Stücke der Vergangenheit

Людвиг очень тихо крадётся к двери, замирая на пороге и сжимая игрушечного зайца. Всхлип он не сдерживает и трёт кулачком глаза, стараясь не плакать слишком громко, чтобы разбудить старшего брата. Тот вопреки всем желаниям приподнимается на постели, чтобы взглянуть на стоящего в дверях Людвига. — Что случилось? — голос у Родериха хриплый ото сна, а мозг едва начинает шевелить шестернями. Он только несколько часов назад вернулся с работы, как тут же Гилберт вручил ему младшего брата и убежал работать в ночь. Куда и кем Родерих не спрашивал, лишь мысленно просил Гила вернуться целым. Ну или как минимум без травм, которые требуют вмешательство хирурга. — Монстры, — всхлипывает Людвиг, из-за чего Родерих встаёт с постели, направляясь к нему и беря на руки. Ребёнок тут же утыкается ему носом в шею, начиная плакать громче. Им всем снились плохие сны разной степени содержания. Были причины для этого. Потеря матери, для Родериха и потеря отца, сложная денежная ситуация и никакой гарантии, что в какой-то момент за ними не придут и не отправят в лапы церкви на изучение их странностей. Или того хуже, к цирюльникам на эксперименты. Так что да, кошмары им снились самые разные. Гилберту снились потери матери, Родериху их полный и безудержный крах, а Людвигу снились монстры и страшные вещи, по типу сотен бегающих пауков. Ну, старшие братья это предполагали, после того, как Людвиг в панике бежал от крошечного восьмилапого существа, которое заползло в дом в поисках еды. Он и сейчас с ними живёт, ловя мух и других насекомых, которые могли навредить и ребёнку, и продуктам. Вылавливать из молока или настоев мерзких жуков не хотелось. Да и они могли за ними попросту не уследить. Наверняка, если бы Людвигу дали бы выбор пить молоко с жуками или терпеть наличие дома паука, то он бы выбрал первое. Пауков он боится. До слёз и криков истерики. Смешно, но отчасти грустно. — Со мной будешь спать и никакие монстры тебя не тронут, — обещает Родерих, укладывая Людвига под лёгкое одеяло, ложась рядом с трясущимся комочком. — Правда? — Правда-правда, — кивает старший брат, утыкаясь носом в подушку. Больше, чем дать спокойный сон, он сам хочет его, этот сон, получить. Обычно ночью Людвиг шёл именно к Гилберту из-за того, что он был единственным взрослым дома, да и он не был против совместного сна, тем более с очень впечатлительным братом. Но иногда Гил уходил, на работу или куда-то ещё, и тогда чаще всего дома за старшего оставался Родерих, который был чуть более холоден к сну, но всё же не отказывал в нём, понимая его необходимость. Лишь один раз они оба оставили Людвига одного на ночь и с последствиями всё ещё боролись, пообещав друг другу и младшему брату, что больше так не будут делать. Людвиг тогда стал заикаться по ночам, пугаясь даже своих игрушек и мебели. В тот раз они нашли его под столом на кухне. Дрожащего и беззвучно — из-за севшего от криков голоса — плачущего, прижимающего к себе игрушечного зайца. Что именно он увидел никто не знал, да и сам Людвиг не мог описать, но все решили, что такого повториться не должно. И не зря, потому что на следующую ночь это что-то опять пришло, как говорил Людвиг. Но из-за того, что они все вместе спали это что-то ушло, а на утро выяснилось, что у соседей умер ребёнок. Причину выяснить не удалось, единственным намёком на убийство было открытое окно. Может, это был какой-нибудь маньяк, но Людвиг качал головой в отрицании и говорил, что это монстр. Большой и чёрный, с желтоватыми зубами, ползающий на двух передних лапах. Во второй раз он её рассмотрел получше. Родерих пытался это списать на детское воображение, если бы Гилберт не верил брату. Да, у него была развита фантазия, но каждый свой кошмар он просто описывал как что-то страшное, а тут такие подробности. Может, он и не хотел бы верить, если бы не знал, что в мире есть вещи, которые наука не в состоянии объяснить. Они были одной из таких вещей, неубиваемые и с высокой регенерацией. Не нормальные люди. Но и до монстров не дотягивающие. Что-то среднее, как и весь мир. — Спи, — просит Родерих, ощущая возню под боком. Людвиг долго устраивается, но всё же укладывается спиной к животу брата, обнимая его руку и кладя её на собственный живот для уверенности и безопасности. Родерих обнимает его, прижимая ближе, и закрывает глаза, всё же стараясь не засыпать, пока этого не сделает Людвиг. Тот попадает в царство Морфея спустя несколько минут, судя по замедлившемуся дыханию. Это хорошо. Пусть спит спокойно, без всяких потрясений. В жизни их наверняка для него будет достаточно.

