Ausschnitte des Lebens

Людвиг просыпается самым первым, тянется на подушке, а затем осторожно выпутывается из двух пар рук, которые удерживают его на кровати. Пусть он и маленький, но он понимает, что пока взрослые спят можно побегать и всё поизучать без угрозы быть пойманным и посаженным есть противную еду. Он не любит картошку и чечевицу! И он уже взросленький, чтобы все это знали! С такой гордой мыслью он попытался слезть с кровати, едва слышно шурша руками и ногами. За последние его как раз и схватил спящий Родерих, не давая сбежать, а затем притянул обратно, отдавая такому же полуспящему Гилберту, который прижал Людвига к себе достаточно крепко, чтобы не дать сбежать. Затем совсем немного завозился, прижимаясь спиной брату, и вновь окончательно уснул, игнорируя все недовольные звуки Людвига. Вот они спят, а он хочет гулять и играть, вместо того, чтобы лежать несколько часов и ничего не делать. Даже его плач этих двоих не будил, сколько бы он не старался. И спят они, причём, вместе, в одной кровати, чтобы точно не дать младшему брату сбежать. Если Гилберт во сне по большей части игнорировал все посторонние звуки, а Родерих попросту не просыпался после нескольких смен на работе, то вместе они почему-то всегда Людвига ловили и возвращали на место. Не в кроватку, нет. Во-первых, такую роскошь они не могли себе позволить, а во-вторых Людвиг бы всё равно из неё выбрался бы. С грохотом, наверняка кроватку уронив, сам бы ударился, но сбежал. Поэтому его клали рядом. Безопасно и спокойно. Почти. — Гулять! — громко пискнул Людвиг, ударяя Гила в плечо. Тот никак не отреагировал. Потому что удар у Людвига был никакой от слова совсем. Что уж поделать, если ему всего год. — Спать, — буркнул Родерих, обнимая обоих братьев и утыкаясь Гилберту куда-то в плечо. Он устал после двух суток работы с людьми. Это давало не так много денег, как хотелось, но других вариантов у них как-то не было. Поэтому они и работали как придётся. Родерих лечил людей, пока Гилберт работал на фабрике, дополняя оплату с неё редкими подработками. Пока один работал, второй был дома с Людвигом. Но чаще всего на работу уходил именно Родерих, а Гил оставался с братом. Опять же, денег на нянечек и сиделок не было, а оставлять ребёнка одного себе дороже. Да, Людвиг умный мальчик, но слишком активный, так что он вполне мог додуматься, как открыть дверь и выйти на улицу. Куда в одиночку выход ему был запрещён. Только с братьями или их друзьями. — Гулять, — бурчит Людвиг, морща носик. В ответ ему раздаётся ничего, кроме тихого дыхания братьев. Никакие тычки и пинки не пробуждают их ото сна, и это его обижает. Он обязательно отомстит. Например не будет есть ужин! Да!

