Глава 3. Никогда

      Марат так и не уснул в эту ночь: рухнул прямо в одежде на заправленную кровать. Только оставшись наедине с собой, он отчётливо понял, что предотвратил. Даже сейчас при одной лишь мысли о произошедшем внутри зарождался гнев на конченого ублюдка и… щемящая — упрямая, всепоглощающая — нежность к Айгуль.       Если бы с Айгуль… Нет, даже думать об этом невыносимо — виски́ тотчас пронзали сотни, тысячи раскалённых игл, снова и снова, не давая возможности сойти с ума от агонии.       И с каждым таким обрушивающимся на Марата озарением приходило и безграничное облегчение: весь ад, на пороге которого пришлось очутиться Айгуль, — позади. За закрытыми дверями злополучного кафе.       Марат перевернулся на спину. Глухой, раздражённый рык прорезал воздух, и наступила долгая звенящая тишина.       Адидас вернулся к трём часам ночи, шаркающей походкой добрёл до своей кровати, задев угол комода — что-то с шелестом сползло на пол, — и шумно, рухнувшим мешком, упал на матрас. Громко, протяжно выдохнул.       — Вов? Ты как? — Марат резко сел, опустив ноги на пол. В полумраке ночи силуэт Адидаса казался ему безжизненной статуей. — Как всё прошло?       — Нормально, — сухо просипел Адидас и запустил руку в волосы, взъерошивая. — Уладили вопрос.       — Улади…       — Видак их был, — перебил Адидас жёстче. Сел. — Тот мужик им проценты платил. Вы знали об этом, когда видак крали?       Их взгляды пересеклись — холодный, уставший с удивлённым, — и Марат отрицательно качнул головой.       — Мгм, — Адидас потёр переносицу и медленно, сдерживая раздражение, проговорил: — Видеосалон они забрали.       Он опустил глаза в пол, усмехнулся, и что-то смутное, похожее на запоздалое сожаление, зашевелилось у Марата в груди.       — Адидас?..       — По поводу Айгуль твоей, всё нормально — отпустит, как вернётся в кафе. Слово дал, — добавил Адидас после паузы.       Он же не знает! Вспыхнуло озарением — озлобленным, негодующим, — и в груди сдавило мрачной ненавистью.       — Отпустит?! — Марат вскочил на ноги. — Да эти твари её чуть не изнасиловали там! Если бы я вовремя не приехал.       Будто в замедленной съёмке он увидел, как Адидас удивлённо уставился на него, как в глубине его зрачков появилось что-то непримиримое, неверящее.              — Объясни, — сухо скомандовал Адидас.       — Я… не остался с родаками. Поехал в кафе, о котором вы с Турбо говорили… — Марат запнулся, заметив, как Адидас сощурился, как напряглись его желваки. — Она же там была совсем одна! Среди этих… этих… Я ворвался в последний момент, оттащил ублюдка от неё.       Марат заметил, как Адидас метнул быстрый взгляд на его руки — свежая кровь на стёртых костяшках наверняка привлекла внимание, — как посмотрел на скулу, ту самую, по которой черкнула ножка стула.       — Понятно.       И в этом «понятно», произнесённым напряжённым полушёпотом, крылось нечто большее, как и в стиснутых зубах Адидаса, и во внезапно воцарившемся молчании.       Марат шумно выдохнул, так и застыв посередине комнаты, хотя безумно хотелось закричать, растормошить брата, впавшего в неясную прострацию, а затем, наплевав на глубокую ночь, схватить телефон, набрать выученный наизусть номер — ещё раз услышать её.       — Она дома?       — Да, я отвёз её к родителям, — на автомате, нетерпеливо.       — Хорошо, это хорошо, — пробормотал Адидас.       Марат забарабанил пальцами по колену. Пауза — издевательская, начинающая раздражать — всё продолжалась, норовила лопнуть острой вспышкой бессильной злобы.       И когда уже Марат не выдержал, решительно шагнул вперёд, чтобы — чтобы… что? — Адидас негромко проронил:       — Ждём последствий. И… я сам поговорю с пацанами.       Остаток ночи наполнился гнетущим ожиданием: Марат порой проваливался то ли в дрёму, то ли в слишком реалистичный кошмар, и казалось, что утро не наступит никогда. И он не дождётся момента, когда увидит Айгуль и сможет убедиться, что она в порядке, что то, что произошло вечером, ничего не изменило.       Ни в ней… ни между ними.       На уроках её не было. И сколько бы он ни расспрашивал — её одноклассников, учителей, преподавателя по скрипке, — вразумительного ответа не добился. Так и не досидев до конца, Марат сбежал с последних уроков — лёгкие разрывало от нехватки кислорода, наполняло холодом при каждом поверхностном вдохе, и он задыхался от бега, давился колючим, ледяным ветром, стараясь быстрее сократить опостылевшую дистанцию до её дома.       