Глава 26

      Конец мая приносит с собой грозу и серые тучи, прощаясь с весной.       Снаружи дождь серебряными монетами падает на покрытую глазурью мощеную дорожку. Из окна виднеется опустевшая улица, пока из магазина на углу не выходят две фигуры. Женщина смеется, когда дождь хлещет ее по раскрасневшимся щекам, и ее руки, в одной из которых она держит букет роз, немедленно поднимаются вверх в попытке прикрыть свои волосы. Мужчина быстро достает желтый зонтик и раскрывает его.       На лице женщины отражается нерешительность, когда он что-то говорит, возможно, приглашая воспользоваться зонтом, и проходит несколько мгновений, пока она принимает решение и, наконец, кивая, шагает под зонт.       Они стоят так близко, что расстояние между ними становится робким и неуверенным; женщина прячет руки в карманы куртки и медленно поднимает взгляд на мужчину. Еще шаг, и их тела соприкасаются — все еще робко, но уже не так осторожно.       Мужчина поднимает руку, зонт слегка закрывает их лица…       — Гермиона Грейнджер.       Гермиона отворачивает голову от окна и смотрит на миниатюрную ведьму, одетую в ярко-желтое платье. Ее губы поджимаются.       — Рита.       Покрытые красными пятнами губы ведьмы кривятся в презрительной улыбке.       — Я так рада тебя видеть, Гермиона. — Она наклоняется и целует воздух рядом со щеками Гермионы, обдавая их сильным ароматом цветочных духов. — Галлеон за твои мысли?       Гермиона старается не показывать, как слегка отстраняется.       — Мне бы не хотелось оказаться на первой полосе.       — Дорогая, — говорит Рита, бросая на Гермиону укоризненный взгляд, — все хотят оказаться на первой полосе.       Гермиона обводит Риту взглядом в попытке найти то злосчастное перо, которое, как она знает, где-то прячется и уже записывает каждое произнесенное сейчас слово.       — Я предпочитаю держать свою личную жизнь в тайне.       Рита наклоняет голову — ее кошачий, оценивающий взгляд скользит по лицу Гермионы сквозь украшенные драгоценными камнями очки.       — И все же, личная жизнь не всегда означает спокойствие. Мне трудно поверить, что твоя жизнь сейчас стоит на месте.       Усталость наваливается на Гермиону, и она принимает непроницаемый вид, понимая, что даже легкое подергивание глаз будет преувеличено и растиражировано уже в завтрашнем «Пророке». Она готовилась к тому, чтобы приятно улыбаться и быть немногословной, но в реальности стоять перед Ритой и притворяться оказывается сложнее, чем она думала.       Каждый, кто хоть недолго работал в Министерстве, знает о высоком положении Уильяма Арчибальда, Министра международного магического сотрудничества, а следовательно и о его сыне Джоне Арчибальде — о том, какое влияние они оказывают на Министерство и связанные с ним учреждения. В зале, полном пяти людей, имеющих право первого и последнего слова в отношении событий, происходящих в Министерстве и освещающихся в крупнейшей и легкодоступной британской газете «Пророк», Уильям Арчибальд неизменно оказывался в центре внимания.       Все это означало, что для Джона будет проведено частное интервью, которое опубликуют на первой полосе воскресного спецвыпуска. И также это означало, что Рита Скитер, которую легко было воодушевить обещаниями пикантных историй и грязной славы, была нанята в качестве интервьюера на тот случай, если ситуация потребует определенных рычагов давления.       Теоретически, у Гермионы не было проблем ни с Ритой, ни с «Пророком».       До войны она была против того, что Гарри и Дамблдор постоянно становились мишенями и подвергались нападкам со стороны газеты, и ее удивляло то, как легко «Пророк» стал распространять пропаганду после проникновения Волдеморта в Министерство. Ее не волновало, как легко и беспрекословно Кафф перешел на другую сторону после победы в войне, но беспокоило, что с годами газета все больше становилась похожа на колонку для сплетен, чем на фактический способ передачи информации. Ей не нравилась позиция «Пророка» в более важных вопросах, затрагивающих магическое общество в целом, и тот факт, что в какой-то момент газета начала кормить читателей скандальными историями, закрывая глаза на их достоверность. Возможно, если бы люди целенаправленно не искали более легкомысленную и быстро усваиваемую информацию, у «Пророка» не появлялось бы мотивации продолжать писать статьи подобного рода.       Однако Гермиона также понимает, что нельзя винить в этом людей, которые просто не хотели, чтобы им постоянно напоминали о мрачной послевоенной реальности. Для тех, кто выжил и теперь просто хотел радоваться неисчерпаемому изобилию этой новой жизни, не существовало конкретного срока.       Когда дело доходило до Риты, казалось, их отношения просто не могли преодолеть ситуацию с анимагией на четвертом курсе — что, в общем-то, было справедливо, но теперь Гермиона видит, что нет предела тому, как далеко может зайти Рита в попытке отомстить ей.       Ей не нравятся столь напряженные отношения с ведьмой, которая просто пытается сохранить свое положение в обществе. Она правда понимает Риту и может признать тот факт, что она, как и Гермиона, как и другие женщины, всего лишь жертва общества, которое любит создавать драму и враждебность ради собственного удовольствия.       Она также подозревает, что единственный способ заставить Риту прекратить писать о ее жизни или называть ее «заносчивой нарушительницей спокойствия с комплексом спасателя» — это каким-то образом подготовить для нее еще более сенсационную и эксклюзивную историю, что практически является невозможным, и потому Гермионе ничего не остается, как просто отказаться от любых попыток наладить с ней отношения.       — Мне нечего тебе сказать, Рита, — говорит Гермиона.       — Гермионе Грейнджер и нечего сказать? О, в это трудно поверить. Но, ладно, мы пока подыграем тебе и притворимся, что ты на самом деле такая обычная, какой хочешь казаться. — Рита небрежно отмахивается от этой мысли. — Сегодня речь пойдет о юном Арчибальде и его блестящем пути к успеху, и, конечно, мы еще к этому вернемся, но сейчас я просто обязана отметить то, как искусно ты рисуешь удивительно приятную картину заботливой и поддерживающей его девушки.       Гермиона вежливо поправляет:       — Мы друзья.       В глазах Риты появляется заговорщическое выражение.       — Все так говорят, — произносит она тихим голосом. — Но неужели ты в самом деле думаешь, что у Джона Арчибальда нет друзей, которых он мог бы пригласить с собой на интервью? Или особого круга девушек, которых можно водить под руку для камер?       — Мы с Джоном просто друзья, Рита, — твердо повторяет она. — Мне жаль, если я не могу дать тебе чего-то более скандального.       — Могу я сказать кое-что? Между нами, девочками? — Рита не дожидается ответа Гермионы, ее голос понижается. — Знаешь, я могу понять, чем тебя так привлек Джон. Есть что-то деревенское и мужественное в нашем личном американце из страны храбрых и свободных, не так ли?       Гермиона просто смотрит на ведьму. Ждет, когда та наконец перейдет к делу.       Глаза Риты вспыхивают.       — Но если вы и в самом деле теперь просто друзья, возможно, твои вкусы немного изменились? Возможно, теперь ты предпочитаешь что-то более темное и непостоянное?       — Я не понимаю, о чем ты говоришь.       — Может, теперь, когда ты повидала мир, твоя палитра цветов изменилась? — бормочет Рита, поднося накрашенный рубиновым лаком ноготь к локону, спадающему у виска Гермионы.       Она встречается с Гермионой взглядом и несколько раз накручивает прядь ее волос на палец, слегка притягивая Гермиону ближе.       — Или, может быть, после всего этого веселья под палящим солнцем ты поняла, что предпочитаешь что-то иное… О, даже не знаю, например, блондинов?       Гермиона замирает.       Скажи, что не отпустишь меня, Грейнджер.       Проходят секунды, и пока Гермиона пытается скрыть свой ошибку, изобразить замешательство или даже скуку, становится слишком поздно.       Уголки губ Риты приподнимаются, в глазах появляется понимающий взгляд. Она ничего больше не говорит, да и в этом нет необходимости, потому что она отпускает Гермиону и отворачивается, широко раскрывая руки для объятий.       — Джон, дорогой! Готов начать?       Полностью парализованная, Гермиона наблюдает за разворачивающейся перед ней картиной. Джон и Рита обнимаются, целуют друг друга в щеки и подходят к стульям, где начнется интервью.       Гермиона облизывает губы и пытается убедить себя, что это слишком типично для Риты — стараться вызвать у нее реакцию, что в правде нет ничего настолько существенного, чтобы даже попробовать манипулировать ею. Но ее сердце бьется, как бешеный барабан, и все, что она может чувствовать, — это его. Она снова отводит взгляд от окна, смотрит на дождь и дорогу, ведущую вниз, но мужчины и женщины уже нет.       