˜”*°•..•°*”˜

— Ням, — констатирует Людвиг, жуя кусочек морковки, наблюдая, как Гилберт разговаривает с какой-то женщиной. — Посиди с ним, пожалуйста? Всего лишь пару часов, он ничего ужасного не сделает. — Если он такой спокойный, то зачем тебе я? — Он может натворить дел без присмотра, ему всего два года, — Людвиг недовольно надувает губы. И ничего ему не два года. Ему два года и два месяца. У него уже все зубки есть, чтобы есть морковку! Или кусать противных людей. Или братьев. Хотя, нет. Братьев нельзя кусать, тогда они не дадут морковку и заберут игрушки. Значит, эту тётю кусать можно? Наверняка. Она же не брат. Наверняка можно и других людей кусать, это он просто не пробовал ещё. На том же рынке точно никто не заметит его. И пусть Родерих его потом поругает и заставит полоскать рот непонятной и невкусной жижей, потому что трогать немытых людей нельзя, они заразные. Чем и как он не сказал, да и Людвиг бы всё равно ничего не понял. Он многое ещё не понимает, пусть даже он хочет понять. Очень и очень хочет! — Хорошо. Что мне нужно с ним сделать? — Просто посидеть. Если будет просить, то дать ему что-нибудь вкусное из верхних шкафов. И не давай ему лазать в миску для собаки. А то он может съесть то, что ему нельзя. — Хорошо. — Спасибо тебе, Адалинда. А я побежал, времени мало, — с этой фразой Гилберт подходит к младшему брату, осторожно треплет его по голове и просит быть хорошим мальчиком, после чего убегает куда-то. Людвиг встаёт, чтобы пойти за ним, но его останавливает эта странная тётя, возвращая на место. — Хочу, — он указывает пальцем на дверь, злобно глядя на тётю. Та лишь умиляется пухлым щёчкам и ярко-серым глазкам в обрамлении светлых ресниц. — Пусти туда. — Нет, Гил попросил меня с тобой посидеть. Я сижу. Будь хорошим. — Злюка, — бурчит Людвиг и уходит из комнаты, утаскивая за собой игрушку. За ним следуют по пятам, но резко останавливаются, когда он тянет на себя дверь на чердак. Вот тут его хватают за руки, не давая спрятаться там, где он всегда прячется. — Отпусти меня! — кричит Людвиг, вырываясь из чужой хватки, чтобы после случайно удариться о какой-то кусок мебели и сесть на пол, начав громко плакать. Ушибленная коленка болит и на ней появляется тонкая полоска крови, от вида которой Людвиг плачет ещё громче. — Ой, чёрт, — женщина начинает носиться по дому в поисках чего-нибудь, чтобы перевязать ранку. Все её поиски оканчиваются неожиданным нападением Людвига, бьющего её какой-то тряпкой по ногам. Не то чтобы больно, но неприятно. — Ты плохая, ты меня обидела, я брату скажу! — взгляд Адалинды опускается на колено ребёнка, на котором не осталось даже следа от царапины или какого-нибудь синяка. В итоге Людвигу удаётся выгнать непонятную тётю из дома, подтолкнув после к двери табурет, чтобы закрыть её на засов. Чтобы она точно не вернулась. За время отсутствия Гилберта дома он успевает поиграть с игрушками, разобрать угол в своём секретном логове и научиться быстрее бегать. К моменту, когда старший брат всё же приходит домой, Людвиг радостно открывает ему дверь и с гордостью заявляет: — Я выгнал её из дома! Его брат не находит, что на это ответить.

