Глава 5. Навсегда

      Мог ли Марат подумать, что обычный лёгкий кивок вознесёт до небес? Но то покорное — безоговорочное, скорое — согласие, которое Айгуль дала на спонтанное приглашение в кино, окрылило.       И если быть честным хотя бы с самим собой, то Марат сделал бы что угодно, чтобы продлить этот вечер.       Зацеловал бы Айгуль до подгибающихся коленей.       И ни плавно подкрадывающаяся ночь, ни её отец, несомненно ожидающий её дома, — ничто и никто не смогли бы отобрать Айгуль у него.       — На какой фильм идём? — голос Айгуль звенел в предвкушении, её пальчики доверчиво сжимали его, а под ногами задорно скрипел снежный хрусталь.       Мир вокруг переливался безмятежным покоем, и Марат наслаждался одуряющей свободой, воцарившейся в душе́.       — На «Благородного разбойника…» и как-то там дальше, — Марат неопределённо пожал плечами.       Вряд ли он вообще сможет сконцентрироваться на происходящем на экране, пока рядом — буквально в нескольких ничтожных сантиметрах от него — будет Айгуль. В невероятной, изумительно правильной близости, такой, что прикоснись согнутыми костяшками к горячей скуле — и обожжёшься. Добровольно сгоришь во вспыхнувшем в груди пламени, рассыпешься пеплом под её ногами.       — «…Владимира Дубровского»? — уточнила Айгуль и, увидев приподнятые в изумлении брови, пояснила: — Девочки рассказывали о фильме.       — А, ага, наверное, — на автомате ответил Марат, даже не пытаясь изгнать возникающие образы — живые, искушающие. Совершенные! Посмотрел на наручные часы: — Как раз сеанс скоро начнётся. Если поторопимся — успеем!       Айгуль играючи поддела носком сапожка верхушку сугроба, снежная взвесь взмыла в воздух, на секунду защекотала щёки молниеносно тающими на коже искорками. Айгуль хитро — с какой-то лукавой шалостью — улыбнулась и, вырвав свою руку из его, побежала по дорожке.       — Спорим, не догонишь!       Хрупкая фигура в коричневом пальто, красный шерстяной платок, отстукивающие весёлый ритм каблучки и задорный смех — Марат засмотрелся на возникшую картину. И с каким-то внезапным озарением понял, что готов простоять так вечность: пропитываться кристальным счастьем. И в то же время еле сдерживался, чтобы не броситься за Айгуль, закружить в нетерпеливом объятии — и дышать, дышать, дышать её смехом, её горящими в предвкушении глазами, её искренностью.       Ею.       И это — второе — желание взяло верх. До смехотворного легко, играючи, подстегнуло Марата сорваться вслед за Айгуль, в несколько широких шагов догнать, почти впечататься в её спину. Обернуть в жадное, пропитанное нетерпением объятие, прижаться губами к макушке и замереть в этом одуряюще совершенном моменте — запечатлеть в памяти кадрами всецелого счастья.       — Опоздаем же, — мягкий шёпот совсем не похож на упрёк, совсем не похож на то, что Айгуль собиралась вновь убежать, и от этого сбивающего с ног, как таран, осознания что-то заныло глубоко под рёбрами, надсадно требуя ещё больше.       — Мгм, — Марат улыбнулся. Его руки — невообразимо горячие, требовательные — с какой-то нереальной быстротой огладили её плечи, скользнули ниже и наконец сомкнулись на талии, притягивая.       Так правильно. Так необходимо.       — Жарко, — Айгуль рассмеялась, выпутываясь.       Очень. Практически нестерпимо.       Подступивший к вечеру мороз необъяснимым образом обтекал Марата, будто боялся прикоснуться к нему, чтобы ужалить колкими леденящими мурашками в лицо. И Марат самовольно сгорал в дозволенной ему близости, едва ли ощущая хоть что-то помимо мягкого, тлеющего на губах наслаждения.       В кинотеатр они вбежали буквально к началу сеанса. Шумно, с каким-то ребяческим воодушевлением протиснулись по узкому проходу к своим местам. Предвкушая интересный сюжет, плюхнулись в кресла.       