Пустая улица и выброшенный на их пути букет.       Она оборачивается, когда одна из ассистенток Риты зовет ее по имени и направляет к стулу, находящемуся вне поля зрения камер для интервью. Гермиона напряженно садится, сжимая на коленях принесенные с собой документы с работы. Она настояла на том, чтобы Джон, если он хочет, чтобы она присутствовала на его интервью, не заставлял ее принимать в нем непосредственного участия, чтобы она могла просто сидеть в стороне и поддерживать его издалека, не произнося при этом ни единого слова. Джон пообещал и, должно быть, предупредил об этом Риту и ее ассистентов перед началом их встречи. Не то чтобы это давало какое-то облегчение, но она сделает все, что в ее силах, чтобы избавиться от дискомфорта, вызванного их сдерживающимся притворством.       — Джон, дорогой, — напевает Рита, скрещивая свои стройные ноги в лодыжках. — Как же я рада тебя видеть — я так счастлива, что ты, наконец, решил почтить нас своим присутствием в «Пророке». Тебе, как я вижу, нравится заставлять своих женщин ждать, не так ли?       — Вот что я скажу тебе, Рита. — Джон улыбается, и его белые зубы сияют в свете камер. — Я жду от нашей встречи только самого лучшего. Кому бы еще я мог дать интервью, как не самой уважаемой и известной писательнице всей Британии?       — Мерлин, теперь я кажусь в твоих глазах старой, — фыркает она. — Но продолжай.       Гермиона отключается.       Она пытается вернуться к разговору, когда Джон начинает рассказывать о своей предвыборной кампании, при этом никогда по-настоящему не затрагивая собственные политические взгляды, которые, как знает Гермиона, не отличаются особой глубиной или хотя бы противоречивостью, чтобы привлекать чей-то интерес, он также не касается конкретных целей, которых надеется достичь и которые, в свою очередь, тоже не представляет из себя ничего радикального. Они углубляются в разговор о Джоне и его отце, их истории в Америке, которую Гермиона уже запомнила наизусть благодаря многочисленным случаям, когда ей приходилось слушать это от него, после чего возвращаются к излишней лести, смысл которой она окончательно теряет.       Со временем разговора Джон преображается. Его голос становится более глубоким, акцент — более резким, слова звучат протяжно, с оттенками грубости. Он откидывается назад, выпячивая грудь и опираясь рукой о спинку стула. Лодыжки скрещиваются, из-за чего он кажется расслабленным, но все еще контролирующим ситуацию. Он выглядит крупнее или, скорее, пытается выглядеть доминирующим. Он размашисто жестикулирует руками, когда произносит что-то по типу: «На случай, если ты не знала» или «Позволь мне объяснить, я расскажу тебе».       Время от времени он подкручивает кончики усов, которые пытался отращивать в течение последнего месяца, — спонтанное решение, к которому он все чаще приходил в разные периоды своей жизни. Вначале Гермиона не понимала, почему Джон с таким отчаянием стоял каждое утро и вечер перед зеркалом и наносил мазь, специально привезенную из Франции, на измученную под носом кожу. Но потом она познакомилась с его отцом, увидела густые усы над его губами, и все встало на свои места.       Архетип американского героя.       Образ, который она уже слишком хорошо знает, но который стал очевидным только, когда она вернулась домой. Словно с ее глаз сняли пелену, и все, что она видит или слышит теперь, — это неискаженная версия того, что было когда-то. Это тревожит ее и заставляет чувствовать, что ей постоянно нужно быть начеку и переосмысливать все, что ей говорят.       В какой-то момент Джон приносит бутылку с алкоголем из семейного виноградника и винокурни в Калифорнии, и всем раздают напитки. Гермиона вежливо отказывается, когда Джон подает Рите наполненный до краев бокал. Оператор делает пару снимков короткого тоста, на которых Рита хихикает, а Джон заявляет что-то о «новом завтрашнем дне», и интервью продолжается.       Она уже собирается вновь вернуться к работе, когда улавливает обрывок фразы Джона — фразы, которую она прежде от него не слышала.       — Речь идет о том, чтобы вернуть то, что принадлежало нам по праву, вернуть свободу использования магии, независимо от нашего магического статуса. — В каждом его слове сквозит презрение. Джон вытягивает ногу и наклоняется вперед, складывая перед собой кончики пальцев. Рита тоже наклоняется ближе, ее перо яростно что-то строчит. — Неужели мы в самом деле хотим вернуться назад? Разрушить цивилизацию интеллектуалов, которую мы с таким трудом строили последние годы?       Гермиона хмурится, не совсем понимая, кого именно он имеет в виду под словом «мы», учитывая, что Арчибальдов не было здесь, в Британии, ни во время войны, ни после, когда Министерство восстанавливалось с нуля. Она никогда раньше не слышала, чтобы он был так заинтересован в реформировании Министерства, и потому задается вопросом, что именно произошло за месяц ее отсутствия, что заставило его изменить направление своей кампании.       — Это то, чего мы хотим? — настаивает Джон, его темные глаза прикованы к Рите.       Перо замирает на секунду, пока Рита обдумывает или делает вид, что обдумывает его вопрос.       — Нет, мы этого не хотим, — отвечает за нее Джон. — Наука, искусство, литература… наука… и остальное — все это составляет основу наших цивилизаций и когда-то было подвергнуто угрозе со стороны тех, кто хотел захватить власть. Независимость и свобода — это то, из чего состоит наше общество, Рита. Независимость и свобода.       — Как глубокомысленно, — говорит Рита, кивая в знак согласия.       Джон откидывается на спинку стула, довольный ее реакцией. Он снова скрещивает ноги в коленях.       — Знаешь, именно поэтому я и решил в первую очередь баллотироваться. Люди постоянно спрашивают меня, чего я хочу, и все, чего я желаю, все, на что я надеюсь, — это не допустить таких тиранов к власти. Я хочу, чтобы наше Министерство было очищено от тьмы и насилия. Я увидел, как Теодор Нотт бежит, и не смог остановиться, Рита. Что-то нахлынуло на меня, какая-то навязчивая мысль, и все, о чем я мог думать тогда, — нет, только не это. Ты ведь знакома с такими, как он, не так ли?       Рита открывает рот, чтобы ответить, но Джон перебивает ее.       — Семьи заслуживают того, чтобы быть свободными, радоваться и праздновать, жить без страха. Иметь право на свою волшебную палочку для собственной защиты и оружия. Я знаю это, потому что сам являюсь человеком семейным, сыном своего отца, если хотите. Люди, подобные Нотту, с его происхождением и историей, должны держаться подальше от Министерства. Мы не можем допустить, чтобы их убеждения вновь запятнали наше общество — я не допущу этого, Рита. Вот почему мы так нуждаемся в свежем взгляде, в ком-то, кто готов бороться за тебя и за нее… — Джон указывает на ассистентку Риты, которая вздрагивает, когда все оборачиваются на нее. Его глаза бегают по комнате, а затем останавливаются на Гермионе, и она замирает под его пристальным взглядом, который слегка сужается и затем расслабляется.       — Именно поэтому я и привел сегодня Гермиону Грейнджер. Она поддерживает меня, потому что лучше любого другого понимает это. Знает, что значит жить и побеждать прогнившую систему.       — И что именно Гермиона думает обо всем этом? — дружелюбно спрашивает Рита, переводя лукавый взгляд на Гермиону.       Гермиона смотрит на Джона широко раскрытыми и умоляющими глазами. Он обещал, что не будет втягивать ее в это интервью.       — Она сама тебе расскажет, — говорит он и указывает на Гермиону рукой. — Давай, Гермиона. Скажи Рите, что ты думаешь.       — Джон, — выдыхает Гермиона.       Он обещал, что не будет.       Он обещал.       Его челюсть сжимается, но улыбка не покидает лица. Взгляд Джона становится жестким, когда она не двигается с места, и он краем глаза оглядывается на повеселевшее лицо Риты, а затем снова смотрит на нее.       — Гермиона, — огрызается он раздраженно, как если бы разговаривал с непослушным ребенком.       Но когда она по-прежнему не двигается с места, улыбка, наконец, исчезает, и ее сердце замирает, когда на его лице появляется знакомое угрожающее выражение.       — Подойди. Сюда. — Он понижает голос. — Сейчас же.       Щеки и шея Гермионы горят, когда все присутствующие смотрят на него, без сомнения пораженные его резкой переменой в тоне, а затем переводят взгляд на Гермиону, чтобы оценить ее реакцию.       Она смотрит на Риту и ее занесенное над пергаментом перо, на очевидно довольное выражение ее лица, когда она наслаждается унижением Гермионы, и опускает взгляд на свои трясущиеся руки.       