Этого достаточно, чтобы заметила только Гермиона. У нее возникает непреодолимая желание взять его за руку, сжимающую в пальцах бокал.       — За те три года, пока тебя здесь не было, думаю, Министерство неплохо преуспело в восстановлении страны, — говорит Малфой, и его поведение становится холодным.       Джон играет с кожаным ремешком кулона Гермионы, водя им вверх-вниз по ее коже и, в конце концов, кладя ладонь на ее шею. Гермиона впивается пальцами в край стола, и глаза Малфоя темнеют при виде руки Джона.       — Полагаю, Азкабан информировал своих заключенных обо всех событиях в мире, чтобы вы так думали, — говорит Джон, и его рука превращается в петлю. — Реабилитация — вот как это называется в наши дни.       Тишина оглушает. Воздух становится удушливым.       — Что ты делаешь? — настойчиво шепчет Гермиона, взволнованная тем, как он повернул разговор.       — Твоим отцом ведь был Люциус Малфой, не так ли? — легкомысленно спрашивает Джон. — Один из приспешников Волдеморта?       Бокал Малфоя застывает на полпути к губам.       Температура в помещении резко падает, глаза Малфоя становятся цвета расплавленного серебра, а лицо пугающе неподвижным.       — Вот почему ты можешь устраивать все это. — Джон указывает на множество подносов с десертами и картины на стенах вокруг них. — И вечеринки… вечеринки, о которых все говорят. На все это нужны деньги, которые ты унаследовал, и все же они не совсем твои, не так ли?       — Это лицемерие, Джон, — обвиняет Гермиона, и Малфой переводит на нее взгляд. — Как именно ты попал в Министерство или открыл свой бизнес? Всего лишь небольшая ссуда в семь миллионов галлеонов от твоего отца, чтобы помочь тебе найти свой путь, верно?       — Грейнджер, — тихо произносит Малфой. Его горло дергается.       — Это преувеличение, — уверяет Диану Джон. — Речь шла не о семи миллионах.       Гермиона не обращает внимания на звон в ушах и продолжает:       — Давайте не будем вдаваться в подробности распределения богатства, поскольку никто из нас здесь не в состоянии говорить об этом. Особенно, если это является основой ребяческого соперничества.       — Жизнь — это соревнование, милая, — восклицает Джон. — Я всего лишь говорил о людях этой страны, которые страдали, чтобы выжить, и сравнивал их с теми, кто остался богат, несмотря на то, что эта нация потеряла.       — И, как американец, я полагаю, ты почувствовал необходимость прийти сюда, когда это стало удобно, и присвоить себе заслуги за всю проделанную работу. — Гермиона бросает на Джона раздраженный взгляд и сбрасывает с себя его руку. — Может быть, если бы американцы сочли нужным помочь нам во время войны, когда мы в этом нуждались, тогда не было бы необходимости во всей этой масштабной перестройке.       Амина дотрагивается под столом до колена Гермионы, и Гермиона, протягивает руку, крепко сжимает ее. Она замечает встревоженное выражение лица Тони и растерянный взгляд Дианы, а затем переводит глаза за плечо Малфоя на окно и дождь в саду.       — Ах, Гермиона расстроена, — усмехается Джон, и звук получается неуклюжим и хриплым, рассекающим воздух. — Что мне сделать, чтобы загладить свою вину? — Он поворачивается к Диане. — Как вы думаете, что удовлетворит героиню войны?       Гермиона внутренне содрогается, понимая, к чему все это ведет. Она терпеть не может говорить о войне с людьми, с которыми она не близка, или с теми, кто никогда не сражался бок о бок с ней, поскольку почти всегда все сводилось к тому, что она «героиня войны». Глубину войны нельзя обсуждать в пустых и искусственных разговорах, особенно когда напротив нее сидит Малфой, очевидная и легкая мишень для всеобщей ярости.       — Уверена, у Гермионы Грейнджер есть все, что ей нужно, чтобы быть счастливой, — вежливо говорит Диана. — Она известна своими работами, что еще тут можно сказать?       Гермиона краснеет, ее щеки пылают от смущения. Она беспокойно дергает ногой под столом, раскачивая стул. Она скрещивает лодыжки, но нервное напряжение, кажется, только распространяется все дальше по ноге и остальному телу. Ей нужно встать и пройтись или, по крайней мере, заставить Малфоя снова взглянуть на нее, чтобы она знала, что с ним все в порядке.       — Апельсиновый поссет великолепен, — весело говорит Амина, натянуто улыбаясь. — Мне придется украсть рецепт у твоего шеф-повара, Драко.       Диана поворачивается к Гермионе и спрашивает, как давно она знакома с Малфоем.       Гермиона смотрит на нее, застигнутая врасплох вопросом.       — Мы учились на одном курсе.       — Правда? Вы двое, должно быть, устраивали там настоящую бурю, — говорит Диана. — Держу пари, два блестящих ума, постоянно соревнующихся друг с другом. Я окончила школу на несколько лет раньше, но уверена, профессора, должно быть, из кожи вон лезли, чтобы усмирить вас обоих.       — Знаешь, — говорит Джон Малфою прежде, чем Гермиона успевает отреагировать на замечание Дианы. — Усмирить Гермиону Грейнджер — довольно сложная задача, хотя мне не раз приходилось с ней справляться. Она все время держит тебя в тонусе.       Гермиона пристально смотрит на Джона.       Она не понимает, откуда все это берется — почему он так упорно пытается надавить на Малфоя, хотя раньше ни с кем себя так не вел. В любом случае, необходимость изолировать Малфоя в помещении, полной людей, у которых нет с ним никаких внутренних проблем, несомненно, отталкивает. Но она также не может не задаться вопросом, почему никогда раньше не замечала этой его стороны, или же она была настолько слепа к его поведению все два года, что они были вместе?       Как далеко он зайдет, чтобы добиться успеха за ее счет, и почему она вообще считала это нормальным?       — Гермиона всегда смеялась над моими шутками, — говорит Тони, подмигивая ей. — Или ты делала это только для того, чтобы я почувствовал себя лучше?       — Я думала, ты уже понял, почему женщины смеются, когда ты говоришь, — иронично вставляет Амина. — И это не из-за твоего особого чувства юмора уж точно.       Гермиона пытается сказать что-нибудь беззаботное в ответ, чтобы развеять растущий хаос в пространстве, но внезапно снаружи раздается раскат грома и сверкает молния. Дождь хлещет в окно, как бурлящая река, а затем внезапно прекращается.       Наступает тишина. Предполагаемое перемирие.       Какое-то мгновение Гермиона может прерывисто дышать в тишине.       Но затем Джон произносит, словно движимый врожденным желанием оставить последнее слово за собой:       — Уверен, Драко понимает, что я имею в виду. Учитывая, что у него был шанс, но он не смог ее удовлетворить.       Раздается звон разбитого стекла и резкий, громкий толчок стула назад.       Грудь Гермионы вздымается, когда она встает, не понимая, как вообще смогла подняться. Один из официантов подбегает, чтобы забрать разбитый бокал у Малфоя, но тот отмахивается от него. Крови нет, и он убирает осколки стекла, впиваясь взглядом в стол перед собой.       — Ты в порядке? — спрашивает Диана Малфоя, а Амина поворачивается к Гермионе и тихо зовет ее по имени.       — Извините, — выдыхает Гермиона и быстро разворачивается, чтобы уйти.       Она натыкается на кого-то за дверью и рассыпается в извинениях, помогая поднять с пола упавшее блюдо. Ведьма несколько раз заверяет ее, что все в порядке, и Гермиона снова извиняется, вслепую оборачиваясь по сторонам. Она не уверена, куда идет, — ресторан ей незнаком. Но она продолжает свой путь, двигаясь по коридорам, минуя туалеты и кухню. Ее лицо пылает, а тело дрожит от сильного нервного напряжения.       Она идет, почти бежит, мимо других пустых комнат к заднему выходу. Она толкает дверь и делает глубокий вдох, когда в лицо ударяет прохладный влажный ветер.       Она делает большой, неглубокой вдох, обхватывая колени ладонями. Одна рука тянется к шее, и она зажмуривает глаза, выпрямляясь.       — Дыши, — умоляет она себя и трясет руками, чтобы вернуть им хоть какое-то подобие жизни. Она начинает ходить по кругу. — Дыши, Гермиона.       Дверь открывается и закрывается за ней, а затем…       — Грейнджер.       Гермиона поворачивается к Малфою. Ее легкие разрываются, и она прижимает ладони к груди. В попытке сделать вдох она чувствует себя так, словно глотает оголенную бритву.       — Я не могу… я не могу дышать, — задыхается она.       — Хорошо, — говорит он. — Хорошо.       Его руки медленно поднимаются к ней, ожидая, что она отвернется, но она подходит к нему ближе, и он обнимает ее, сначала нежно, а затем чуть крепче, когда у нее начинают подгибаться колени.       — По очереди, Грейнджер, — шепчет он, и она задыхается, хватая ртом воздух, цепляясь кулаками за рубашку и утыкаясь лбом в его твердую грудь. — Вдохни… Грейнджер, сначала вдохни.       Она кивает и старается, действительно старается. Она вдыхает его запах — мягкий, отдаленный запах теплой ванили, смешанный с ароматом дождя. Но она слишком замерзла, ее тело сотрясает дрожь, зубы стучат так, что каждый вдох застревает у нее в горле, а выдох выходит сдавленным.       — Я не могу, — плачет она. — Я не могу.       Но он все равно говорит:       — Вдохни, Грейнджер. А затем выдохни. Слушай мой голос.       Она поднимает руки, чтобы отстраниться, когда становится слишком невыносимо, и он берет ее лицо в ладони, останавливая, — такие теплые, какими она их всегда знала. Его глаза абсолютны и так ярко-серебристы, что она ослеплена неподдельным беспокойством в них.       — Вдох-выдох, — шепчет он. И она снова прижимается лбом к его груди и слушает.       Его руки обхватывают ее, одна прижимается к пояснице, другая — к плечам. Ладонь касается ее затылка. Каждая клеточка ее тела привязана к нему в попытке удержаться.       Она следит за его вдохами и выдохами, пока наконец не начинает снова дышать и ее легкие больше не подвергаются пыткам.       Глаза Гермионы закрываются, и она прижимается к нему щекой. Она слышит, как маленькие капли дождя падают с крыши ресторана в лужу. Из ресторана доносится отдаленный гул, а под ней — слабое, медленное биение его сердца.       Она слушает и думает, что могла бы остаться здесь навсегда, но потом вспоминает, что происходит, и ее глаза распахиваются.       Он не делает ни малейшего движения, чтобы отойти, и поэтому, когда она приходит в сознание, она отталкивает его все дальше и дальше от себя.       — Не надо, — шепчет она.       Он опускает руки и настороженно смотрит на нее.       — Где ты был? — спрашивает она, не обращая внимания, насколько сокрушительно это звучит.       — Прямо здесь, — тихо отвечает он. — Я прямо здесь.       Она смотрит на него пораженно, не веря в правдивость его слов. Она никогда не смирится с тем, насколько он невероятно реален, стоя перед ней сейчас, когда все это время оставался лишь плодом ее воображения. Его лицо, все резкие линии и углы, волосы, которые она мысленно перебирала в руках, — каждая деталь правдива и реальна, словно она мысленно вызвала его сейчас перед собой.       — Скажи что-нибудь, — говорит он, его взгляд скользит по ее лицу.       Скажи что-нибудь.       Каждое слово, которое она когда-либо хотела сказать ему, проносится у нее в голове…       Скажи мне, почему ты не оглянулся. Скажи мне, почему тебе так легко дается все это?       Тебе нужно быть осторожным. Министерство расследует твое дело. Пожалуйста, будь осторожен.       Ты сказал, что это ты упал, тогда почему все раны у меня?       Ты помнишь, как мы целовались?       Звезды, Драко. Ты помнишь звезды?       …и исчезает, как дым.       И все, что она может сделать, это указать на ресторан и сказать:       — Что бы это ни было, я, очевидно, для тебя шутка.       Он непреклонно качает головой.       — Нет. Никогда.       Она кусает изнутри губу, чтобы сдержать в ней дрожь. Она не сломается перед ним, не сломается. Она в ярости и измотана и напоминает себе: «Ты ненавидишь его, ты ненавидишь его, ты ненавидишь его».       — Я ужасно провожу время, — заявляет она, потому что не знает, что еще сказать такого, в чем не было бы мучительно признаться.       Он хмурится.       — О.       — И я ненавижу твой ресторан.       — Я понимаю.       — Еда отвратительна.       — Я сообщу об этом шеф-повару.       — Нет, не надо, — вздыхает она. — Еда вкусная. На самом деле, она впечатляет, как ни странно. — Она отводит взгляд. В животе у нее образуется пустота. — Лучше бы ты не приходил.       — Я могу уйти, — предлагает он.       Она знает, что он бы ушел, но по его голосу не похоже, что он этого хочет.       И она тоже.       Ее взгляд опускается на свои ладони.       — Сейчас это ничего не изменит. На самом деле, это мне лучше уйти.       — Нет, — тихо говорит он. — Не надо.       — Тебе нужно перестать смотреть на меня.       Он снова качает головой.       — Я не могу.       