I. Дом, милый дом

      Центральный вокзал встречал шумом и суматохой: люди, разодевшись в тёплые куртки, закутавшись в шарфы и натянувши шапки по самые носы, не стояли на месте. Кто-то активно разговаривал, кто-то нёсся вперёд, продираясь через толпу, чтобы успеть на свой автобус, а кто-то, загребая чуть ли не в охапку приехавших родственников или друзей, стремился отчалить. Жизнь кипела, бурлила, как вода в кастрюле, и как не оказаться утянутым на дно, никто не знал. Страна стояла на пороге глобальных перемен, по телевизору вещали что-то про схожесть с Америкой, развитие и процветание. Простые смертные слушали и бежали дальше по своим делам: не было у них времени предаваться сладостным мечтам о прекрасном, но почему-то всё ещё далёком. Делали ли те, кто сидит на верхушках, хоть что-нибудь для того, чтобы это далёкое приблизить?       Дарина не знала. Более того, она об этом не задумывалась, мёрзнувшая на ступеньках вокзала уже минут десять. Ей хотелось быть подальше от людей и образовавшейся вокруг сумятицы, но тётушка обязала ждать: сама, мол, встретить не сможет, работает, а человечка одного отправит. Что за человечек, как будет выглядеть — не сказала. Обмолвилась лишь тем, что Дарина его обязательно узнает. Вот Дарина и ждала теперь того, кого обязана узнать.       Холод был жуткий. Дарина сложила руки чашечкой и поднесла их к лицу, закрывая окоченевший нос. Толку от этого было мало, но самовнушение иной раз отлично работало. Представить бы сейчас лето, море и солнечный пляж — серое настоящее мгновенно заиграет красками, но ничего не происходило так просто: психика напрочь отказывалась предаваться фантазиям и рисовать яркие картинки. Вместо пляжа перед Дариной был всё тот же унылый вокзал, который ничуть не изменился с тех пор, как она вместе с семьёй покинула Казань.       И, признаться, возвращаться сюда она желанием не горела. Про казанский феномен не говорил разве что ленивый, и от осознания, что в сердце всего этого придётся возвратиться, по загривку ползли крупные мураши. Невольно Дарина, ведомая страхом, оглянулась в сторону толпы собравшихся подростков: эти высоченные дылды, уже мало чем напоминающие детей, разодетые бог знает как, всей толпой курили и напоминали Дарине шакалов. Хотелось убраться отсюда поскорее, но высланного тётей человека всё не было. В солнечном сплетении, под тёплым свитером, крепло раздражение. Разве можно было быть таким безответственным? Дарина ни за что не поверит в то, что тётушка не сообщила этому человеку время, к которому он должен сюда прикатить.       Усталость сковывала тело. Дарине без шуток казалось, что если бы не мороз, кусающий нос, она бы заснула прямо здесь и прямо сейчас. Нормального сна у неё не было уже несколько дней.       Она собралась двинуться в сторону вокзального буфета, чтобы утолить подступающий голод до того, как живот разбурчится на всю Ивановскую, но замерла. В поле зрения очутилась цепляющая внимание машина. Дарина откровенно плохо разбиралась в марках, а яркий салатовый цвет на фоне общей серости больно бил по глазам. Однако раздражало даже не это. Из приоткрытого окна доносилось завывание группы «Ласковый май», нарушая привычный гул людских голосов со всех сторон. Кто-то даже начал подпевать — Дарину неприязненно передёрнуло. «Ласковый май» ей не нравился: раздражал голос, манера исполнения, невероятная популярность их песен. Дарина не помнила ни одной дискотеки, где хоть раз не звучали бы те же пресловутые «Белые розы».       И каким же сильным было разочарование Дарины, когда этот любитель попсы подъехал именно к ней. Окно машины опустилось вниз, и из салона, улыбаясь во все тридцать два, выглянула довольная рожа. Дарина сдержала желание отпрянуть и спешно ретироваться практически чудом.        — Ну чё, запрыгивай, — незнакомец говорил максимально расслабленно, чувствуя себя явным хозяином положения. От складывающейся ситуации раздражение ощутимо укололо Дарину куда-то под лопатки. Хоть музыку тише сделал — и на том спасибо. — Не май месяц же, ну. Время идёт.        — Простите, а вы?.. — каких же трудов Дарине стоило поинтересоваться вежливо, а не сходу заявить, что парень наглец и хам. Она прищурила и без того не слишком широкие глаза, пытаясь выудить из чертогов памяти знакомые черты, но ничего похожего не было даже близко. — Вы меня не могли с кем-то перепутать?        — Не узнала? — в тёмных омутах насмешливые огоньки вспыхнули, вынуждая Дарину напрячься ещё сильнее из-за снедающего нутро чувства вины. Вот ведь неудобно получалось. Неловкость ситуации практически достигла апогея, когда незнакомец поправил кепку на голове, постучал пальцами по рулю и, поджав губы, разочарованно выдал: — Вот так и общайся с людьми, чтоб тебя потом не узнали. Не ожидал, Шакирова.       И было в этом наигранно-обвинительном тоне что-то знакомое, но давно позабытое. Дарина вгляделась в симпатичные черты ещё сильнее, стала буквально с отчаянием рыскать по закоулкам памяти, пытаясь вспомнить. И ведь похожий образ в голове всплыл, однако отличались они до невозможности сильно — из схожего были только тёмные глаза, зрачки которых в черноте тонули. Не прерывая возникших гляделок, — на неё смотрели чутко и насмешливо, — Дарина вдохнула морозного воздуха поглубже в грудь и несмело, словно первоклашка, боящаяся получить два, выдвинула вариант:        — Рома?       Улыбка стала ещё шире, завиднелись ямочки. Рома кивнул головой, подтверждая догадку Дарины, и с каким-то особым удовольствием наблюдал, как её тёмные брови взметнулись вверх, выражая искреннее удивление. Ещё бы! Рома хорошо помнил себя-школьника: худощавый, откровенно невзрачный, со смуглой кожей и тёмными волосами — настоящий цыганчонок, не иначе. Но время всё расставило по своим местам, сделало так, как нужно, и теперь на Дарину взирал очень даже симпатичный парень, в котором нельзя было признать того гадкого утёнка. Дарина это понимала. Рома тоже.        — Ну так чё, садиться будем? Или ты сама дойти захотела?       Последний вариант озвученного был для настоящих сумасшедших. Дарина, теперь долго не думая, обошла машину и заняла место на пассажирском сиденье, приятно млея в тепле салона. Покрасневшие и одеревеневшие от холода пальцы стало неприятно стягивать и покалывать, а потому Дарина поспешила растереть руки, на что Рома, плавно трогаясь с места, заметил:        — Их бы снегом обтереть, — посматривая в зеркало заднего вида, он ловко выкрутил руль, разворачивая машину. Салатовая «восьмёрка» стремительно унеслась прочь, оставляя вокзал позади. Рома продолжил свою речь после небольшой заминки: — Главное в воду горячую сразу не пихать, хуже будет.       Дарина слушала его вполуха. Она кивнула, абсолютно незаинтересованным взглядом уставившись на пролетающие мимо машины и здания, прижалась виском к холодному стеклу. Казань не изменилась в своей унылости, в своём отсутствии красок. Дарина подхватывала городскую меланхолию и на диалоги настроена не была. Слишком сильно хотелось есть и спать, а ещё — унять противную, тянущуюся боль в левой части груди. Краем глаза Дарина заметила, как Рома покрутил колёсико магнитолы и музыка зазвучала громче.        — Выключи, — «Ласковый май» было просто невозможно слушать. Дарина смешно поморщила кончик носа и заворочалась, стягивая с себя пальто и шапку. Стало действительно жарко. — Либо переключи. Одно из двух.        — Тише сделаю, — было предложено компромиссное решение. Она этого не оценила, но выёживаться больше не рискнула. В конце концов, если характер Ромы не поменялся с годами, то он вполне себе может выпроводить её из машины и придётся добираться до тётушки самостоятельно — такая перспектива её не устраивала.       Ехали под «Ну что же ты». Молчали.       Каждый думал о своём. Дарина чувствовала на себе беглые взгляды Ромы, но по-прежнему не была готова к разговорам. В глубине души она понимала, что ведёт себя откровенно скотски, но с другой стороны… Каждый имел право на тишину. Без шума в виде музыки на фоне. И Дарине очень не нравился тот факт, что у неё это право отбирали.        — У меня в бардачке кассеты есть, — Рома кивнул угловатой челюстью в сторону бардачка, не отрывая внимательного взгляда от дороги. — Посмотри, может, приглянётся чё.       Два раза упрашивать было не нужно. Цепкие пальцы вытянули кассету с песнями Наутилусов, и через пару мгновений зазвучал «Князь тишины». Дарина расслабленно прикрыла глаза и откинулась на спинку сиденья, поймав желанное спокойствие. В грудине утихомирилась поднявшаяся буря, боль притупилась. Музыка действительно умела исцелять — это Дарина знала точно, но всё ещё не могла понять, что же Рома нашёл в этом несчастном «Ласковом мае». Она не решилась ничего у него спрашивать, интуитивно понимая, что и без того слишком много пользуется его благосклонностью.       