Проходят несколько невыносимых секунд, и затем она сдается.       Гермиона в оцепенении встает и идет к месту, куда ассистентка приносит для нее дополнительный стул и ставит его около Джона.       — Так и что же ты можешь сказать, Гермиона, в поддержку Джона? — с нетерпением спрашивает Рита.       Гермиона, все еще с пылающим лицом, неподвижно сидит на стуле и смотрит куда-то вдаль, за спину Риты. На краткий, необдуманный миг ей приходит в голову навязчивая мысль сказать что-нибудь взрывное и колкое, но желание сделать это исчезает так же быстро, как и появляется, утопая в волне разочарования и усталости.       Она говорит бесцветным голосом:       — Я думаю, он сделает то, что должен.       Рита закатывает глаза.       — Избавь нас от дипломатии, Гермиона. Мы все здесь друзья. Давай, расскажи нам все до мельчайших подробностей о Джоне Арчибальде. В конце концов, кто может знать Джона лучше, чем его девушка?       Гермиона пристально смотрит на Риту.       — Мы просто друзья.       — Это еще не решено, — тут же добавляет Джон. Уверенно. — Всегда есть место для большего.       — Нет, ничего не…       — И на этом пальце когда-нибудь засияет кольцо? У нее осталось всего несколько хороших лет, Джон, — с упреком вставляет Рита.       Гермиона впадает в панику, понимая, что ее никто не слушает. Она смотрит на перо, которое нетерпеливо строчит по свитку, и оператора, который делает еще одну общую фотографию.       — На самом деле, мы просто…       — Я никогда не рассказываю о поцелуях, Рита. Если ты понимаешь, о чем я, — говорит Джон, подмигивая. Он кладет руку на спинку стула Гермионы. — Но все мы знаем, каким будет ответ.       — Кто бы смог отказать Арчибальду? — Рита соглашается и обращается к Гермионе: — Разве ты не вернулась недавно из путешествия, в котором искала какую-то пещеру посреди пустыни?       — Месяц назад, да, — отвечает Гермиона, сбитая с толку такой быстрой переменой разговора.       Рита делает глоток напитка, поглядывая на нее поверх своего бокала.       — И как прошла поездка?       — Какое отношение это имеет к Джону?       — Да, какое отношение это имеет ко мне, Рита? — повторяет Джон, недовольный таким поворотом событий.       Рита пожимает плечами.       — Ну, мы говорили о грязной политике и таких людях, как Нотт, и это навело меня на мысль о других волшебниках, которые когда-то поддерживали тиранов и, как ты сказал, хотели помешать нашей свободе и независимости, и я не могла не задаться вопросом, каким Гермиона Грейнджер нашла Драко Малфоя, проведя с ним месяц за границей.       У Гермионы перехватывает дыхание.       Перо перестает писать. Камера перестает щелкать.       Она чувствует, как Джон замирает рядом с ней, сверля ее взглядом. И все, что она может сделать, — это смотреть и смотреть на Риту, как ошарашенная кукла, рот которой открывается и закрывается сам по себе.       Она ошеломлена тем, что Рита каким-то образом знает — конечно, она знает. Ошеломлена тем, что не предвидела и даже не подготовилась к единственному возмездию, которое Рита так предсказуемо решила обрушить на нее.       Но, прежде всего, она потрясена тем, как давно не слышала имени Драко Малфоя, потому что у нее возникает чувство, словно она смотрит в зеркало Еиналеж, не ожидая увидеть там ни своего отражения, ни желаний, ни заветной мечты, но все равно видит его — прямо у себя за спиной. Живого и настоящего. Напоминающего ей, что она существует, что все это действительно произошло, и это всегда был он.       — Галлеон за твои мысли? — шепчет Рита.       Гермиона сглатывает и…       Вздрагивает. Перед ее лицом вспыхивает камера, мир становится белым, затем черным, а потом на кратчайшую долю секунды вовсе исчезает, и она отшатывается от внезапного вторжения, закрывая глаза руками.       — Он нас не волнует, — говорит Джон, пока Гермиона быстро моргает в попытке сориентироваться.       — Но он волнует Гермиону, — говорит Рита, — а Гермиона волнует тебя, не так ли?       — Мне нечего сказать по этому поводу, — хрипит Гермиона.       — Значит, он был там с тобой, — подтверждает Рита. — Почему ты никогда не говорила об этом? Что такого секретного было в поездке с пресловутым наследником Малфоев, что ты не хочешь, чтобы об этом узнал весь мир?       — У меня никогда не было такого права, — парирует Гермиона. — И я не думаю, что мир должен знать все.       Рита задумчиво хмыкает, выглядя неубежденной, а затем говорит:       — Значит, что-то все-таки произошло между вами двумя? Что-то, что ты должна скрыть от всех нас?       От разочарования руки Гермионы на коленях сжимаются в кулаки, и она изо всех сил старается, чтобы ее голос звучал ровно.       — Нет, я не об этом. Я говорю…       — Может быть, вернемся к обсуждению главного вопроса? — перебивает Джон, в его голосе слышится гнев, который, как знает Гермиона, направлен на нее. Он убирает руку со спинки ее стула и склоняется к ней. — Драко Малфой — воплощение тьмы и насилия, и я не собираюсь портить этот разговор повторным упоминанием о нем.       — Не произошло ничего, что могло бы кого-то волновать, — говорит Гермиона, остро осознавая, что, возможно, делает только хуже, неосознанно намекая на то, что что-то действительно произошло и все должны об этом знать.       — Ущемление наших прав и свобод касается каждого, Гермиона, — говорит Рита.       Гермиона хмурится.       — И я не спорю, Рита. Конечно, я согласна с этим мнением. Я просто говорю, что бы ни произошло между мной и Дра… — Ее желудок болезненно сжимается. Его имя — песня, которую она забыла, и буквы, со временем теряющиеся в памяти, застревают у нее на языке. Она продолжает, не обращая внимания на приподнятую бровь Риты. — Наша с Малфоем профессиональная и академическая поездка никого не касается и, конечно, не имеет никакого отношения к кампании Джона. Мы были коллегами, расследующими дело Кахиф аль-Нур с командой из нескольких человек, и ничего больше.       — Значит, ты поддерживаешь кандидатуру Теодора Нотта в его предвыборной кампании? — спрашивает Рита.       Джон поворачивается к Гермионе, ожидая ее ответа.       — Что? Нет, я вообще не об этом…       — Как ты думаешь, кому-то со столь обширным криминальным прошлым, как у Драко Малфоя, должен разрешаться въезд на международную территорию? — продолжает Рита, отчего-то повышая голос. — Что насчет безопасности людей, которые, сами того не подозревая, жили рядом с Гражданином IX? Невинные люди, оказавшиеся посреди пустыни, которые даже не догадывались, что среди них находится убийца?       Гермиона стискивает зубы и молчит.       Но Рита все равно ловит ее на этом.       — А, так ты знаешь, что он является Гражданином IX.       Гермиона закатывает глаза от ее ликующего тона.       — Уверяю тебя, все было в полном порядке. Из-за него никому не грозила опасность, и, как у любого Гражданина IX, у Малфоя было разрешение Министерства на выезд из страны.       — Боже, — задумчиво произносит Рита, — ты в самом деле знаешь о нем все, не так ли?       — И именно поэтому я говорю, что пришло время очистить Министерство и избавиться от тех, кто считает, что Нотт и Малфой заслуживают того, чтобы быть здесь! — говорит Джон, поворачивая голову ко всем, кто готов слушать.       Рита даже не смотрит на Джона. Ее спокойный, оценивающий взгляд прикован к Гермионе — она ждет, что та что-нибудь скажет, даст отпор и все усугубит, или начнет отрицать, отрицать и отрицать, чтобы придумать что-нибудь еще и выставить Гермиону лгуньей, которой она и является.       Гермиона не может поверить в то, какой дурой она была, думая, что все это сойдет ей с рук, когда у нее изначально не было ни шанса.       Она прикусывает язык, считает до десяти, а затем резко выдыхает.       — Я бы хотела, чтобы все это было не для записи.       Рита одаривает ее милой улыбкой.       — Это не так работает, дорогая.       — Тогда мы закончили, — непринужденно отвечает Гермиона и встает. — Я закончила.       — Мы не закончили! — Джон встает вслед за ней и оборачивается. — Гермиона, сядь.       — Что ж, очень жаль. Полагаю, на этом наше интервью окончено, — вздыхает Рита и подходит к Гермионе, заключая ее в объятия прежде, чем та успевает отстраниться. Ее щека прижимается к ее уху, а белокурые локоны касаются виска Гермионы. — Как всегда, была рада с тобой повидаться, Гермиона.       Гермиона пытается вывернуться, но Рита хватает ее за руку, останавливая. И шепчет на ухо:       — Тебе всегда есть, что сказать, и я никогда не забываю об этом.       Гермиона отстраняется, кипя от злости, когда Рита ухмыляется и, наконец, отпускает ее.       