Она сердито смотрит на него.       — Тебе было весело в Италии?       На его лице отражается замешательство.       — Я… не был в Италии.       Гермиона с вызовом протягивает руку.       — Я хочу вернуть свою ручку. Сейчас же.       — Этого тоже не будет. Ты сама отдала ее мне.       — Ты забрал ее у меня!       — Семантика, — тянет он.       — Да как ты смеешь, — кипит она. — Это моя ручка. Она моя, а ты показывал ее ей так, словно что-то в этом понимаешь…       Малфой издает хриплый смешок, и она замолкает.       Ее глаза превращаются в зловещие щелочки.       — Что? — спрашивает она.       Малфой поводит челюстью, смотрит на нее так, будто раздумывает сказать ли ей правду, но в итоге все равно решается это сделать.       — Я просто нахожу забавным, что у тебя появляется сейчас тысяча причин накричать на меня, но ты ничего не можешь сказать ему в защиту.       Она хмурится, не понимая.       — Я защищала тебя…       — Да плевать мне на себя, — сердито огрызается Малфой. — Я говорю о тебе. Как ты можешь просто позволять ему топтаться по тебе, нести чушь и ничего не говорить в ответ…       — Мне все равно, что он скажет мне, Малфой…       — Конечно. — Он кивает сам себе. — Теперь я Малфой.       — Потому что ты меня бесишь! — раздраженно восклицает она. — И чертовски раздражаешь, и я не могу спокойно сидеть и смотреть, как ты ведешь себя так, словно тебя совершенно не волнует происходящее! Как будто тебе все равно, что…       — Вот что ты думаешь? Что мне все равно? — громко спрашивает Малфой, выглядя неверящим. Его грудь опускается с каждым тяжелым выдохом, вырывающимся из нее. — Думаешь, мне все равно, что ты смеешься над глупыми шутками Тони или что сидишь, улыбаешься и говоришь о том, как ужасна погода, но ты благодарна за дождь и все другие совершенно приемлемые для остальных вещи, и все же ты не можешь сделать то же самое со мной? Ты разговаривала со всеми, но не могла посмотреть на меня и произнести ни одного предложения, и ты думаешь, меня это не беспокоит? — Он прислоняется к кирпичной стене, запрокидывает голову назад и резко выдыхает через нос. Смотрит на нее темными, полуприкрытыми глазами. — Я ненавижу, когда он прикасается к тебе.       Гермиона сглатывает.       — Тогда отвернись.       — Я не переживаю из-за него, — добавляет он, выглядя таким же самоуверенным, высокомерным засранцем, каким она его знала.       Гермиона вздергивает подбородок.       — Может и стоило бы.       — Раньше я этого не понимал, но теперь, когда познакомился с ним, все встало на свои места.       — Правда, — бесстрастно произносит она.       — Он полный идиот и в высшей степени помешанный. Он полезен не больше дохлого бродяги, и именно поэтому люди, вероятно, терпят его. — Но затем что-то колеблется в нем, и она видит нерешительность в его глазах, словно он, возможно, не хочет слышать ответ на свой следующий вопрос, но все равно должен знать. — Почему он?       Тот же вопрос, который он однажды задал ей на кухне в Сахрите. Он спросил ее, что нужно сделать, чтобы заполучить Золотую девочку, и она заверила его, что ему не нужно этого знать.       Ситуация, возможно, разительно изменилась, но она будто снова с ним там — сидит на кухонном столе, а он расслабленно наблюдает за ней.       — Я была нужна ему, — отвечает она сейчас и тут же съеживается от жалости этого заявления. Она не может понять, звучит ли этот ответ хуже, чем тот, который она дала ему тогда.       — Кажется, ты нужна всем, — возражает Малфой стальным голосом.       — Тебе — нет.       Он ничего не отвечает на это.       — Я не… я не понимаю, — говорит Гермиона, наконец-то признаваясь в том, что больше всего ее волнует. Она подходит к нему, смущенно и обиженно откидывая пряди с лица. — Мы всего раз поссорились, и ты закончил? Все, что мы когда-либо делали, — это ссорились друг с другом, и тогда тебя все устраивало. В тот день, когда мы приехали в отель, я пыталась поговорить с тобой, искала тебя, но ты ушел. И я не видела тебя до того дня в Министерстве и… — Ее голос срывается, слезы грозят хлынуть, но она сдерживает их. — …и я посмотрела на тебя. Я собиралась остановиться ради тебя, а ты… ты даже не взглянул на меня.       