И Марат абсолютно не запомнил ни единой реплики, ни единого кадра из фильма. Зато навечно тонкими солнечными нитями в его душу вплавились подрагивающие угольно-чёрные ресницы, чуть вздёрнутый нос, алые после поцелуя губы, плавная — манящая — линия шеи, мягкая ладонь, на которой он беззастенчиво вырисовывал пальцем только ему известные слова, звенящие на языке немым признанием. От её волос одуряюще пахло жасмином, и Марат, потерявшись во времени, сходил с ума от нежности.       Принадлежащие ему минуты чистейшей эйфории.       — Мне понравилось, — между ними на мгновение повисло облачко пара, Айгуль уверенным — таким привычным, родным — движением взялась за его локоть, так доверчиво прижалась в поиске тепла.       Была такой близкой, такой «его», что он не мог заставить себя отвести от неё взгляд. Не мог контролировать разбегающиеся по шее ошпаривающие мурашки. Не мог сосредоточиться на мерных шагах. Не мог думать ни о чём другом.       И не хотел.       — Мне тоже. Особенно сцена, где… когда… — в голову ничего не приходило. Мысли — чистый, белый холст.       — …где он всё забывает и отвечает невпопад? — Айгуль со смешком поудобнее обхватила пушистыми варежками его локоть, и холст окрасился ослепительными всполохами эмоций — раскалённых, ароматных, как пряное вино. Пьянящих.       — Моя любимая часть, — Марат не удержал счастливого вздоха, беспечно зажмурился от разорвавшего ночь яркого света промелькнувших мимо фар. Не обратил внимания на обогнавшую их одинокую парочку.       Позволил себе отдаться моменту, беззаботно окунуться в переполняющий его водоворот чувств. Всё внутри вторило этому порыву, дышало в такт лихорадочному пульсу, покалывало на губах нарастающим — неконтролируемым, таким сладким — желанием.       И всё остальное показалось неважным: ни неумолимо заканчивающийся день, ни отец Айгуль, который при первом же случае линчует его, ни возможные свидетели того, что сейчас произойдёт, — что контролировать он не в силах. Марат лишь как-то растерянно признался себе в собственной слабости перед Айгуль и обрушился на неё жгучими — жадными, необходимыми как кислород — прикосновениями. В подбородок, в скулу, в уголок рта… Замер в миллиметре от настоящего поцелуя, втянул носом её тихий — позволяющий — выдох и сцеловал это невинное, неискушённое разрешение.       И его накрыло.       Под закрытые веки пробивалось сияние, такое ярко-жёлтое, даже золотистое. В ушах шумело — накатывало подобно прибрежной волне, оглушая. Ближе, громче: далёкое мерное гудение превращалось в рокот. Будто…       Будто…       Необъяснимое, смутное предчувствие полоснуло по затылку, подняв короткие волоски. И едва Марат отстранился от Айгуль, рокот оборвался визгом тормозов.       Недоумение в серо-зелёных глазах — растерянное, удивлённое — с пугающей скоростью изломалось в безмолвный, леденящий душу ужас, когда Айгуль посмотрела за плечо Марата. Чёрные зрачки напротив расширились, и в лёгких застыл последний безмятежный вдох.       Где-то в глубине души обожгла несуразная досада, что это нечестно. Несправедливо. Не вовремя! Марат отмёл её, с какой-то жёсткой яростью обернулся, уже подсознательно понимая, кого он увидит.       Тошнотворный грязно-зелёный.       Звонкий лязг захлопнутой дверцы.       Стеклянное крошево в груди.       Колик…       Айгуль за спиной Марата тихо выдохнула, и он на инстинктах подвинулся влево, полностью закрывая её от тьмы чужого колючего взгляда — готовясь.       — Ну здравствуй, Адидас… младший, — выплюнул Колик.       И с мрачной, зловещей решимостью нанёс хлёсткий удар.       Блок. Быстрый, наполненный безотчётным страхом за Айгуль. Марат пошатнулся, удерживая равновесие. Внутри всё оцепенело — покрылось пробирающим до костей инеем. Окаменело в естественном стремлении защитить, спасти. Отомстить!       Даже ценой собственной жизни.       