Джон пытается схватить ее за руку, но Гермиона отталкивает его, позволяя окликнуть ее по имени, а затем хватает свои вещи и направляется к выходу — ее лицо пылает от гнева. Ей хочется разбить что-нибудь о землю и смотреть, как оно разлетается на миллион кусочков, — сжечь перо или сломать волшебную палочку Риты.       — Твою мать, Гермиона, — рычит Джон, следуя за ней по пятам, когда Гермиона открывает дверь и выходит в коридор. — Я же сказал тебе подождать, черт возьми!       Генриетта, ассистентка Джона, бежит вслед за ними, ее каблуки эхом раздаются в тишине коридора.       — Джон, мне перенести интервью?       — Я ухожу, Джон, — говорит Гермиона, заходя в лифт, чтобы спуститься на первый этаж. — Я иду домой, и я предпочла бы, чтобы ты не ходил за мной. Тебе нужно вернуться и закончить интервью.       Джон заходит вслед за ней в лифт, Генриетта протискивается сбоку от него. Позолоченная решетчатая дверь закрывается за ними.       Он смотрит на нее, его глаза полны ярости, толстый палец тычет в Гермиону, когда она забивается в угол, прижимая бумаги к груди.       — Ты ничего не говорила о Малфое, Гермиона. Я был совершенно ошеломлен! Ты хоть представляешь, как глупо я, должно быть, выглядел в глазах остальных?       — Я же говорила тебе, что не хочу учавствовать в интервью…       Джон снова наступает на нее, и Гермиона ударяется спиной о стену.       — Ты не можешь просто встать и уйти, когда тебе вздумается, ты это понимаешь? Ты представляешь, как это выглядело со стороны, когда ты ослушалась меня, а я побежал за тобой, как какой-то… гребаный пес? Я не пес, Гермиона. Я не стану ничего делать по твоему приказу — никогда в жизни.       Гермиона переводит взгляд на Генриетту, которая открыто смотрит на нее в ответ, и снова поворачивается к Джону. Ее голос звучит на удивление ровно.       — Тогда оставайся, или это тоже звучит для тебя, как приказ?       Раздается звонок лифта, и Гермиона открывает дверцу, отчаянно пытаясь выбраться наружу…       И останавливается.       К ним приближаются толпы фотографов с поднятыми камерами и вспышками, их имена теряются в хоре воплей и криков. Гермиона съеживается от ослепляющего света и натыкается спиной на Джона. Ее руки вновь тянутся к лицу, чтобы прикрыть его в слабой, последней попытке спрятаться.       — Если бы ты только выслушала меня, — шепчет Джон на ухо Гермионе, — я бы сказал тебе, что произойдет дальше.       Гермиона резко поворачивает к нему голову, потрясенная его предательством. Удивленная тем, что оказалась застигнута врасплох.       Он улыбается своей волчьей ухмылкой, вновь сверкая зубами, и подходит к Гермионе, направляя взгляд на камеры. Гнев, ярость, которые она испытывала раньше, исчезают. Она чувствует его руку на своей пояснице, он толкает ее вперед, не давая ей возможности отступить, и она понимает, как это выглядит со стороны — Джон, блистающий политик, и она, стоящая рядом с ним, как какой-то отполированный аксессуар. Идеальное прикрытие.       — Мистер Арчибальд, чего нам ждать от вашей кампании дальше? — кричит кто-то.       — Сегодня вопросов не будет, — отвечает Генриетта. — Это не пресс-конференция. Только фотографии, пожалуйста.       — Как скоро мы получим объявление о помолвке? — спрашивает другая ведьма.       Гермиона отшатывается от очередной вспышки, опуская лицо вниз и в сторону. Ее сердце гулко стучит в ушах, и она оглядывается в поисках выхода, а затем поднимает глаза к потолку, словно там может появиться дыра и кто-то сбросит для нее спасательную веревку. Трансгрессионные выходы находятся дальше, на другой стороне Атриума, и, хотя мысль о трансгрессии вызывает в ней тошноту, она сделает это, если это позволит ей освободиться. Ей нужно выбраться, выбраться, выбраться.       — Улыбнись в камеру, детка, — говорит Джон уголком рта, и его улыбка, кажется, становится только шире.       Толпа продвигается ближе, и ей кажется, что она стоит в вакууме — дыхание застревает у нее в горле, а голос растворяется на языке.       Она могла бы закричать, и никто бы не услышал ее.       Она могла бы расплакаться, и это ничего бы не изменило.       Каждая вспышка камер заставляет спотыкаться о дрожащий пол, а грохочущие голоса слишком напоминают крики войны. Они находят тебя без защиты, медленно обступая со всех сторон, шаг за шагом, оставляя с одной поднятой палочкой в руке против сотни других. Ты можешь задыхаться, хватать ртом воздух, пытаться удержать палочку в ладони, и все это не будет иметь значения, потому что ты умрешь прямо здесь. Ты умрешь, и это не будет иметь никакого значения — все это, кровь, слезы и боль, просто не будут иметь значения.       Ее грудь тяжело вздымается, когда она пытается вдохнуть, и Гермиона закрывает глаза.              Она входит в стеклянный дом и останавливается в пустом коридоре.       Откуда-то издалека доносится голос:       — Гермиона Грейнджер, что вы можете сказать о Джоне Арчибальде?       Гермиона игнорирует его.       Она идет по коридору, проводя пальцами по прохладным мраморным стенам вокруг себя. Голоса становятся тише, свет перестает ослеплять. Стеснение в груди ослабевает, и она закрывает глаза, позволяя этой волне отрешенности захлестнуть ее с головой. Пульс слегка замедляется…       А затем все прекращается.       Потому что она идет по своему дому, и шум становятся тише; его уже не так трудно выносить, как раньше, но она слышит его — шепот, который разносится по толпе, сначала осторожный, а затем неуклонно ползущий вдоль стеклянных стен, вверх по ее рукам и в щели самого сердца.       Имя, произнесенное со страхом перед Непростительным.       Драко Малфой.       Стеклянный дом рушится, и Гермиона выходит наружу. Она быстро моргает, оглядываясь по сторонам.       Камеры опущены, лица застыли — их широко раскрытые глаза устремлены куда-то вдаль, за ее плечо.       Гермиона следует за их взглядами и делает глубокий выдох, который сдерживала внутри себя весь последний месяц.       Время замедляется до бесконечности, растягиваясь до тех пор, пока не остается ничего, кроме сосредоточенного взгляда на нем. Пока каждый удар ее сердца не начинает биться в унисон с каждым шагом, который он делает навстречу ей.       Малфой, одетый в свой черный тяжелый плащ, идет в сопровождении аврора и крайне раздраженной на вид Пэнси.       Она знает, что это невозможно, но температура значительно понижается, и каждый дюйм ее тела покрывается мурашками. Он пугает ее, когда вот так, хладнокровно и твердо, с острым взглядом, с каждым дюймом своей мраморной кожи, шагает по коридору, глядя прямо перед собой.       Она уже забыла, каково это — снова видеть его, стоящего посреди толпы, а не на фоне пустыни, окруженного песком, деревьями или океаном.       Конечно, если и существует единственный человек в мире, который мог бы заставить замолчать толпу в сотню человек, то это он. Если и есть страх, способный охватить все тела, которые подсознательно и инстинктивно делают шаг навстречу друг другу, несмотря на присутствие аврора, несмотря на то, что они находятся в Министерстве, то это страх перед ним. Если и существует падение, похожее на возвращение домой после долгого отсутствия, то это благодаря ему.       Малфой — это созвездия, превращающиеся в пустоту.       И все же Гермиона чувствует, как ее медленно уводят от фотографов в сторону, к нему, и думает, что, возможно, все дело в гравитации, но с запозданием понимает, что это Джон ведет ее дальше по коридору.       Его лицо тщательно скрыто, ни намека на эмоции, пока он идет в сопровождении аврора, серебристо-стальной взгляд его глаз остр и холоден. Чем ближе она подходит, тем громче становится ее дыхание, достаточно, чтобы все услышали, если бы им было не все равно, и она смотрит на него открыто и беззастенчиво.       Может быть, ей не стоит быть такой очевидной, учитывая все, на чем она настаивала в разговоре с Ритой до этого. Возможно, ей следует перейти на другую сторону от Джона — удалиться из его пространства или, по крайней мере, притвориться, что ей все равно, хотя теперь, когда он здесь, становится невозможным находиться где-то еще.       А потом он оказывается совсем рядом, прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки, и она смотрит на него, думая: «Посмотри на меня, посмотри на меня. Где ты был?»       Она замедляет шаг, поворачивается к нему всем телом, почти произносит вслух его имя, от которого у нее перехватывает дыхание, а он даже не смотрит на нее.       Даже не поворачивает к ней голову.       Ее рука едва касается его бледных пальцев, даже не дотрагивается до нежной кожи, и она чувствует, как кровь в ее теле холодеет, а кости дрожат под натиском всего этого. Это как пройти мимо призрака человека, которого ты когда-то знал, словно два поезда, проезжающие мимо, но никогда не останавливающиеся, и в этот момент       ее сердце       замирает.       