Когда он по-прежнему ничего не произносит и его лицо остается непроницаемым, ее голос становится тихим, и она всматривается в его лицо. Им нужно, наконец, вытащить это наружу, открыть, как ящик Пандоры, чтобы он мог услышать все это и она перестала быть одинока с этими словами в своей голове.       — Ты когда-нибудь думал о той ночи? О том месяце? Потому что я пыталась забыть это и не смогла. Я пыталась забыть тебя и не смогла. Каждый день я думаю о днях, проведенных под солнцем, и ночах, прожитых со всеми. И как свободно было находиться там, и я не могу не вспоминать все это…       — Я помню тебя, — говорит он. — И я думаю о тебе — всегда и без повода.       Гермиона моргает, застигнутая врасплох.       — Что?       — Ты, — говорит он. — Всегда ты.       Что-то теплое сжимается в ее груди.       — Ты… ты говоришь это, потому что он здесь. Из-за Джона.       — Я говорю это, потому что это единственная правда. — В его голосе звучит разочарование, но затем он опускает голову, смиряясь с собственным признанием. — Я думаю только о тебе. И все это время я ненавидел это и был чертовски зол — боги, как же я хотел перестать думать о тебе. Потому что я не мог дышать. Каждый раз я не мог дышать, словно мое тело забывало, как это делать. — Он поднимает глаза, его взгляд тверд. — А затем я увидел тебя сегодня, стоящей перед этой картиной, и все это вернулось ко мне, будто я наконец вспомнил.       — Ты ушел, — выдыхает она.       — И ты отпустила меня, — бормочет он.       — И что, твое избегание меня было наказанием за это? Я пришла за тобой, я пыталась объясниться, потому что думала… — У нее перехватывает дыхание. — Думала, ты этого хочешь.       — Я действительно хочу этого. — Твердость в его голосе удивляет ее. — Но это никогда не было в нашей власти, Грейнджер. Они всегда будут рядом, и я подумал, что тебе нужно понять, как… с ними справиться.       Она знает, о ком он говорит, и, хотя он прав, она не хочет, чтобы это было правдой.       — Я могу разобраться с этим. Они просто…       — Что они сказали о «Пророке»? О статье? — с горечью спрашивает Малфой, выражение его лица усталое. — Потому что ни один человек не осмелился спросить меня об этом, но что они сказали тебе?       Гермиона колеблется, и это ее ответ.       — Я знаю, Грейнджер, — говорит он. На его губах появляется легкая улыбка грусти. — Знаю, чем все это кончится, и поэтому я решил, что нам нужно время, чтобы понять.       — И что же ты понял? — спрашивает она, и ее сердце сжимается от страха перед тем, что он может сказать.       — Что этого никогда не будет достаточно, — легко отвечает он. Словно задавал себе этот вопрос множество раз, и каждый раз ответ был мгновенным и неоспоримым, будто по-другому и быть не могло. — И никакое количество времени ничего не изменит. — Он качает головой, издавая короткий, невеселый смех. — Я пытался написать тебе, знаешь. Каждый день я пытался написать тебе письмо, но так и не смог его закончить.       Гермиона изумленно смотрит на него, когда он поднимает на нее глаза, и на его лице отражается боль.       — Потому что я не хотел втягивать тебя в то, в чем ты сама была не уверена. Все это время… ты тоже ничего не писала, и поэтому я пытался придумать, как сделать это правильно, потому что я не знаю, как не торопиться. Я не могу слушать, как ты говоришь, что тебя поразило проклятие, и не пытаться спасти тебя или сжечь этот чертов город дотла, потому что никто не попытался помочь тебе. Я просто не знаю, как все это собрать по крупицам, ведь в тот день в отеле ты попросила меня об этом.       — Почему ты ничего не сказал тогда в Министерстве? И даже не посмотрел в мою сторону?       — Потому что, если бы я это сделал, Грейнджер, Министерства сейчас не существовало. — Гермиона смотрит на него широко раскрытыми глазами, теряя дар речи. Он преодолевает разделяющее их расстояние и наклоняет голову, чтобы встретиться с ней взглядом, и она может увидеть в его глазах обещанное разрушение. — Я не мог смотреть на тебя в Министерстве, не мог ничего сказать, хоть и знал, что с тобой тогда происходило. Как ты стояла там, в ужасе, рядом с ним, незримо умоляя кого-нибудь о помощи. Потому что, если бы я посмотрел на тебя, когда ты шла мне навстречу, я бы сорвался, и как ты думаешь, что бы тогда произошло? Как ты думаешь, чем бы все это закончилось?       — Я не знала, — ошеломленно произносит она. Его слова словно вырезали и запечатали пустоту в ее груди. — Я думала, тебе все равно.       Его голос понижается, а глаза темнеют, когда он пристально смотрит на нее.       — Если бы ты сказала что-нибудь, что угодно, я бы знал. И если бы ты позвала меня, я бы пришел.       Расстояние между ними незаметно сокращается. Грудь обоих вздымается и опускается, словно обмен словами отнял у них последние силы, чтобы оставаться спокойными. Их дыхание смешивается и растворяется друг в друге в прохладном, влажном тумане после дождя.       — Позови меня сейчас, Грейнджер, — говорит он, затаив дыхание. — Спроси меня сейчас.       В этот момент Гермиона хочет всего и сразу. Она жадная, изголодавшаяся по невыразимым и невозможным вещам.       Она хочет верить ему и всему, что он говорит, так сильно, что это причиняет боль. Искренность в его голосе, открытость на его лице — она отчаянно хочет, чтобы все это было правдой. Она хочет уйти, уехать куда-нибудь с ним и разобраться во всем этом, рассказать ему все, что она мысленно говорила ему с тех пор, как они расстались. Снова уткнуться лицом в его грудь и дышать, дышать.       То, что все это время он думал о ней, слишком похоже на сон, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он пытался написать ей, как и она ему, помнил ее, как и она помнила его. И вот он стоит здесь и говорит ей, что хочет этого и сделает все, что потребуется, и каждое его слово предназначено только для нее.       Она никогда не знала, никогда не чувствовала, чтобы кто-то хотел ее так, как он.       Боже, думает она, они потратили столько времени, ожидая, когда скажут друг другу хоть что-то, и теперь, когда они это сделали, по какой-то причине она не может заставить себя полностью поверить в это. Может быть, это потому, что она не знает, что реально, а что нет, и у нее слишком много вопросов, оставшихся без ответов, и она ни в чем больше не уверена. Потому что где-то в глубине души она не может заглушить голос Джинни, который убеждал ее переосмыслить то, в чем она когда-то была так уверена.       Ей приходит в голову, что расстояние между ними, возможно, и исчезло, но значение его отсутствия, которое росло в ее сознании, все еще осталось. Тогда он казался таким мучительно недосягаемым, но теперь все значения, которые она придавала ему, включая воспоминания, по-прежнему остаются недостижимыми сейчас.       Расстояние между ними слишком велико, чтобы его можно было преодолеть. Путь к нему забыт.       И поэтому она отступает, даже когда ее тело протестует, даже когда сердце умоляет ее этого не делать. И, возможно, он видит все по ее лицу, потому что протягивает руку и мягко касается пальцами нежного участка ее запястья.       Он хмурится и повторяет:       — Я хочу этого, Грейнджер.       Она наблюдает, как его пальцы осторожно обхватывают ее запястье, а затем поворачивают ее руку к себе. Он хмурится еще сильнее, когда его взгляд скользит по шраму на ее ладони, который она получила той ночью в пабе из-за разбитого стакана. Он зажил, превратился в бледную тонкую линию, но каким-то образом все еще заметен. Он проводит по нему большим пальцем, и Гермиона отдергивает руку — волосы на ее затылке встают дыбом.       — Докажи это, — шепчет она, снова подходя к нему ближе. Она отстраняет голову назад, когда он наклоняется ниже. Он прерывисто выдыхает, и его взгляд опускается к ее губам, затем снова поднимается к глазам и вновь опускается, словно не знает, что испить первым. Морщинка между бровями разглаживается, а губы приоткрываются…       — Гермиона?       Гермиона испуганно отшатывается.       Малфой не двигается ни на дюйм. Он продолжает пристально смотреть на нее, и Гермиона отступает на два шага назад, сталкиваясь с Джоном, заворачивающим за угол ресторана.       — Вот ты где, — восклицает он, проходя мимо кустарника. Его пальто цепляется за колючку, и он отдергивает ткань, морщась, когда та рвется. — Я везде тебя искал.       Малфой закатывает глаза и сухо бормочет:       — Какой хороший пес.       — Они не позволили мне выйти через черный вход — видимо, он только для персонала, — говорит Джон, не обращая внимания на комментарий Малфоя. Его взгляд мечется между ними. — Что ты с ним здесь делаешь?       