Узкие лестничные пролёты Марат едва заметил, как и бешеный пульс, и удар в плечо от столкновения с кем-то, пропустил мимо ушей и доносящиеся вслед ругательства. Вдавил кнопку звонка. Ужасающе долго вслушивался в тишину по ту сторону двери.       Закипал от неизвестности.       Замок щёлкнул как-то раздражённо, и хотя Марат именно этого и ждал, внутри зашипела неясная тревога.       — Проваливай! — грубый мужской крик донёсся до слуха прежде, чем Марат успел убрать палец со звонка и выставить ногу в приоткрывшуюся дверь.       — Стойте! — сдавленно крикнул Марат и втиснул в узкий проём плечо. — Айгуль? Поговори со мной, пожалуйста!       — Мало тебе вчерашнего? Привёл мою дочь чёрт-те знает во сколько. Что ты сделал с ней, мерзавец?! На ней лица не было! — её отец — вопреки заданным вопросам — надавил на дверь в очередной попытке закрыть, и плечо прострелила вспышка не самой лёгкой боли.       — Айгуль?!       Марат навалился сильнее, мазнул безумным взглядом по перекошенному в гневе лицу её отца, по коридору за его спиной, уходящему вглубь квартиры.       По испуганным глазам и наливающемуся синяку на щеке…       Горло сжало железными тисками.       Айгуль смотрела на него. Её руки, которыми она держалась за ручку двери, ведущей в зал, были напряжены, и Марату в этой напряжённости виделось нечто схожее с опасением. Нелепая ассоциация, пугающая — особенно по отношению к нему. Самым первым — естественным — желанием стало накрыть её руки своими, в немой поддержке погладить их, как бы говоря: «Я здесь. Рядом».       — …Она не хочет с тобой разговаривать! — прогремело практически на ухо — озлобленно и… обескураживающе. — Вон отсюда, иначе вызову милицию!       Боль в плече усилилась, узкая щель уменьшилась, и единственное, что было видно в крохотный проём, — тонкие пальцы, которые на мгновение сжали ручку и исчезли, неуверенно проскользив по тёмному металлу.       Силы как-то разом покинули его, тело налилось невнятной слабостью, и Марат отступил, оказавшись один на один с захлопнувшейся перед лицом дверью.

***

      Не осознавая, куда направляется, Марат бесцельно брёл вдоль дороги. Снег угрюмо скрипел под подошвами ботинок, ноги еле слушались, и каждый шаг давался с трудом, будто тело стремилось обратно — к плотно закрытой двери, за которой осталось его сердце.       Создавалось ощущение, что в какой-то момент жизни всё пошло по наклонной, и у него никак не получалось сбавить скорость, перестроиться, чтобы избежать неминуемого — болезненного, решающего — столкновения. Одно небольшое событие тянуло за собой остальные, вовлекая Марата в хаос из неожиданных последствий, и с любым из них он мог бы смириться, вовремя сгруппироваться, как всегда выкарабкаться.       Но не с Айгуль.       Получив бесценный шанс, он с громким фиаско его просрал — подверг опасности ту, кого обещал защищать. В затылке заскреблась блеклая — безвкусная, опустошающая — досада, и Марат с силой ударил носком ботинка смешанный с грязью снег.       — Марат! Ты чего ещё здесь? Опаздываем! — сзади внезапно окликнули — запыхавшийся, видимо, от длительного бега, голос заставил вздрогнуть, и Марату потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и надеть на лицо маску невозмутимости. Скрыть сковавшее его ледяное оцепенение.       Андрей подбежал к нему — лёгкий кивок, быстрое крепкое рукопожатие — и, не давая времени одуматься, стремительно зашагал дальше. Марат запоздало подстроился под торопливый шаг.       — Сбор уже через пару минут. Пришлось задержаться: за сестрой присмотреть, пока мама отлучилась, — Андрей нёсся вперёд, полы его расстёгнутого пальто развевались на ветру. — А ты откуда? Вроде школа с другой стороны… Айгуль провожал? Всё в порядке?       Марат машинально кивнул, не желая придумывать иной причины, и вдруг спохватился, осознав, что Андрей не мог видеть его — шёл впереди, — и после заминки скрипуче отозвался:       — Да.       На какой из двух вопросов он ответил согласием, не имело значения, — он солгал в обоих случаях.       Сердце глухо — противоречиво, бестолково — ударилось о рёбра, и Марат с мутной обречённостью осознал, что ничего вообще не в порядке.       И знать об этом кому-либо из пацанов не стоит.       Если только Турбо не сказал им, что вместе с чёртовым видаком похитили и Айгуль. Если только домбытовские не придут мстить за ублюдка, которого Марат вырубил.       