Он уходит, а Гермиона оглядывается через плечо, не веря в то, что произошло. Смотрит ему вслед, как это было всегда.       — Гермиона, — раздается голос Джона, он дергает ее за руку, когда замечает, что ее внимание все еще приковано к Малфою, и Гермиона снова поворачивается к выходу, на мгновение встречаясь с прищуренным взглядом Пэнси. Пэнси отворачивается первой, и Гермиона качает головой, отгоняя поток несущихся мыслей.       Каким-то образом она оказывается у себя дома, в своей спальне, проводит трясущимися руками по волосам и принимается расхаживать по комнате. В попытке понять, в какой момент все пошло не так.       Он даже не взглянул на нее.       Она собиралась остановиться. Позвать его, выкрикнуть его имя — она собиралась сделать это, наплевав на всех, кто смотрел.       Но он даже не взглянул на нее.       — Что, черт возьми, это было?       Гермиона подскакивает и резко оборачивается, только сейчас замечая Джона, в ярости смотрящего на нее.       — Что? — бормочет она.       — Я видел, как ты на него смотрела. На Малфоя, — выплевывает Джон сквозь стиснутые зубы. — Ты собиралась остановиться. Из-за него.       Она молчит.       — Ты смотрела на него так, словно между вами что-то было… — Джон выпрямляется. — Рита была права. Во всем.       Все ее тело напрягается.       — Я не хотела участвовать в этом интервью, Джон. Я просила тебя об одной-единственной вещи, но ты даже этого не смог для меня сделать. А затем эти дурацкие камеры — ты же знаешь, как я ненавижу журналистов и толпы. Я говорила тебе, и ты все равно…       — Это гребаная кампания, Гермиона, — огрызается Джон. — Любая пресса — хорошая пресса, и ты это знаешь. Я должен появляться в газетах, должен быть у всех на виду, чтобы они не забыли, кто я, черт возьми, такой. Ты знаешь, как все это важно для меня — я не могу продолжать объяснять тебе это, как какому-то ребенку.       Гермиона прижимает ладони к животу.       — Я доверяла тебе, Джон. Я бы не пришла на интервью, если бы знала, что попаду в засаду!       Он усмехается.       — В засаду? Не выдумывай. Ты знала об интервью, и я говорил тебе, что мне нужна твоя поддержка. Что, по-твоему, это означало?       — Что я буду сидеть в стороне и слушать — вот что это означало для меня.       — Но разве я говорил, что на этом все?       Гермиона качает головой, пытаясь вспомнить их разговор.       — Ты… ты обещал, что не будешь меня впутывать.       — И я этого не делал. Я всего лишь объяснил, почему ты пришла со мной на интервью, и Рита была единственной, кто спросил тебя, что ты обо всем этом думаешь, помнишь? — Он делает небольшой шаг, словно она лань, которая может испугаться и убежать, если он будет двигаться слишком быстро. И она думает, что может. Она может даже покинуть свой дом, если это потребуется. — Ты хотела, чтобы я ответил за тебя? Я полагал, что ты должна сама говорить за себя. Я был неправ?       Гермиона моргает, пытаясь уследить за происходящим и отделить произошедшее в коридоре от того, что было до.       — Ты первый указал на меня. Если бы ты не назвал мое имя, возможно, она вообще не стала бы задавать мне всех этих вопросов.       — Ты уверена в этом? — Его глаза сужаются. — Ты на сто процентов уверена, что она не спросила бы тебя, несмотря на ее странную жажду мести, о которой ты продолжаешь твердить?       Гермиона колеблется в замешательстве, а затем твердо произносит:       — Она напала на меня, и завтра об этом напишут в газетах, вот почему я вообще не хотела приходить на это интервью.       — Что бы между вами не произошло, это не имеет ко мне никакого отношения.       Гермиона в отчаянии вскрикивает.       — Вот именно поэтому! Именно поэтому я не хотела туда приходить, потому что я знала, что она каким-то образом втянет меня во все это. И я надеялась, что ты поймешь меня, что мне не придется объяснять тебе это, как такому же ребенку!       Джон проводит языком по ряду зубов — его терпение на исходе.       — Ничего страшного не произошло, Гермиона.       Но все было именно так.       В тот момент было ужасно переживать все это — Риту, засаду, фотографов, выкрикивание ее имени, словно она была каким-то скотом, который гнали во все стороны, а затем Малфоя.       Который невозмутимо прошел мимо, не обращающая внимания на все происходящее вокруг.       Так что возможно, ничего страшного и не произошло. Возможно, она просто слишком чувствительна ко всему хаотичному, слаба и не в состоянии справиться даже с небольшими изменениями в жизни. Возможно, она слишком остро реагирует на то, чего другие даже не замечают.       Она взрослая, она должна уметь справляться с такими вещами, не стремясь сбежать. Не желая падать к ногам того, кто окажется рядом, чтобы спасти ее.       «Ты драматизируешь», — сказал ей когда-то Джон.       «Ничего страшного не произошло», — говорит она себе сейчас.       Ее руки опускаются, совершенно онемевшие и бесполезные.       — Тебе лучше уйти.       Но в ее словах нет силы, они звучат жалко, и она чувствует себя обманщицей. Самозванкой, притворяющейся больной или сломленной.       Джон тяжело вздыхает. Он оглядывает ее комнату, а затем снова встречается с ней полным жалости взглядом.       — Ты расстроена из-за Драко Малфоя.       Боль в ее сердце невыносима.       Она ничего не говорит. Не вздрагивает, когда ладони Джона скользят вверх по ее рукам и останавливаются на плечах, словно два тяжелых камня.       — Я не знаю, что произошло между вами двумя…       — Я…       — …но это не моя вина, — говорит он. Его руки поднимаются выше и опускаются на ее шею — большие пальцы ласкают ключицы, играя с кожаными нитями кулона. — И ты не обязана ничего рассказывать мне о Малфое или о том, почему собиралась остановиться ради него. Ничего из этого ты не обязана рассказывать, Гермиона, потому что я взрослый человек, когда дело касается таких вещей, хорошо?       Его дыхание пропитано алкоголем, его присутствие удушает. Он накрывает ее, как опускающаяся крышка гроба.       — Я забуду все, что произошло сегодня. Я забуду, что ты мне солгала…       Гермиона пытается отстраниться, но ее ноги упираются в край кровати, и большие руки Джона сжимаются на ее шее, останавливая.       — Я не лгала, Джон.       — Но ты также не сказала мне правды. Ты никому не сказала правду о том, что произошло во время той поездки, или о том, кто был с тобой на протяжении всего этого месяц. Намеренное умалчивание — та же ложь, Гермиона. И ты солгала, не так ли?       Гермиона всматривается в его темные, безжалостные глаза, не понимая, чего он от нее хочет. Кожа на его лице натянута, как пластиковая пленка на стакане, и в приглушенном свете комнаты кажется оранжевой. Он манекен мужчины с тяжелыми руками на ее коже, которые тянут ее вниз.       — Значит, в этом только твоя вина, не так ли? — спрашивает он, кивая ей, как бы призывая ее согласиться.       — Я не знаю, — говорит Гермиона срывающимся голосом.       — Ты устала, — констатирует Джон, а затем смеется, словно не веря собственным ушам. — Боги, я такой грубиян. Конечно же, ты устала. Это был долгий день, а я ругаю тебя вместо того, чтобы утешить. Скажи, что ты устала, Гермиона.       — Я устала, — еле слышно произносит Гермиона. От правды, звучащей в ее словах, ей хочется плакать.       — И тебе больно, — бормочет Джон. — Рита причинила тебе боль, и этот Малфой причинил тебе боль, я знаю, что он это сделал — вижу по твоему лицу. Гермиона, я слишком хорошо тебя знаю. И знаю, что все это для любого было бы тяжело, и сейчас я это понимаю. Понимаю, почему ты так остро реагируешь, ведь они причинили тебе такую боль.       Гермиона кивает — движение едва заметное.       Джон наклоняет голову, касаясь носом ее шеи.       — Я могу все исправить, Гермиона. Позволь мне сделать так, чтобы тебе стало лучше.       У нее внутри все переворачивается, когда его губы касаются ее кожи.       — Нет, Джон…       — Гермиона, все в порядке, — шепчет он, обхватив ее лицо ладонями. — Я сделаю так, чтобы тебе стало лучше, обещаю. Я сделаю так, чтобы вся твоя боль ушла.       Он даже не взглянул на нее, думает она, и это разбивает ей сердце. Она каждый день думала о нем, а он даже не взглянул на нее, когда уходил.       — Тебе было так одиноко, — бормочет Джон, не замечая изменений в теле Гермионы. Она закрывает глаза, и одинокая слезинка скатывается по ее щеке. — Так одиноко с тех пор, как ты вернулась. Никто не спал с тобой по ночам, никто не обнимал, когда тебе хотелось. Позволь мне сделать это, Гермиона, как я делал это всегда.       