И эта непреложная истина выжгла кислотой кратковременную вспышку боли в выставленной руке, заструилась адреналином в напряжённых мышцах, и Марат бросился вперёд. Саданул по челюсти. В костяшках засвербело тупое — ничего не значащее — жжение. С горчащим на губах удовлетворением Марат отметил, как былая спесь на лице Колика сменилась уязвлённой ненавистью, как раздражённо дёрнулись мимические морщины. Колик жёстко схватил его за воротник, не давая возможности вырваться. Молниеносно — в какой-то вакуумной, заторможенной тишине — перед глазами промелькнули побелевшие костяшки.       Марат вскинул руки в тщетной надежде отбить удар. Выиграть время, чтобы…       Раздался противный, дробящий хруст в переносице, и на него накатила отупляющая тошнота, изжевала хаотичные взволнованные мысли в пустое, невнятное нечто. Свет потух, и вмиг ослабевшие ноги подкосились. Марат рухнул коленями в снег.       Сквозь вязкое, жаркое марево боли до слуха донеслось пренебрежительное, глухое «там тебе самое место».       Душа надрывно кричала, требовала, молила, но из горла лишь вырвался сиплый, еле слышный шёпот:       — Не тронь её.       Удушливый то ли кашель, то ли застрявший в горле ком издевательски перекрыл кислород, не давая возможности прийти в себя. Марат не мог вдохнуть. Существовал какими-то рваными полувдохами с привкусом иссушающего бессилия. Вынужден был обречённо слушать ужасающие, отвратительные слова:       — Думал, я обо всём забуду? — Колик мстительно цедил каждый слог, смаковал триумф мести, наверняка упиваясь представшим видом побеждённого противника. — Что можешь безнаказанно вырубить меня и отобрать… трофей?!       — Айгуль не трофей, — это слово — гнусное, сальное, до невыносимого отталкивающее — что-то расковыряло внутри, вскрыло до бессильной ярости. Марат опёрся о колено, мотнул головой, вытравляя муторное помутнение. Попытался встать.       — Сука! — толчок в живот напрочь выбил остатки воздуха из лёгких, наполнив их пожирающей душу безнадёжностью. — Из-за тебя, гнида, мне пришлось врать своим! Как же?! Какой-то сопляк вырубил!       Беспокойство за Айгуль вскипело в венах клокочущим отчаянием, и Марат царапнул ногтями замёрзший наст, силясь подняться на ноги, чтобы укрыть её собой. Защищать до последнего вдоха, до последней искры жизни.       В уплывающем сознании надрывно колотилась единственная поистине важная цель.       Спасти. Спасти. Спасти.       В ушах звенело, и где-то за грохотом собственного пульса, за разразившимся издевательским — тошнотворным, таким фальшивым — смехом ублюдка Марат расслышал своё имя. Спорхнувшее с кончика языка, укутанное в заботу и волнение за него, оно отрезвило, непостижимым образом вдохнуло в него силы бороться дальше. Чёрная пелена постепенно таяла, возвращая миру картинку: сжавшуюся в немой безысходности Айгуль и домбытовского ублюдка, кружившего вокруг них, как падальщик в ожидании, пока жертва испустит дух — сдастся.       Тошнота становилась почти терпимой, почти не мешающей. На её место ворвалось холодное, отчётливое:       — Если ты хоть пальцем тронешь Айгуль…       — То что?! Думал, сможешь со мной тягаться, недомерок? — Колик буравил Марата взглядом. Бесконечность, измеряемая количеством тяжёлых вдохов.       В каком-то напряжённом молчании Марат вглядывался в черноту его зрачков, а по телу, выкручивая суставы, расползалась неясная тревога.       — А знаешь, — чернота подёрнулась дымкой извращённого предвосхищения. Время замедлилось. — Мне вот интересно, позаришься ли ты на неё, — Колик потянулся к карману куртки, — если я распишу её красивое личико?!       Короткая пауза — ступор, холодящий кровь, блеснувший в кулаке ублюдка нож, испуганный вскрик Айгуль, — и резкое, как удар под дых, опустошающее понимание.       Айгуль…       Даже в мыслях её имя прозвучало обречённо, откликнулось на губах сокрушённым шёпотом.       Колик усмехнулся — той самой уверенной улыбкой победителя, которой добивают поверженного врага, — и шагнул к Айгуль.       — Закричишь — убью.       