А из Ромы лезло любопытство, как из мелкого пацанёнка, дорвавшегося до припрятанной родительской «Камасутры». В этой взрослой, поникшей девушке едва угадывалась та бойкая вертлявая девчонка, какой он её запомнил. Она будто бы выцвела, иссохла, как постаревшее дерево. Ладонь покрепче сжала руль. Он поджал губы, находясь на очень тонкой грани. Шаг — и всё. Вопросы клевали голову настойчивой птицей.        — А чего сюда вернулась-то? — взгляд невольно упал на зелёный ароматизатор в форме ёлочки, забавно трясущийся из-за езды. Разговаривать, не смотря на неё, было проще. — За перспективами?       По губам ухмылка поползла болезненная ещё до того, как Дарина дала ответ. Не было здесь для молодой девчонки никаких перспектив — Рома очень надеялся, что она понимала такую очевидную вещь. Соваться сюда из нагретой родительской кормушки идея очень опрометчивая: город сожрёт её, не оставив ни косточки, если она не приучится к здешним порядкам. За столько лет отсутствия в жизнях друг друга изменилось многое. Изменились они сами. И Рома очень хотел верить, что рассудительности в ней стало больше.        — А у меня в Куйбышеве больше нет никого, — вздох повис в воздухе оборванной нотой. — Отца три месяца назад похоронила, а матушку… — слова слипались в противный комок, оседающий на языке неприятным послевкусием горечи. Свежая рана снова закровила, и вместе с толчками крови наружу выходила накопленная внутри гниль. Как жаль, что не придумали средства, способного залечить душевное. — Неделю назад.       Глаза его, большие и тёмные, упёрлись вперёд. Весь настрой на шутки, язвительные подколки пропал, оставляя внутри жгучую, как крапива, растерянность. Роме слишком давно никто ничего сокровенного не рассказывал, и теперь мозг, получивший встряску, лихорадочно работал. Поддерживать он никогда не умел: не находил нужных и правильных слов, ограничивался стандартным «всё будет хорошо», если не убегал восвояси, чтобы не ощущать чужой горечи. В машине воцарилась тишина, теперь даже не разбавляемая музыкой: Рома её выключил, тем самым проявляя сочувствие.       Он почесал затылок, нервно поддев зубами нижнюю губу. Сказать что-то нужно было. Желательно что-то искреннее и не избитое, но оно вырвалось прежде, чем Рома успел обдумать что к чему:        — Соболезную, — новым шипом — длинным и острым, — под кожу.       Дарина, судя по остекленевшему взгляду миндалевидных карих глаз, ждала другого. Ей нужна была действительно поддержка, а не слова, сказанные для галочки, чтобы совесть не выела плешь. От Ромы чего-то ждать глупо было: он — чужой человек, с которым они когда-то по юности проводили много времени вместе, потому что семья Ромы жила этажом ниже Дарининой тётушки, у которой она часто гостила. Так с чего бы ему тратить свои эмоциональные ресурсы на девицу из прошлого, которая никак не фигурировала в его жизни последние лет семь, если не больше? Ответа на вопрос не было. Дарине только и оставалось молча кивнуть в знак благодарности за участливость, однако…       С губ сорвалось быстрее, чем она успела подумать — настолько горе затмевало разум.        — Ты в этом плане ничуть не изменился, — горький смешок вынудил Рому поморщиться. — Столько лет уже, а язык всё как помело, Ром.       Задело. Больно так гарпуном зацепило мягкие ткани, потянуло, разорвало. О своей импульсивности Рома знал сам: её не вытравили ни армия, ни суровая пацанская жизнь. Он остался тем же рывком бешеной энергии, всё ещё учился жить с желанием достигать. Дорвись он до каких-то высот — обязательно захапал бы всё и даже не спросил.       Он смурнел, и его энергетика становилась будто бы тяжелее. Дарина чувствовала, как на плечи нещадно давило. Приходилось бороться с желанием горбиться.       Мужское эго — вещь хрупкая, как хрусталь. Женщинам очень часто приходилось носиться с ним, холить и лелеять, чтобы не затронуть тонкую душевную организацию. И почему в обществе сложился стереотип, что женщины — слабый пол? Дарина считала с точностью наоборот: женщины большую часть времени справлялись сами, брали на себя иной раз слишком много и умудрялись как-то жить. В конце концов, женщины были куда более этичными и сначала думали, а потом говорили. Если не все, то большинство.       Оставшийся путь прошёл в полной тишине — у Ромы хватило мозгов, чтобы не пытаться разрядить атмосферу каким-нибудь вопросом. Дарине так только лучше.