Мысленно Гермиона качает головой и говорит Джону, что ей хорошо и без него, без Малфоя, без своих друзей, без родителей. Что ей никто не нужен, и ее не волнует, что Малфой не обернулся, не волнует, что он вел себя так, словно ее вообще не существовало, когда она была всего в нескольких дюймах от него.       Мысленно она говорит Джону, что ей больно, да, но быть забытой — это не то, с чем она никогда прежде не сталкивалась. Такое существование относительно и невыносимо лишь первое время, а потом жизнь заканчивается, и бремя всего этого, наконец, исчезает, и тебе лишь нужно продержаться, пока это не произойдет.       Она говорит ему много чего, но в реальности Гермиона не контролирует свое тело. В реальности, она устала, ей больно и одиноко, и что угодно лучше, чем ничего, верно?       Если ей больно, если это ранит, значит, в данный момент она жива, не так ли?       Она лежит на кровати, и усы Джона больно колют ее кожу, но, по крайней мере, она ни о чем больше не думает.       По крайней мере, ей не нужно напоминать себе, что необходимо дышать, или забывать Драко, забывать его призрачную улыбку, его глаза, ее имя на его устах, забывать, что он заставил ее почувствовать однажды, не вспоминать его прикосновения, его поцелуи, выжженные на коже, не думать о том, что они ни с чем не сравнятся, что с другим никогда не будет так же, и что из-за всего этого она обречена на остаток своей жалкой жизни.       Не думай, и ты переживешь это.       Снаружи дождь затихает, чтобы укрыться в темноте ночи. Ветер завывает в кирпичных стенах, сотрясая фундамент таунхауса, и Гермиона молится, чтобы все это обрушилось на нее. Чтобы этому пришел конец, и ей никогда больше не пришлось справляться со этим снова.       Но это не заканчивается, по крайней мере, еще какое-то время, и потому, когда одежда снимается и Гермиона остается неподвижно лежать на матрасе, она снова возвращается в свой стеклянный дом и закрывается.       Гермиона тихо прислушивается, поднимаясь по лестнице, все выше и выше, и заходит в комнату, в которой узнает свою детскую спальню. Она не оглядывается по сторонам, не ограждает пространство и не закрывает комнату, как делает это обычно. Чтобы защитить ее от этой зловещей ночи.       Вместо этого она подходит к окну и выглядывает наружу.       Перед домом растет высокая ива — точная копия той, на которую она любила забираться в детстве.       Она ждет секунду и прислушивается — снова слышит прерывистое дыхание Джона, чувствует, как жжет в глазах от усилий не расплакаться, и как больно впиваются ногти, когда она держится за себя.       Она возвращается в свой стеклянный дом и настраивается на шум далекого океана, на вид гор — смотрит на иву и видит, что там, прислонившись к стволу и прижав одну ладонь к груди, а другую к животу, стоит маленькая девочка с большими карими глазами, которые принадлежат ее отцу, гривой вьющихся волос, которые принадлежат ее матери, и россыпью поблекших веснушек, которые не принадлежат никому, кроме нее самой.       И пока Гермиона наблюдает за этой девочкой сквозь жгучую боль, сквозь разрывающееся сердце, девочка смотрит на нее в ответ.

***

      Утром Гермиона садится на край кровати, смотрит в стену и говорит Джону, что этого никогда не повторится. Он молчит, пока одевается и расчесывает усы перед зеркалом. Тогда она повторяет все снова, ее голос звучит уныло, и добавляет, что после вчерашнего она убедилась, что предпочла бы остаться с ним друзьями и не хочет ничего, что бы выходило за рамки этого. Она ни в чем уже не уверена, но знает, что, возможно, это и мог бы быть он, но прошлая ночь заставила ее понять, что нет — ни за что на свете.       Джон смеется, глядя на нее через зеркало, и говорит:       — Ты ведь сама в это не веришь, не так ли?       Гермиона смотрит на него затуманенными, покрасневшими глазами и повторяет все еще раз. Мы друзья, мы друзья, мы друзья. Если ты хочешь большего, то я не могу тебе этого дать, и, возможно, так даже к лучшему. Я устала, и мне не поможет лишний сон, и никто не сможет помочь. Пожалуйста, поверь мне, я ничего больше не хочу.       — С кем-то другим? — спрашивает он, поправляя галстук на шее и выходя из туалета. Он не выглядит расстроенным из-за того, что произошло прошлой ночью, в отличие от нее, и даже не кажется злым оттого, что она не хочет продолжать.       — Я ничего не хочу, — говорит она, и это звучит неубедительно.       Он кивает, наклоняется, чтобы поцеловать ее в волосы, говорит:       — Это мы еще посмотрим, — и уходит.

***

      В тот день Джинни выигрывает матч по квиддичу, а вечером, после игры, Рон устраивает вечеринку. Гермиона приходит с коробкой шоколадных круассанов и букетом любимых тюльпанов Джинни.       «Ред Шот» переполнен шумными, ликующими голосами людей, которые уже пьяны и просто радуются победе. Красные и золотые ленты срываются с потолка, когда команда Джинни усаживается за стол, чтобы спеть и станцевать что-то ужасное. Какая-то ведьма проносится на метле по пабу, сбивая с ног остальных, и они визжат от смеха, не замечая, как падают на пол. И все же, несмотря на это, когда Гермиона заходит в паб, все взгляды автоматически обращаются к ней.       Гермиона пытается улыбаться незнакомым лицам, смешанным с теми, кого она знает из Хогвартса, и ищет в тесном пространстве своих друзей, стараясь не замечать шепоты, произносящие ее имя, — игнорируя вопросы в глазах окружающих. Она движется вдоль стены паба, переступая через ноги спящего за столом волшебника, и направляется к Луне и Невиллу, склонившимся над столом. Они одаривают ее робкими улыбками и дают понять, что остальные находятся дальше. Луна обнимает ее прежде, чем Гермиона успевает пройти мимо, и говорит что-то, чего Гермиона не улавливает из-за шума.       Рон наливает в свой стакан золотистую жидкость из бутылки, а Гарри прикуривает сигарету, зажатую между губами. Единственная, кто поднимает взгляд, когда она входит в комнату, — это Джинни. Гермиона несколько секунд неловко стоит у входа в подсобку, замечая, что разговор, который они вели до этого, резко прервался с ее появлением.       — Поздравляю, Джинни, — наконец произносит Гермиона, подходя к ней ближе. Джинни натянуто улыбается и обнимает ее в ответ.       — Спасибо, — бормочет она и быстро отстраняется.       Гермиона вручает коробку круассанов и букет цветов.       — Купила твои любимые. Сегодня была большая очередь, но я настояла, чтобы мне дали самую свежую выпечку. Возможно, теперь мне придется искать новую пекарню, но, по крайней мере, я запаслась едой на вечер.       Джинни берет коробку.       — О.              Гермиона выглядывает из-за плеча Джинни и замечает Лиззи.       — Ты ведь Лиззи, не так ли? Кажется, мы раньше не встречались. — Она улыбается и, обойдя Джинни, протягивает ей руку. — Я Гермиона Грейнджер.       — Лиззи Колден. — Лиззи пожимает руку Гермионе и быстро отпускает ее, бросая короткий взгляд на Рона. — Приятно наконец с тобой познакомиться.       Улыбка Гермионы увядает, когда она оглядывает своих друзей, не в силах игнорировать очевидный дискомфорт на их лицах. Они избегают смотреть ей в глаза, и что-то сжимается у нее в груди от явного беспокойства, вызванного ее присутствием.       — Как мы планируем праздновать сегодня? — Она поворачивается к Джинни и берет ее под руку. — С чего ты хочешь начать? Напьемся и съедим все круассаны или сначала съедим все круассаны, а потом напьемся?       — Ты можешь начать с того, что расскажешь нам правду, — сухо произносит Рон сзади. — Или то, что от нее осталось, я полагаю.       Джинни отводит взгляд, а Гермиона делает глубокий вдох и поворачивается к нему лицом.       — Что ты хочешь знать, Рон?       — Бьюсь об заклад, ты думала, что мы ни о чем не узнаем. — Рон отталкивается от стены, его взгляд тверд. — И даже на потрудилась скрыть это получше, не так ли?       Гермиона смотрит на Гарри, который уставился в пол, выпуская изо рта облако дыма.       — Мне нечего было рассказывать, Рон, — говорит она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. Она знала, что это произойдет сегодня вечером, что не было никакого способа предотвратить противостояние, но теперь, оказавшись в центре всего этого, ей становится в десятки раз сложнее.       Она хочет, чтобы Гарри посмотрел на нее.       Рон швыряет в ее грудь газету и проталкивается мимо нее к барной стойке.       — Похоже, тебе действительно нечего сказать, не так ли?       Гермиона берет ужасающую газету, которую избегала читать весь день, и открывает ее, замечая заголовок на первой полосе. Она тут же вздрагивает при виде фотографии, на которой она, бледная и потрясенная, сидит рядом с разъяренным Джоном.