Она отшатнулась, в слабом — безуспешном — протесте загородилась школьной сумкой. Шагнула назад.       Кулак, сжимающий нож, напрягся…       Адреналин вскипел в венах, и боль, до этого сковывающая движения, испарилась — превратилась в ничто. Выжглась от пронзительного «только не она!», обратившись в пепел.       Последнее, что Марат помнил — что не раздумывая повторил бы сотни, тысячи раз, — как вскочил на ноги, как наглая ухмылка Колика сменилась запоздалым удивлением, а в следующую секунду Марат, заслонив собой Айгуль, без замаха ударил его в челюсть.       Мир разлетелся на осколки, блеснул вспышкой заточенного лезвия. Засвистел, зашумел топотом приближающихся шагов, чьих-то криков. Марат оглянулся, успел выхватить глазами красные повязки на рукавах бегущих к ним дружинников… и мир накалился добела от внезапной — режущей, невыносимо острой — боли в ключице, с пугающей скоростью растекающейся тёплой влагой.       Всё смешалось, закружилось, и Марат с каким-то покорным удивлением осознал, что лежал на вытоптанном снеге и таращился на звёзды. На миг он увидел встревоженное лицо Айгуль, она притронулась к его ключице, в растерянности подняла руку — в крови, стекающей с пальцев. По её щекам заструились дорожки слёз:       — Марат, не засыпай! Останься со мной, пожалуйста…       Сил ответить нет. Ему так хотелось стереть ненужные слёзы — ведь Айгуль наверняка мёрзла на морозе, — а ещё успокоить, заверить, что всё хорошо, что он немного отдохнёт от какой-то ненормальной, непонятной слабости и тут же встанет. Но тело — слишком холодное, одеревеневшее — почему-то не слушалось.       Видеть её глухое отчаяние — мучительно, физически больно, слишком больно.       Марат мысленно пообещал себе — ей, — что сомкнёт веки лишь на минуту, чтобы накатывающая слабость отступила, и медленно прикрыл веки.       Звёзды потухли, и сознание наконец отключилось.

***

      Холодно.       И жутко.       Марат поёжился — точнее попробовал поёжиться, запахнуть расстёгнутую куртку, чтобы согреться, — но тело застыло в чудовищном, неестественном вакууме. Больше не принадлежало ему.       Жёсткие, колючие комья снега цеплялись за одежду, хлестали по щекам, в каком-то неистовом жадном поцелуе вонзались в губы тысячами жал. Не получалось ни прикрыться от них, ни отвернуться — ничего. И единственное, что он мог, что ему было дозволено, — молчаливо присутствовать здесь — где «здесь»? — не имея возможности спрятаться от сковывающего тело холода. Казалось, лёд распространялся по венам вместе с парализующим ужасом — медленно, сантиметр за сантиметром смакуя агонию жертвы, и эта пытка всё длилась и длилась, нескончаемым ночным кошмаром порабощала душу.       Тьма безмолвно подступала, лизала, как голодный зверь, носки ботинок, и единственное, что улавливал слух, — собственное прерывистое дыхание. Частое и поверхностное, будто не хватало сил на полноценный вдох.       Глубоко под рёбрами — где теснились неясные обрывки памяти о чём-то близком, таком родном, важном, — что-то исступлённо пульсировало, настойчиво требовало внимания, старалось вырвать Марата из когтей усиливающейся вьюги — забвения.       Звало к себе. Молило и с какой-то особенной чуткостью шелестело робким полушёпотом, заставляя тлеющий уголёк в груди разгораться всё сильнее. Жарче, горячее, до первого полноценного вдоха. До естественного желания вернуться к…       Айгуль!       Её прохладные прикосновения к его шее, сводящие с ума поцелуи, неконтролируемая жажда, возникающая каждый раз, когда Айгуль находилась в его объятиях, взволнованное дыхание на его щеке, щекочущее и неимоверно сладкое, искушающее — воспоминания ворвались мгновенно. Тело — до этого бесчувственное, невесомое — пошатнулось, одеревеневшие пальцы дрогнули.       От кисти до самого плеча — разливалось мягкое тепло, и Марат уверенно плыл вслед за ним, наслаждаясь тихим, каким-то щемящим, странным умиротворением. Словно знал — что там, впереди, его ждут.       