Путь пролетел в какой-то мутной, апатичной прострации — Марат практически не слушал редкие реплики Андрея, ограничиваясь односложными «ага». И лишь когда до слуха донёсся гул, который образуется, когда десятки людей пытаются перекричать друг друга, Марат напрягся. Настороженно прислушался к долетающим обрывкам фраз. Новость о случившемся клокотала среди толпы действующим вулканом, готовым вылиться в подозрительные — абсолютно неуместные, компрометирующие — вопросы. Турбо стоял в центре, его тёмный, едкий взгляд смотрел в никуда.       Марат сделал короткий вдох, прогоняя через лёгкие отрезвляющий морозный воздух, отыскал глазами русую макушку брата и, стиснув зубы, вошёл на площадку. Пожал пацанам руки. Молча стал позади Турбо.       — …Пояснения бы какие-то надо. Что с видаком в итоге? — начал Турбо, обращаясь к Адидасу, и шум толпы сошёл на нет, словно на магнитофоне резко выкрутили на минимум звук.       — Нет его больше. Домбытовских это бизнес был. Знал ты об этом, когда видак отбирал? А, Турбо?.. Расклад такой: те, кто нас на разговор позвали, всей шоблой пришли и нас там крутили, — жёстко отрезал Адидас и, не давая вставить и слова, добавил: — И видеосалона теперь тоже нет.       Марат заметил — каким-то нечеловеческим, обострённым чувством, — как спина Турбо напряглась, как весь он превратился в натянутую до предела тетиву: тронь — и выстрелит, посеет вокруг зерно тошнотворного, порицающего сомнения.       — А с девчонкой что? — в вопрос Турбо закрались смутные — подозревающие — ноты, задребезжали зловещим недоверием.       В груди острыми когтями царапнул страх за Айгуль, и Марат застыл. Адидас, едва уловимо посмотрев на него, невероятно долгое мгновение медлил с ответом. Наконец в воцарившейся тишине прозвучало твёрдое:       — Ничего. Отпустили.       — Ясно, — Турбо обернулся, между его нахмуренных бровей прорезались морщины, когда он столкнулся глазами с Маратом. — Ладно.

***

      Погоняв всех по площадке добрых три часа и вытряхнув, кажется, из них не только душу, но и вообще желание жить, Адидас наконец дал добро расходиться.       Разогретые мышцы ныли от физических нагрузок, горло саднило от ледяного воздуха, которым Марат успел надышаться, а всё тело превратилось в пульсирующий болью эпицентр.       Но даже физическая усталость никак не помогала выветрить из головы ясные — отчётливые, напоминающие о ней — мысли. Остаток дня Марат провёл в её дворе — наматывал круги по вытоптанной в снегу дорожке, то и дело замирая и буравя напряжённым взглядом её окна, каждый раз в иррациональной надежде дёргался, стоило раздаться скрипу двери в подъезд. Порой не выдерживал и взлетал по ступенькам к её квартире, стремительно сокращая ненавистное расстояние между ним и Айгуль. Стоял перед закрытой дверью — вслушивался в неестественное безмолвие, в нерешительности прикасаясь к мягкой обивке. Когда боль в груди стала чудовищной и кончики пальцев обожгло от невыносимой потребности увидеть Айгуль, Марат вновь нажал на звонок. Несколько глухих ударов сердца он мечтал различить звук её приближающихся шагов, её дыхания. Но вместо этого напряжение взорвалось торопливым шарканьем и злым «Вон!», выплюнутым мужским басом.       И Марат отступил. Сжал кулаки в никчёмной, раздражающей беспомощности.       Она не хотела его видеть.       Терпкая, горькая действительность отдавала скручивающими живот спазмами. Вынуждала панически искать другие способы. Если надо — преследовать, умолять.       Сделать всё возможное, чтобы Айгуль выслушала его.       Ближе к ночи, вернувшись в комнату после бесполезных плутаний по улицам, Марат обратился к Адидасу.       — Можешь позвонить Айгуль? — просьба исказилась накопившимся за день беспокойством. — Её отец тут же бросит трубку, если услышит меня. И, наверное… — Марат помедлил, досада загорчила на языке, — она тоже.       Адидас прямо — целую вечность — всматривался в лицо Марата. Что он там пытался увидеть, даже Марат не мог понять, потому что тот скомканный хаос из неопределённости и болезненной, мучившей его тяги не ослабевал — разрастался, медленно пожирая изнутри.       — Слушай… Марат, — голос споткнулся на имени, будто Адидас медлил, чтобы подобрать слова, чтобы… переубедить? Отказать? Горло сдавило спазмом, и Марат не выдержал, уткнулся лбом в руки. — Я понимаю, ты волнуешься. Но с девчонкой всё хорошо. Видимо, наш образ жизни не для неё. Ты не для неё.       — Просто, — выдавил Марат, слепо буравя пол, — позвони.       Адидас громко вздохнул и, хлопнув себя по коленям, встал. Вышел в коридор, вскоре вернулся с телефоном в руках, прикрыл за собой дверь, аккуратно подсунув шнур в щель между ней и порогом. Устало опустился на кровать и со смирившимся «диктуй номер» взял трубку.       Длинный гудок — и сердце встрепенулось от надежды. Второй — и всё сжалось от всколыхнувшегося нетерпения.       Третий… шестой. Ожидание и тянущаяся за ним неизвестность медленно отравляли. И Марат содрогнулся в беззвучной панике, опустошённо ссутулившись.       Пожалуйста, подними трубку. Пожалуйста, пожалуйста, пож…       Словно в ответ на его мольбу Адидас внезапно выставил указательный палец, а в следующее мгновение из трубки донёсся искажённый помехами едва слышный мужской голос.       — Добрый вечер. Айгуль можно?.. Это комсорг дружины имени Михаила Девятаева. Наша дружина хочет принять её в наши ряды. Да, спасибо, буду признателен. Жду.       На том конце провода раздался тихий треск — видимо, её отец положил трубку на полку, — и Адидас отдал свою Марату.       — Держи и… удачи, — хлопнул Марата по плечу и, шумно кашлянув, вышел из комнаты.       Сил хватило только на то, чтобы крепко вцепиться непослушными пальцами в трубку, сделать два глубоких вдоха и три выдоха и до цветных пятен под веками зажмуриться, полностью обратившись в слух.       Трубка вновь зашелестела помехами, которые оборвались надтреснутым шёпотом, полоснувшим по сердцу невыразимой тоской:       — Алло.       — Айгуль? — поспешно, слишком поспешно, будто секунда промедления могла привести к катастрофе. — Не вешай трубку. Нам надо поговорить. Пожалуйста...       Голос выдавал с потрохами — засипел, сбился на тоскливом «пожалуйста», — и внутри всё окаменело в отчаянном желании уловить согласие.       Послышался тихий выдох и долгожданное:       — Слушаю.       — Ты не была сегодня в школе. И на занятиях по скрипке.       — Мне… — томительная пауза и тихое неубедительное, — нездоровилось.       — Я понимаю, да. Вчера ведь не успело ничего произойти. Ничего непоправимого… Айгуль, — её имя расцвело на губах нежностью, и Марат машинально облизнул их.       — Я боюсь.       — Он больше не тронет тебя, никто из них и близко к тебе не подойдёт. Я не позволю! — наружу выплеснулись все переживания, облекли клокочущее волнение в яростное, чистое обещание. Немую просьбу: — Мне тебя не хватает…       — Я боюсь… быть с тобой. Мне страшно, Марат, — из трубки прозвучал осторожный шёпот — испуганный, извиняющийся. — Быть с тобой опасно. Понимаешь?       Понимал.       До багровых полумесяцев на сжатых ладонях, до спазма в напряжённых мышцах — до свербящей боли под рёбрами. Понимал и не мог отпустить, не мог жить без неё.       Понимал!       И мысленно просил дать шанс, ещё один — который по счёту? — шанс.       — Я приходил… — зачем-то произнёс Марат, чтобы разбавить гнетущую паузу — чтобы ещё на один краткий миг насладиться практически бесшумным дыханием.       Представить, что она рядом, и можно в любой момент обнять, защитить от всего мира.       Но не от себя. От себя защитить не получалось.       — Я знаю.       — Айгуль, — Марат прижал руку к груди — туда, где нестерпимо ныло. — Мы же можем просто увидеться, поговорить? Я приду сейчас!       — Нет! — испуганно. И пока это категоричное «нет» резало по живому, вынуждая задыхаться, Айгуль внезапно пояснила: — Дома отец, у меня не получится выйти.       — Не отталкивай меня, — рука в бессилии сжала твёрдый пластик трубки, слова — быстрые, необдуманные, горчащие на языке страхом потери — полились вопреки доводам разума: — Дай нам шанс. Я уберегу тебя от всего. Сделаю всё, чтобы защитить тебя, Айгуль! Уничтожу любого, кто тронет тебя. Я так скучаю по тебе…       Так сильно скучаю.       — Марат, я…       Время остановилось.       Вместо него — оглушающая тишина на том конце провода и застрявшее в груди дыхание.       — Я тоже скучаю.       И это робкое «я тоже скучаю» исступленной нежностью затопило до краёв, норовя выплеснуться в решительное стремление оказаться с ней — сейчас же, не тратя время на глупые мысли и предрассудки. Кончики пальцев обожгла странная, совершенно несуразная, сбивающая с ног потребность прикоснуться, в привычном жесте переплести их руки — почувствовать мягкое тепло.       — Но не приходи сегодня… — и короткие гудки, ещё долго отбивающие ритм подскочившего пульса.