Золотой путь Джона Арчибальда к свободе и независимости и его дорога к чистоте в кабинете Министра!

      Под двумя короткими абзацами о Джоне, которые, как подозревает Гермиона, ему удалось заполучить на первую полосу только благодаря тому, что он подергал за кое-какие ниточки, находится второй заголовок:

Тайная поездка Гермионы Грейнджер за границу с наследником Малфоев!

      Она заставляет себя взглянуть на то, что Рита написала о ней, и тут же складывает газету пополам, не в силах дочитать до конца первого абзаца.       — Это чушь, — умоляюще произносит она. — Ты же знаешь Риту, у нее лишь первая строчка всегда правдива.       — Значит, Малфоя с тобой не было? — спрашивает Джинни с легкой надеждой в голосе.       — Нет, он был, — начинает Гермиона и замолкает, видя, как Гарри вздрагивает.       Она может понять, почему все так расстроены, исходя из одного только заголовка и текста. Как и ожидалось, Рита написала статью, в которой намекала на то, что поездка была тайным свиданием с Малфоем, для удобства вычеркнув всех остальных членов экипажа и поиски Кахиф аль-Нур. Любой, кто прочтет эту статью, решит, что их совместное путешествие было спланировано, что еще больше указывало на то, что они общались друг с другом и до всего этого. Все это ложь и измышления, облаченные в яркие предложения. Трудно было бы не заметить скрытый за всем этим подтекст.       Гермиона заправляет несколько прядей за ухо.       — Слушай, я ничего не говорила о том, что он там был только потому, что это никогда не зависело от меня. Это его история, и я просто пыталась поступить правильно…       — Кому какое дело до того, что правильно, а что нет, когда речь идет о Малфое? — рявкает Рон. — Это чертов Малфой, затащи его в гребаную могилу, если понадобится!       — Рон, — ругается Джинни. Усталость в ее голосе заставляет Гермиону заподозрить, что они уже подробно обсудили ее и статью за ее спиной, и Гермиона старается не зацикливаться на обиде, которую испытывает в этот момент. — Это уже слишком.       — Ты знала, что он будет там с тобой? — спрашивает Рон, игнорируя сестру.       Она поворачивается к Рону.       — Нет, я не знала! Поверь мне, я впервые увидела его в отеле в Марокко и так же была потрясена.       — Его не должно было быть рядом с тобой, — парирует Рон. — Ему вообще не следовало позволять покидать эту чертову страну. Что, черт возьми, не так с Министерством? Почему они вообще решили, что это хорошая идея? А что, если бы он сбежал?       — Он свободный человек, Рон, — говорит Гермиона, даже не успевая остановить себя. — К тому же существуют правила и ограничения, необходимые, чтобы Гражданин IX…       Рон указывает на нее пальцем.       — Не надо, черт возьми, объяснять мне, что это за человек. Не веди себя так, будто знаешь его.       — Может, мне лучше уйти, — тихо говорит Лиззи, вставая и виновато улыбаясь Гермионе.       — Нет, пожалуйста, останься, — умоляет Гермиона. Она делает еще один вдох, напоминая себе, что не стоит слишком драматизировать, остро реагировать или создавать из этого проблему. — Я знаю, все расстроены из-за того, что я ничего не рассказала о поездке, но тогда столько всего произошло: пещера, а затем больница. И с тех пор, как я вернулась, я просто пытаюсь справиться с последствиями…       — Мы расстроены, потому что ты скрыла это от нас, — тихо говорит Джинни. — Почему ты ничего не сказала? Что у тебя там с ним произошло? Потому что ты была такой тихой, такой другой с тех пор, как вернулась.       — Он что-то с тобой сделал?       Гермиона поворачивается к Гарри. Его зеленые глаза изучают ее лицо, и Гермиона не знает, что ответить.       — Он сделал тебе больно? — спрашивает он, и его голос становится холоднее.       Она чувствует, что все смотрят на нее.       — Нет, Гарри. — И поскольку она знает, что ему важно это знать, добавляет: — Я даже не разговаривала с ним с тех пор, как вернулась.       И в этот краткий миг он перестает быть ее другом. Он — главный аврор Министерства, который пытается понять смысл ее слов, разобрать все, чтобы понять, говорит ли она правду. В конце концов, он, должно быть, увидел что-то в ее лице или услышал что-то в ее голосе, потому что, похоже, он собирается дать ей еще один шанс. На этот раз он ей поверит.       — Тогда больше не о чем говорить, — заключает он.       — Какого хрена, Гарри? — Рон рычит, когда Гарри сбрасывает мантию аврора и проводит рукой по лицу. — И это все, что ты собираешься ей сказать? Ты говорил, что вчера он приходил в Министерстве и как хреново, что они позволили ему выйти сухим из воды, а теперь тебе нечего сказать?       — Что случилось? — встревоженно спрашивает Гермиона. — Что он сделал?       — Видишь? — говорит Рон Гарри. — Ей вообще-то должно быть все равно, но ей не все равно!       — Всем не все равно, — парирует Джинни. — Ты ведь выпытал уже все у Гарри, не так ли?       Гермиона не понимает, что происходит. Ей совершенно не нравится тот факт, что они знают о Малфое что-то, чего не знает она.       — Гарри?       Гарри выглядит усталым, когда сминает сигарету.       — В его компании проводится проверка, чтобы выяснить, куда направляются деньги. Это обычная проверка его финансового…       — Как выяснилось, на одной из его вечеринок произошла драка, и почему-то никто из авроров об этом не был уведомлен, — перебивает Рон с отвращением на лице. — Вот почему они начали проверку, потому что чертовым вечеринкам все еще разрешено продолжаться по какой-то гребаной причине.       — Им что-то нужно от него, — медленно произносит Гермиона. — Они разденут его догола, чтобы найти какую-нибудь грязь и снова бросить в Азкабан.       — Так ему и надо, — рычит Рон. — Он должен был оставаться там, но, очевидно, ты с этим не согласна, потому что по твоему лицу видно, что ты лжешь о том, что между вами ничего не было!       — Остановись, Рон, — предупреждает Гарри.       Гермиона сердито смотрит на Рона.       — Почему кто-то должен мириться с несправедливостью где бы она не была? Они обязательно что-нибудь подкинут Малфою просто потому, что могут!       Рон недоверчиво смотрит на остальных.       — Я не могу в это поверить.       — Мне жаль, — говорит Гермиона, обращаясь ко всем.       Щеки Рона вспыхивают от гнева.       — Нет, черт возьми, Гермиона, так не пойдет.       Гарри встает между ней и Роном.       — Она взрослая женщина. Она не знала, что он поедет с ними. Чего еще ты от нее хочешь? Малфой, черт возьми, того не стоит.       — Но…              — Он никто, Рон, — говорит Гарри, понижая голос.       Она видит, как Рон пытается сдержаться, как гнев закипает в нем. Он хочет подраться, сломить ее, чтобы узнать всю правду, но Гарри бросает на него еще один взгляд, и он недоверчиво качает головой, а затем издать разочарованный звук.       — К черту все это, — бормочет он наконец и выходит из подсобки в сопровождении Лиззи, следующей за ним по пятам. В глубине души Гермиона чувствует себя неловко из-за того, что первая встреча с девушкой Рона обернулась унизительным допросом.       Гарри тоже не смотрит на Гермиону, когда уходит, и почему-то от этого становится еще хуже.       — Почему ты ничего не сказала мне, Гермиона? — спрашивает Джинни прежде, чем Гермиона успевает обернуться, чтобы извиниться за испорченный вечер.       — Я не могла, — говорит она, прикусывая губу, чтобы унять в ней дрожь. — Он с самого начала не хотел, чтобы кто-то знал о его поездке. Я не хотела, чтобы все узнали о том, что он пытался сохранить в тайне.       — И тебе это очень помогло, — вздыхает Джинни. — Теперь об этом знает вся страна. — Она снова встречается взглядом с Гермионой. — Значит, он действительно не причинил тебе вреда? Он может быть ужасен с остальными, но с тобой особенно, и…       Гермиона качает головой.       — Он изменился, Джинни. Я знаю, в это трудно поверить, но он уже не тот, что раньше.       — Ты знала его всего месяц, Гермиона.       — Я не говорю, что мы не ссорились. Я не видела его семь лет, конечно, у нас были ссоры. Но это не значит… что между нами не могло ничего измениться. Что мы не могли понять друг друга — найти сходство в том, что произошло.       