Малфой едва удостаивает его вторым взглядом, отступая назад, и еще на мгновение задерживает его на Гермионе, а затем снова заходит в ресторан.       Гермиона смотрит, как за ним закрывается дверь, — ее сердце бешено колотится о грудную клетку.       Джон что-то говорит, задает ей вопросы о том, что она делала с Малфоем, жалуется на обслуживание, чрезмерное обилие еды, высокомерную склонность Малфоя выпендриваться, потому что ему больше нечего показать. Гермиона раздраженно говорит ему, что он зашел слишком далеко, что он не может просто следовать за ней по пятам и спрашивать у ее ассистентки, где она находится, и что его появление без предупреждения было неуместным. Она решительно говорит ему, что им нужно побыть наедине друг от друга и какое-то время не встречаться, потому что быть друзьями сейчас для нее слишком тяжело, и она не может выносить сюрприз за сюрпризом.       Джон не слушает и уверяет ее, что это только потому, что она ему небезразлична, потому, что ей нужно быть осторожной с Малфоем, потому, что Малфой — такой-то и такой-то, и все это время при каждом упоминании имени Малфоя Гермиона может думать лишь о его руках на ее лице, о его губах всего в нескольких секундах от ее, и о его голосе, говорящем ей дышать.

***

      Гермионе снится, что она стоит в лодке где-то далеко-далеко на воде, а ее друзья молча наблюдают за ней с берега. Лодка раскачивается, поскрипывая под весом ее тела, и она с непоколебимой уверенностью понимает, что конец близок, но никто не идет ей на помощь.       Она моргает и через мгновение оказывается там, где вода встречается с песчаным берегом; она смотрит на надвигающуюся на нее волну — знает, что они все еще наблюдают за ней, но когда она оглядывается с отчаянной мольбой о помощи, там никого нет.       Она просыпается, дрожа в темноте тихого утра и чувствуя себя одновременно и волной, и растущей гладью воды, но ничего не может с этим поделать, потому что знает — конец близок.

***

      Стоя у окна своего кабинета в Министерстве Гермиона закрывает глаза и позволяет утреннему солнечному свету согревать ее лицо.       «Но откуда ты знаешь? Это же Малфой, как ты могла хоть во что-то поверить?»       И Гермиона мысленно отвечает на вопрос: «Он хочет этого, Джинни. Он сказал, что хочет этого».       В тишине кабинета вопросы Гермионы звучат громко и настойчиво, и это вынуждает ее, в конце концов, сесть и написать письмо Амине. Письмо кажется запутанным и бессмысленным — предложения скачут, а в словах скрывается лихорадочное отчаяние. Она ссылается на многочисленные случаи, когда Амина говорила ей о Малфое, но ее слова, кажется, до сих пор не укладываются в голове, несмотря на то, что они так ярко запечатлелись в ее мозгу. Ее не волнует, что она так откровенно говорит о том, на что намекают ее вопросы, но в конце концов все, кажется, сводится к одному вопросу: «Что ты видела?»       Она немедленно отправляет письмо, и через час ей приходит ответ в виде Амины, которая появляется в ее кабинете с пакетом еды на вынос.       — У тебя такой вид, словно ты объявила голодовку, — отвечает Амина в качестве приветствия. Она роется в пакете, достает дымящиеся упаковки с лапшой и раскладывает их одну за другой. — Ты ведь не захватила ничего с собой на обед, не так ли?       Гермиона качает головой.       Амина сурово смотрит на нее.       — Я так и думала. Поешь, Гермиона.       — Амина… — начинает протестовать Гермиона, ошеломленная такой заботой, но все еще отвлеченная множеством мыслей и вопросов, которые роятся у нее в голове. — Я написала тебе письмо.       — Я знаю, Гермиона. Вот почему я здесь. — Амина вздыхает и достает из своей сумки стопку фотографий, перевязанных бечевкой. — Вчера я встречалась с Даной и Дианой, и мы просмотрели фотографии, чтобы отобрать те, которые включим в книгу Дианы. Я забрала несколько личных фотографий, в основном те, на которых изображена ты, потому что знаю, что тебе бы не хотелось, чтобы их напечатали без твоего разрешения.       Амина просматривает стопку и останавливается на одной фотографии. Она протягивает ее Гермионе.       Гермиона замирает, когда смотрит на нее.       — Ты спросила меня, что я видела, и это оно, — голос Амины становится теплее. — Я видела двух людей, двух детей, которым пришлось слишком быстро повзрослеть, но каким-то образом, найдясь друг в друге, за много миль от дома, они научились пытаться снова.       Фотография в руках Гермионы — та самая, на которой Дана запечатлела ее и Малфоя в тот солнечный день. Она помнит точный момент перед тем, как был сделан этот снимок: Малфой, раздраженный тем, что кто-то хочет его сфотографировать, и Гермиона, стоящая рядом с ним, не обращая внимания на его привычные выходки.       «Обними Гермиону, хорошо, Драко? Так, по крайней мере, не будет казаться, что ты ненавидишь каждую секунду происходящего».       Но именно из-за этой фотографии на глаза Гермионы наворачиваются горячие слезы.       На ней Гермиона улыбается, глядя в камеру и обнимая Малфоя за талию. Улыбка на лице Гермионы такая широкая и светлая, что трудно поверить, что не так давно в ее жизни был момент, когда она могла так улыбаться.       Рядом с ней стоит Малфой. Его голова повернута к Гермионе, а взгляд прикован к ней. Нет другого способа объяснить выражение его лица, кроме как искреннее удивление от того, что он видит.       У нее кружится голова от мысли, что когда-то она была объектом этого пристального взгляда.       Но это так же ясно, как бегущая вода, так же очевидно, как яркое солнце, сияющее высоко в небе. Она поражена тем, что он даже не пытался это скрыть.       — Каждый раз, когда он смотрел на тебя, — шепчет Амина, — это было вот так. Каждый раз, Гермиона. И это ни капли не изменилось.       Гермиона проводит пальцами по мокрым щекам. Ее голос звучит хрипло.       — Могу я оставить их себе?       — Конечно, они твои. — Амина мягко улыбается, а затем спрашивает: — Теперь ты понимаешь, Гермиона? Ты тоже это видишь?       Это странное, знакомое Гермионе ощущение, когда на нее опускается шаткий покров спокойствия. Амина даже не догадывается, что дала ей, но в том, что Гермиона чувствовала и переживала, наконец-то появляется доля правдивости и уверенности, и кажется, в ее сердце что-то приоткрывается.       Гермиону так долго преследовали ее искаженные воспоминания, что она тоже стала призраком. Но теперь ей кажется, что туман наконец рассеялся, и она может перейти по этому мосту на другую сторону, и все потому, что Амина сказала ей:       — Ты знаешь его, и ты знаешь это, потому что я тоже знаю.       Ее взгляд снова опускается на фотографию. Она смотрит в глаза этой версии себя, видит ее беззаботную улыбку, которую она без колебаний дарила, и на Малфоя — на искренность в его лице, которую он без колебаний демонстрировал.       Гермиона кивает.       — Да.

***

      Докажи это.       Она не знала, что именно она хотела, чтобы Малфой сделал или что должен был показать. Но в тот вечер, когда она вернулась домой из Министерства, ее ожидала посылка.       Гермиона смотрит на большую белую коробку без адреса отправителя и уносит ее в спальню. Она медленно разматывает золотую ленту и открывает ее.       Она ахает при виде того, что находится внутри.       Ее руки скользят по шелковистой изумрудно-зеленой ткани, которая на ощупь напоминает ей прохладную воду. Она достает ее из коробки, и у нее отвисает челюсть, когда она понимает, что это платье.       Длинные узкие рукава и высокий вырез, который, несомненно, скроет ее тело до ключиц. Это платье выглядит достаточно скромным, но когда она разворачивает его, у нее вновь перехватывает дыхание. Она видит полностью открытую спину, но поражает ее вовсе не это. Верх платья соединяет нить маленьких изящных бриллиантов, свисающих до самой талии, — что-то вроде длинного ожерелья, но только для спины.       Она никогда не видела платья прекраснее — оно красивое и слишком изысканное для Гермионы.       Она осторожно откладывает его в сторону, думая, что, возможно, посылка предназначалась кому-то другому. Но вместо этого натыкается на конверт с золотой каймой и своим именем на ней.       Внутри находится стандартное приглашение, гласящее:

Вы приглашены

В Поместье Малфоев

В воскресенье, 5 июня

00:00

При входе предъявите приглашение

      А ниже, отдельно от печатного текста, его аккуратным почерком выведено:       Твой ход.