˜”*°•..•°*”˜

Гилберт приводит домой девушку. Это первое, что отмечает прячущийся Людвиг. Гилберт эту девушку целует. Не так, как Людвига или Родериха, а как-то странно. К тому же он эту девушку толкает к стене, целуя чаще, пытаясь её раздеть. Людвига он тоже раздевал и целовал, но сейчас он это делал не так. Да и не похоже, что он собирается её купать. И брата он целует в лобик или щёчки, но не в губы. Людвиг это всё отмечает и старается запомнить, как и то, что девушка говорит. А говорит она странное слово «секс». Оно значит вот эти поцелуи и раздевания? Наверное да. Надо его запомнить, чтобы потом уточнить, правда ли это. Но пока он просто наблюдает, как брат с этой девушкой уходят наверх. Людвиг чуть погодя следует за ними, крадясь на цыпочках к двери спальни Гила, чтобы тихо подглядеть в щель под ней, что он там делает. Видно плохо, но старания дают хоть какой-то результат, показывая раскиданную по комнате одежду, а после и шатающуюся кровать, под сопровождение стонов. Стоны — это хорошо. Людвиг это запомнил с тех пор, как увидел, что его братья падают на кровати со стонами после работы, довольные от получения отдыха. Значит, это хорошо. И когда массаж делали тоже стоны были, потому что это приятно. Людвига тоже тогда жамкали, чтобы его ручкам и ножкам было лучше, как и спинке. Это называется секс? Нужно будет спросить у Родериха. Он старше, а значит разбирается в этом получше. Наверняка лучше, потому что он ни разу не делал ничего странного, как Гилберт. Это тоже вызывало вопросы, но Людвиг ещё ни разу не видел, что именно делал его старший брат в своей комнате. Не потому, что ему запретили туда заходить, а потому, что закрытая дверь была сигналом уединения. Ему нельзя заходить в комнату, если дверь закрыта, можно лишь, если она открыта и его могут ждать. Как ночью. Ночью двери спален всегда открыты для него, чтобы он мог прийти и поспать с братьями, если ему хочется. А ему хочется. Как и хочется узнать, что это такое. Вечером у Людвига появляется такая возможность. Он ест невкусную картошку, шкрябая вилкой по тарелке, и смотрит на обоих братьев по очереди, выжидая нужный момент, когда они закончат есть. Это тоже своеобразное правило. Пока кто-то ест с ним лучше не говорить, чтобы не мешать ему. Но когда Родерих приступает к питью чего-то в кружке Людвиг задаёт интересующий вопрос. — А что такое секс? — Родерих на это давится настойкой, едва не пролив на одежду, а затем кидает злобный взгляд в сторону Гилберта. Тот как-то странно бледнеет, сжимая пальцы. — Гил... — Я думал, что он спал, — Людвиг должен был спать в то время, но ему не хотелось, так что он подождал, пока хлопнет входная дверь и пошёл играть с игрушками, а потом он услышал, как Гилберт вернулся домой и спрятался, чтобы не получить порцию нотаций о том, что маленькие должны много спать, чтобы расти и не болеть. Родерих тяжело вздыхает и переводит взгляд на самого младшего из них троих. — Людвиг, ты ещё маленький, чтобы знать ответ на этот вопрос. — Я слышал, что это что-то приятное, — Гил на это прячет лицо в руках, стараясь сдержать улыбку полную стыда. Чёрт побери, он ведь правда думал, что его младший брат спит у себя в кроватке и не думает творить ничего особо умного. Как же, это ведь Людвиг. А Людвиг не умеет делать всё просто. Он редко выполняет всё в точности, как ему сказали, использует любые уловки и пробелы в просьбах и наказах, а потом прикрывается ими, получая себе защиту от наказаний. Несерьёзных, но всё же наказаний, которые нужно получать за плохое поведение, для его коррекции. — Я расскажу тебе, когда ты подрастёшь. Обещаю. Но пока что ты должен об этом забыть и ждать. Людвиг хмурится, но всё же кивает, признавая своё поражение. Пока что. Но когда-нибудь он точно сделает секс!