Настойчивая ласка стала сильнее — реальнее, — сместилась в центр расслабленной ладони, закружила неосознанной требовательностью — и нестерпимо, превозмогая озноб во всём теле, захотелось ответить на неё. Стиснуть зарождающуюся нежность и не отпускать — насытиться досыта искренней близостью. Жить!       Марат слепо — истосковавшейся душой — потянулся вслед за согревающим прикосновением.       Узнаваемым.       — …нись ко мне, — надлом в обречённом шёпоте сбил с толку, сжал в тиски рёбра. Он ведь никуда не уходил, никогда не покидал её! Не смог бы. — Пожалуйста, пожалуйста, пож…       Голос дрогнул, на запястье упала и тут же стекла одинокая капля.       Не плачь! Я здесь. Я ещё столько не сказал тебе… не успел признаться!       Безмолвная мольба колотилась о невидимые стены. Сердце тревожно стучало о рёбра, стремилось к Айгуль. Вокруг властвовала гнетущая, неестественная тишина. Марат чувствовал это по сгустившемуся воздуху, по мерзкому кому в горле, который не давал выдавить ни звука, по вновь накатившей слабости.       Ладонь обдало холодом, и Марат вновь утонул в вечности.       Он шёл в тумане, таком густом — почти вязком, — что взгляд невидяще блуждал по молочной пелене: искал хоть что-то, за что можно зацепиться, чтобы найти верный путь.       Вспомнить.       Каждый бесполезный шаг вёл в никуда, Марат застрял в одном моменте — муторном и каком-то противоестественном. Воспоминания снова ускользали от него, дразнили подкрадывающимся узнаванием, и едва Марат приближался к ним, как тут же растворялись, оставляя после себя шлейф когда-то испытанных эмоций.       Спокойное доверие — уютное, с запахом песочного печенья и чёрного чая, с навечно застывшей на дне зрачков родительской тревогой. Мама.       Инстинктивное желание что-то доказать, разрушить воздвигнутую им же стену непонимания, услышать хотя бы раз отцовскую похвалу. Просто поговорить по душам.       Благодарность.       Искренняя — без капли зависти — гордость за старшего брата, когда знаешь, что в любой ситуации можно прийти и выложить всё как на духу, без прикрас. И быть понятым.       И эта благодарность захлестнула Марата, расцвела острой необходимостью выразить её, чтобы близкие услышали не высказанное вовремя «спасибо».       Марат прокричал его, прочувствовал на языке каждый бескорыстный слог, каждую его букву. Белая бездна покачнулась — покрылась разрастающейся паутиной.       Жажда. Сладкая и ненасытная, восторженная и слабо утоляемая. А ещё обжигающие щекочущие мурашки, разбегающиеся вниз по позвоночнику, стоит переплести руки с Айгуль.       А ведь Марат не успел! Тянул время, думал, что их ждёт вечность, и когда-нибудь он наберётся смелости прошептать Айгуль те самые три слова.       Поздно…       Туман вибрировал, казалось, тронь, закричи — и рассеется завершёнными делами, наконец отпустит. Вперёд? Туда, откуда нет возврата. Или всё же позволит вернуться назад? К Айгуль.       Губы обожгло потребностью — высказать всё, что кипело глубоко внутри, открыться. Без страха увидеть на её лице сомнение, без опасения быть отвергнутым.       Сейчас.       Марат расправил плечи, вдохнул молочный — наполненный внутренней свободой — туман и облёк пылающую в груди решимость в непоколебимое…       — …я люблю тебя, Айгуль.       Сиплое признание обожгло горло болезненным хрипом, растеклось на потрескавшихся губах мёдом, и Марат распахнул глаза. Будто очнулся от бесконечного сна. Белый потолок и стойкий запах медикаментов. Он жив.       Её имя ещё теплилось на кончике языка, когда кто-то, резко выдохнув, сжал его пальцы — так порывисто, жадно, словно от этого движения зависело всё. Марат повернул голову, и сердце в восторге сбилось с ритма.       Айгуль улыбалась ему, её губы беззвучно шевелились, складывая из плавных движений заветное:       — …я тоже.