˜”*°•..•°*”˜

С лестницы Людвиг гордо спускается сам. Держа ладонь Гилберта, но всё же сам. И сам он садится за стол, требуя совсем немного помощи для того, чтобы поесть. Родерих к завтраку не спускается, так что на завтрак как Людвигу, так и Гилу достаётся овсянка, не требующая больших страданий. Дополнением к овсянке был кусочек сыра, который Людвиг грыз, но старался растянуть на подольше, чтобы после сыра и каши ему не предложили ещё что-нибудь. Завтракать он не любил, как и многое другое, что братья заставляли его делать. Людвигу больше нравится слушать разные интересные истории, когда играют с ним и учат считать, пусть ему и ещё год. Но он уже многое понимает и знает, например то, что их в семье трое. Он считал. Родерих, Гилберт и он сам. А ещё Людвиг знает, что у него была мама, но с ней что-то случилось. Что именно он не понял, но каждый раз, когда кто-то её упоминал, Гил становился мрачным и грустным, а Родерих каменел и сжимал губы. Этого Людвиг не смог понять, да и задавать вопросы у него пока плохо получалось. Да и братьев расстраивать он не хотел. — Хватит мусолить сыр, Лютц. Ешь, — просит Гилберт, потирая глаза и зевая. Небольшая зависть спящему старшему брату резко исчезает, когда он вспоминает, что Родерих делает на работе, чтобы так устать. От самих мыслей о том, что он там делает внутри поднимается неприятный кислый комок, который убирает всё желание позавтракать. — Царапки, — тянет Людвиг, показывая ладонью на свежие бордовые следы на запястьях Гила. Тот хмурится и старается спрятать руки. — Родериху только не говори, — просит Гилберт. Он знает, какая реакция за этим последует и что его за это ждёт. — Что не говорить, Гил? — Родерих за спиной появляется слишком неожиданно и тихо, отчего Гил подскакивает на стуле, едва не падая. — Ты опять что-то сделал? — Ничего. — Царапки! — подсказывает брату Людвиг, отчего тот становится мрачнее тучи. — Показывай, — безэмоционально требует Родерих. — Да нет никаких— — Показывай, Гил. Гилберт ссутулится, становясь меньше, а затем вытаскивает руки из-под стола, поворачивая их внутренней стороной к лицу. По лицу Родериха нельзя понять, что он сейчас испытывает, но Гил и так знает, что именно, просто потому что это уже не в первый раз повторяется. Реакция на любые специальные порезы у него понятная, пусть и выглядит не так, как должна. Родерих делает глубокий вдох, сжимает ладони в кулаки, а затем долго выдыхает, прикрыв глаза. Он злится. Не на Гилберта, нет. На себя. Что не уследил и не успел это проконтролировать вовремя. Ему хочется накричать на брата, может даже схватить его за руки и силой вбить ему мысль, что это не нормально и что Гил должен прекратить, но он понимает, что это только усугубит ситуацию. А как её улучшить Родерих не знает, ему не хватает ни опыта, ни знаний. Людвиг чувствует тяжёлую атмосферу вокруг старших братьев и начинает тихо хныкать, а после и вовсе плачет, роняя оставшийся кусочек сыра обратно на стол, растирая маленькими кулачками глаза. Вся тяжесть тут же пропадает и Гилберт прячет взгляд в стол, скрывая под ним руки, пока Родерих пытается успокоить Людвига, беря его на руки. В такие моменты он не берёт игрушки и не слушает никакие успокаивающие слова, лишь вжимается лицом в рубашку, хватаясь за ткань руками, и плачет до тех пор, пока слёзы не кончатся. — Почему ты опять рыдаешь? — спрашивает всё же подошедший Гил, легонько ударяя по кончику носа Людвига, едва тот поднимает голову. Тот хмурится, всхлипывает, а затем указывает пальцем то на одного, то на другого брата. — М? — Он хочет, чтобы мы помирились, — понимает его Родерих. — А мы разве ссорились? — Почти. — Тогда ладно. Прости меня Роди. «Роди» на это лишь закатывает глаза, немного смещая младшего брата в руках, чтобы он сидел, а не висел на чужой груди. — Прости меня Гилли, — Гилберт фыркает и улыбается на подобное обращение. Людвиг же довольно смеётся, видя чужую улыбку. — Прости нас Людди, — просят оба брата, на что названный показывает кончик языка и довольно обнимает обоих братьев. Поочерёдно, он всё же маленький, но затем уже совместно. Вот теперь он доволен.

˜”*°•..•°*”˜

Людвиг стоит и грызёт игрушку, не понимая, почему Гилберт бегает по дому, забегает в спальню, а затем вновь начинает бегать и что-то кричать. Это не ссора, Людвиг умеет это определять, но что-то очень важное, что Гила беспокоит. Поэтому Людвиг неуверенно топает в комнату, прячась под кровать, чтобы его никто не заметил и не вытащил. Даже находящийся в спальне Родерих не обращает на него внимания. Вроде бы даже не замечает, склонившись над ведром и издавая странные звуки. — Я в... — старший брат поднимает голову, но тут же сгибается в очередном приступе странных звуков. — Не обманывай меня, а? Вижу я, в каком ты порядке! — гневно шипит Гилберт, делая что-то, что Людвиг не может увидеть из-за кровати. Но он звенит чем-то, это понятно по звуку. — Тебя не было целых две недели! А потом ты пришёл с деньгами и в таком х-х... ужасном состоянии. — Я работал, — хрипло отвечает Родерих, всё же отползая от ведра. Попытку встать он даже не делает. У него кружится и болит голова, а мир перед глазами до неприличия блёклый и размытый. Пусть он и не обычный человек, но от переработки на работе и её последствий он не застрахован. И теперь расплачивается своим самочувствием, которое слишком далеко от привычной ему нормы. Он привык к тому, что сон для него роскошь, но организму на это плевать. Как и в целом всему телу, включая раскалывающуюся голову и ноющий желудок, который пытается избавиться от пустоты в себе. Гилберт цокает языком, помогая брату встать, а затем и переместиться в кровать. — Не делай так больше, ладно? Я понимаю, что деньги нам всегда нужны, но это не повод себя губить. Ты нужен мне и Людвигу. Желательно здоровый. Потому что с твоим трупом нам делать нечего будет, — Родерих едва заметно дёргает уголками губ в непонятной улыбке. Да, если он умрёт, то жить станет ещё тяжелее. И тут дело даже не в материальном состоянии их семьи, нет. Гилберт это вряд ли переживёт. Он и так старается изо всех сил быть собой обычным ради братьев, но если что-то случится с кем-то из них, то он не выдержит. Гил и так на грани. — Я постараюсь, — выдыхает Родерих, прикрывая глаза. — Подожди ты спать. Вот, — Гилберт на минуту отходит от кровати, а затем возвращается с чуть дымящейся кружкой. — Ты же хочешь пить? Ответом ему становится слабый кивок. Гил помогает брату приподняться на постели и осторожно наклоняет кружку, позволяя утолить жажду тёплым настоем. В таком полусидячем положении Родерих и остаётся на всякий случай. — Спасибо, — тихо благодарит Родерих, медленно погружаясь в сон. Гилберт едва заметно хмурится, но затем собирает стоящие на комоде рядом с кроватью вещи и уходит. Людвиг просыпается и ещё пару минут лежит под кроватью, чтобы затем вылезти и попытаться отряхнуться от приставшей к одежде пыли. Получается плохо, но он старается. Потому что ему давно говорили, что в кровать нужно ложиться чистым. Что он и делает: отряхивается, а затем залезает на кровать, осторожно укладываясь рядом со старшим братом, удобно устраиваясь у него под боком. Родерих даже во сне осторожно обнимает его рукой, чуть прижимая к себе. Стоящий в дверях и опирающийся на косяк Гилберт только качает головой, улыбаясь.