˜”*°•..•°*”˜

— У меня болит животик, — хнычет Людвиг, обнимая тот самый болящий животик ладонями. Гилберт без всяких вопросов осторожно берёт его на руки и несёт к Родериху, потому что сам он вряд ли что-то сможет сделать. А Родерих вроде как врач. Ну, да, он лечит в основном взрослых людей, но дети ведь тоже требуют помощи врача, так что... В комнате Родерих отвлекается от своих книг, едва Людвига усаживают на кресло в углу. — Что случилось? — спрашивает Родерих, подходя к брату. Тот продолжает хныкать и сжимать живот руками. — Животик болит, — повторяет Людвиг, всхлипывая. — Что ещё болит? Что ты чувствуешь? — старший брат осторожно убирает чужие руки с живота, осторожно ощупывая его пальцами. Мягкий, обычный, никаких твёрдых и горячих участков. Просто живот с небольшой болевой зоной. — Бе, — Людвиг показывает язык, и Родерих понимает возможную причину. — Ты опять украл что-то со стола? — Гилберт понимает вопрос и на всякий случай идёт на кухню, обследуя стол и тумбы на предмет пропажи чего-нибудь. Людвиг в отрицании качает головой, за что его аккуратно треплют по волосам, подбадривая. Бить его не будут, да и наказывать как-то бесполезно, разве что выговор сделать. Ну захотел ребёнок попробовать что-то, что не прошло термическую обработку, не страшно. Это пройдёт, а он запомнит, что так делать нельзя. Если, конечно, он не съел что-то особо неприятное для организма. Но на пищевое отравление это не похоже от слова совсем, уж Родерих знает. Как минимум два раза каждую неделю он лечит именно его. Так что все симптомы он знает наизусть. Где-то на уровне с тем, что Гилу с Людвигом нельзя делать дома. Да и на улице тоже. — Он съел сырую картофелину, — констатирует вернувшийся Гилберт. — Две, если быть точнее. — Вкусно было? — интересуется Родерих, беря брата на руки. Что ж, им на кухню, потому что в комнате у него нет ингредиентов для настоя. — Вкусно, — кивает Людвиг, пряча лицо в ткани рубашки. Вкусно, но грустно. И больно, живот всё ещё болит, и ему это не нравится. — Ничего страшного, сейчас напоим тебя и всё пройдёт. Не сразу, но станет лучше. Хорошо? — Угу. Настой оказывается сладким и вкусным, так что Людвиг выпивает кружку почти залпом, довольно облизывая губы. Живот проходит спустя час, но и до этого боль после настоя немного притихла, да и пропали тошнота с желанием забиться в угол и плакать от несправедливости вкусных картофелин. Действительно стало легче, что заставило Людвига для себя отметить, что картошка его не любит. Что взаимно. Картошка плохая, она пыталась его побить. А Родерих и Гилберт хорошие, они не дали картошке его побить. Теперь Людвиг обязан побить картошку в ответ, чтобы всё было по справедливости. Главное посмотреть, чтобы у неё не было червячков. Червячки тоже хорошие и скользкие. Людвигу нравятся червячки. А картошка нет.