Джинни смотрит на нее с недоумением.       — Что у тебя может быть общего с Малфоем?       Она хочет сказать — все.       Но единственное, что ей удается выдавить из себя:       — Он потерял свою мать из-за войны. Люциус Малфой вскоре после этого умер в Азкабане. У него не осталось семьи.       Джинни не выглядит убежденной.       — Возможно, все изменилось настолько, что вы смогли прожить месяц, не разорвав друг друга на части. Но откуда ты знаешь, что его убеждения не остались прежними?       Гермиона хмурит брови.       — Из-за его действий. Потому что, когда он разговаривал со мной, его гнев был вызван не его предубеждениями… а тем, какой стала его жизнь, тем, что ему пришлось сделать. Он был зол из-за войны и того, что произошло после.       — Но откуда ты знаешь? — Джинни настаивает. — Это же Малфой, как ты могла хоть во что-то поверить?       Гермиона не знает. Но это неправда, потому что она была там с ним, каждый день и каждую ночь, и то, что она чувствовала и слышала, было настоящим. Это было твердо, как камень, — что-то, что она могла положить в карман и унести с собой, преодолев расстояние, и вернуться домой.       Может быть, сейчас она в замешательстве, но в тот момент она была там, и это произошло.       Она стояла в океане, на песке, под звездами.       Я здесь — это была ее правда.       — Но, думаю, ты тоже изменилась, — обиженно говорит Джинни. — Потому что ты бы никогда не скрыла от меня такого.       Голос Гермионы звучит отстраненно и тихо, ее взгляд устремляется вдаль, когда она погружается в воспоминания:       — Я собиралась отпустить его. И когда я все-таки отпустила, он продолжать тянуть ко мне руку. Мне кажется… мне кажется, я знаю, что это говорит обо мне, но не могу не задаться вопросом, что это говорит о нем.       — Просто забудь обо всем этом, — неуверенно предлагает Джинни, вглядываясь в лицо Гермионы. — Забудь о поездке, забудь о том, что произошло. Теперь ты дома, и здесь твое место. Это твоя настоящая жизнь.       — Это уже не имеет значения, — шепчет Гермиона. — Теперь, когда мы дома, все это не имеет значения. Что бы ни случилось тогда — это ничего не значило. Вчера в Министерстве он даже не взглянул на меня. Словно меня не существовало.       Джинни, похоже, не уверена, как истолковать боль в голосе Гермионы или как именно ей следует утешить ее в том, чего она сама до конца не понимает. И Гермиона не думает, что есть кто-то, кто смог бы сказать ей то, отчего ей стало бы легче. Все это не имеет смысла, и из-за одиночества в этом она чувствует себя выброшенной на произвол судьбы.       — Это Малфой, — наконец произносит Джинни, как будто одно это предложение могло объяснить все. — Раньше он думал, что тебя вообще не должно было существовать, Гермиона.       В пустой комнате взгляд Гермионы падает на полную коробку круассанов и брошенные цветы, и ей остается только гадать, было ли хоть что-то в ее жизни настоящим.       Когда она возвращается в основное помещение паба, атмосфера значительно меняется. Трансформация однородного сознания людей переходит в забвение и пьянство. Освещение становится приглушенным, а тела — ближе; никто не вспоминает о ней и даже не обращает внимание. Она не может найти своих друзей, и, возможно, они намеренно стараются, чтобы их не нашли, и, может быть, ей следует сейчас уйти, но она не может, потому что пытается хоть раз в жизни побыть хорошей подругой, и ей нужно забыть. А может быть, ей нужно вспомнить все это и понять, что это не только в ее голове.       И потому Гермиона делает глоток, а за ним еще один. Музыка становится громче, кровь в ее венах замедляется, и комната начинает покачиваться в такт медленному биению сердца. В какой-то момент она вся покрывается блестками, и из-за металлических разводов ее волосы начинают прилипать к шее.       Это моя настоящая жизнь.       Тщетная и бесполезная. Все, что ей когда-либо понадобится, но ничего из того, чего она действительно хочет.       Она замерзла и вспотела из-за влажности в помещении — она обхватывает себя руками, но движения оказываются слишком медленными из-за алкоголя, плавающего в ее крови, и потому, когда кто-то берет ее за руки и прижимает к стене, она позволяет этому случиться. Не в силах остановить.       — Ты ведь Гермиона Грейнджер, не так ли? — шепчет или кричит мужчина ей на ухо.       Она несколько раз моргает, глядя в голубые глаза незнакомца, которые кажутся ей серыми. «Наверное, так и есть», — хочет сказать она, но ее губы не слушаются, и вместо этого она кивает.       Он спрашивает: «Хочешь узнать секрет?»       «Только если это правда», — отвечает она.       Он наклоняется и прижимается к ее губам. Что-то маленькое и твердое, похожее на конфету, попадает ей в рот, и она думает: «Только не говори Гарри», — и проглатывает это.       Губы незнакомца вновь прижимаются к ее губам, и Гермиона смеется, сама не зная почему. Ее руки становятся легче, ноги быстрее, и все это происходит так быстро, что сонливость окончательно покидает ее. Она щурится от света, желтые и красные огни вспыхивают и гаснут, как желток солнца, поднимающегося над вершинами дюн.       Она поднимает ладонь в направлении ярко-зеленого флуоресцентного света, но кто-то хватает ее за руку и тянет обратно в толпу.       Это не больно, Грейнджер.       Ее конечности больше не принадлежат ей, и она закрывает глаза, позволяя движению окружающих ее тел увлечь ее за собой. Свет превращается в акварель, а тела — в тени. Ее пульс учащается, и сердце наверняка остановится, но она продолжает двигаться, смеясь.       Кто-то вкладывает ей в руки стакан, и она выпивает все, что в нем есть, содрогаясь от кисловатого привкуса жидкости. Но затем кто-то толкает ее сзади, и она натыкается на стол — стакан разбивается в ее руках. Кто-то ругается, и в следующую секунду она оказывается посреди хаоса и криков. Каким-то образом ей удается выбраться из-под движущихся тел, поднимая руки перед собой, словно кровь, скопившаяся в ее ладонях, — подношение богам. Люди расступаются на ее пути, но никто не делает шаг навстречу, и Гермиона спокойно заходит в туалет. Ведьма, выходящая из комнаты, бросает на нее испуганный взгляд и прижимается к стене, пропуская ее внутрь, и Гермиона уверяет ее:       — Это не больно.       Перед зеркалом ее непроницаемая внешность исчезает. Она начинает плакать, сама не зная почему, повторяя вновь и вновь: «Я хочу к маме», — и проводя окровавленными руками по лицу в попытке остановить слезы.       Внезапно открывается дверь, и кто-то говорит:       — Мерлин, что ты с собой сделала, Гермиона?       И Гермиона спрашивает: «Мама?», но когда она качает головой и прищуривается, понимает, что это Джинни, и в этот момент ее сердце разбивается, как никогда прежде.              Гермиона опускает взгляд и видит, что ее рубашка испачкана, из рук все еще сочится кровь и капает на пол, а лицо покрыто слезами и блестками, размазанными кровавыми отпечатками ладоней. Ее зрачки расширены и налиты кровью, и она знает, что выглядит хуже, чем есть на самом деле.       Чья-то рука хватает ее за подбородок и притягивает к себе.       — Что ты приняла?       Это не больно, Грейнджер.       — Это не больно, — ошеломленно повторяет Гермиона.       Но ведь должно же быть больно.       И тогда она сжимает руки в кулаки, и ощущает внезапное жжение, которого раньше не было, — осколок стекла, оставшийся в ладони, глубоко врезается в кожу, разрывая рану все сильнее.       — О, Гермиона, — говорит Джинни.       Моя жизнь, это моя настоящая жизнь.       Наконец-то Гермиона может почувствовать боль, жгучую боль, от которой по руке пробегает электрический ток и возвращает жизнь бьющемуся сердцу. Как соль и лимон, втираемые в рану, снова и снова, собственными руками. Возвращает ее в настоящее, в паб, где ее друзья никогда не поймут ее, а она ребенок с родителями, которые ничего не помнят, — это ее жизнь, но она больше не похожа на ту, за которую она когда-то боролась, и она одинока, так одинока.       Она всепоглощающая, эта боль, и потому Гермиона закрывает глаза и думает: «Наконец-то — что-то настоящее».