˜”*°•..•°*”˜

— Scheiße, — констатирует Гилберт, держа на руках младшего брата и помешивая обед, который чуть не сбежал. — Scheiße, — повторяет за ним ребёнок, довольно показывая кончик языка. — Так, нельзя такие слова говорить! — Людвиг хмурится, выпятив нижнюю губу от досады. Ему не нравится слово «нельзя». Оно плохое и неинтересное. — Почему? — Потому что это плохие слова. Только плохие люди могут их говорить. — Плохой? — Людвиг тыкает его пальцем в грудь с заметным вопросом в голосе. — Очень плохой, — кивает Гил. Затем ему всё же приходится опустить брата на пол, чтобы продолжить готовить. Тот понимающе убегает играть в игрушки, периодически бросая взгляд на стоящую в углу кухни миску для собаки, которая случайно увязалась за Гилбертом после работы и которую они решили оставить хотя бы на время. Родерих констатировал у зверюги обезвоживание и недоедание, так что отгонять её было гарантией животного умереть в мучениях. Так что собака изредка забегала к ним и ела всё, что ей бросали в миску. А бросали ей почти всё, что ели сами. Животное не привередничало и ело без каких-либо выборок в продуктах, разве что остатки рыбы игнорировала, но это было и понятно. Поэтому Родерих и запретил рыбу ей давать, на всякий случай. Потому что в любой неудачный момент псина могла умереть прямо на глазах у маленького Людвига, что допускать было нельзя. — Ням, — констатирует Людвиг, кусая одну из игрушек, двумя другими ударяя друг о друга. Вчера ему рассказали про злых-злых ведьм, которые едят непослушных детей, что убегают из домов на поиски приключений. Он запомнил, что ведьмы боятся огня и каких-то очень важных молитв, а ещё церкви. Церковь Людвиг видел и она ему не понравилась. Слишком непохожая на обычные домики в городе. И забегать туда ему не хочется так же, как и быть съеденными ведьмами. Поэтому он сам их съест! Остатки обеда, которые не попали в тарелки, выливаются в собачью миску, и Людвиг поднимает взгляд, откладывая игрушки и вставая с пола, чтобы подойти к своему стулу и залезть на него, ожидая, когда его покормят. И ждёт он послушно, терпя вкусный запах какого-то супа, который был обязан спровоцировать его протянуть ручки к своей тарелке. — Людвиг, — просит Родерих, ловя шаловливые лапки за несколько секунд до того, как горячий суп обожжёт нежную кожу даже сквозь тарелку. — Сейчас покормлю. — Ням! — Ага, — кивает Гилберт, падая на свой стул. Он уже устал за сегодня, вытаскивая непонятно как попавшего в подвал Людвига из-под старой и уже бесполезной мебели, которую они хранят на случай холодов, чтобы топить печь. Людвиг вылезать оттуда ни в какую не хотел, а потому пищал и прятался ещё глубже в куче деревяшек, об которые мог пораниться. Благо, что обошлось, и всё, что получил Гилберт был небольшой стресс, а Людвиг лишился сыра на десерт за завтраком. У Родериха получается гораздо быстрее накормить младшего брата, чем обычно выходит у Гила. Никаких попыток играться с ложкой Людвиг даже не предпринимает, послушно открывая и закрывая рот, когда перед его лицом появляется ложка. После вкусного обеда Людвиг достаточно громко говорит «спасибо» и сам слезает со стула на пол, возвращаясь к своим детским делам. — Я хочу кончить... — как-то странно тянет Гилберт, на что получает изогнувшуюся бровь брата, отпивающего из кружки настой каких-то трав. Гил этим не интересуется, как и тем, где Родерих их добывает. — ...жизнь самоубийством, — пытается также странно отшутиться он, улыбаясь. Родерих в ответ на это отставляет кружку, встаёт из-за стола, а затем подходит к брату и даёт ему не такой уж и сильный подзатыльник. — Даже не думай. Я найду метод держать тебя живым вечность, если потребуется. — Звучит жутк— Гилберт прерывается, слыша какой-то странный шум и замечая удивлённо-напуганный взгляд брата, а затем оборачивается. Людвиг удивлённо оборачивается тоже, высунув нос и язык из собачьей миски. Ой. У Родериха дёргается нижнее веко, но всё, что он может сказать при выборе из тысяч известных ему слов, это: — Scheiße.