***

      Дарину трясло подступающей истерикой. Она вцепилась в родные тётушкины руки, прижалась щекой к груди последнего близкого человека и позволила себе действительно разреветься: громко, навзрыд и до всхлипов. Всё то, что она с упорством прущего вперёд локомотива прятала в себе, хлынуло наружу, поддетое Ромой, который спешно ретировался на этаж ниже — именно так Дарина и узнала, что он до сих пор жил с родителями. Осуждала ли она его за отсутствие сепарации? Ни в коем разе.       Ему хотя бы было к кому прийти, ей — нет.       Длинные пальцы вцепились в мягкую ткань халата. Дарина, громко и часто дыша, старалась успокоиться под мягкими поглаживаниями тёплой руки. Не получалось. Стоило ей прийти в себя, как рыдания возобновлялись через несколько секунд, выжимая её, словно постельное бельё. Так больно не было уже очень давно. Она даже на похоронах матери слёз не проронила — отцовские похороны уже не помнила, — а здесь, в чужом городе и под чужим небом, где ничего о них напоминать не станет, просто расклеилась.       Плакать начала сразу после того, как за Ромой захлопнулась дверь: в голове что-то оглушительно щёлкнуло, слёзы хлынули по щекам ручьём. Как Дарина из маленькой прихожей переместилась на диван — не помнила. Затылок тянуло отвратительной, притупленной болью, ныли уголки глаз и раскрасневшиеся щёки. Сквозь суматоху мыслей Дарина понимала, что очень устала. Изнурение долбило голову отбойным молотком, силясь проломить череп и смешать мозги в кроваво-красную кашицу.       Отвратительно и нестерпимо. Дарина зажмурилась и закрыла багровое лицо ладонями, сгибаясь пополам на стуле: затряслись плечи, дыхание вырывалось рваными всхлипами вперемешку с заиканием. Дарина не плакала — ревела. Не замечая никого и ничего вокруг, позволяла самой себе освободиться от сжирающей нутро боли, старалась наплакаться если не на несколько лет вперёд, то до скорого опустошения, которое непременно наступит. Ласковая тётушкина рука погладила разгорячённый затылок, и Дарина оказалась в крепких — почти до хруста хрупких костей, — объятиях.       Её не успокаивали словесно — это главное. Чем больше Дарину пытались привести в чувства, тем сильнее становился эмоциональный всплеск.       Тётушка смотрела на это со стороны и старалась не бояться человеческой истерики. Ревёт в голос? За одежду цепляется? Не страшно, пусть. Только бы не закрывалась, переваривая горечь утраты глубоко в себе — ничем хорошим это никогда не кончалось. В лучшем случае — визитом людей в белых халатах, в худшем — новым трупом, вздёрнутым на оконной раме.       Вокруг слишком много смертей: Афган, группировки, несчастные случаи.       Человечество катилось к своей же погибели комом из скользких потрохов, раздробленных костей и дурнопахнущих кусков плоти. Оно, как и рыба, гнило с головы — с политических верхушек, — но не спешило менять ситуацию. В стране, практически рассыпавшейся на части, менять что-то — удел безумцев. Для начала всё нужно разрушить под основание, чтобы выстроить нечто новое. С психикой ситуация весьма схожая: чтобы взглянуть на происходящее по-другому, нужно снести прошлые установки. Чтобы за уши вытянуть себя из горя, нужно отчаянно барахтаться.       Дарина утопала в нём, растеряв последние силы.        — Я по ним очень скучаю.       Дарина давилась тоской, как сопливый подросток сигаретным дымом. Она потянула тётушку на себя, смыкая руки на её спине, и носом уткнулась в плечо. Всхлипы практически сошли на «нет», слёзы были выплаканы, и в груди зияла огромная бездонная дыра. Скорбь следовала за Дариной, как прикормленная бродячая собака, а она пыталась вдохнуть как можно глубже, срываясь на невнятные всхлипывания, граничащие со скулежом.        — Я правда очень скучаю, я…        — Может, успокоительного?        — Не надо.       Не надо, не надо, не надо. Дарина вскинула голову, позволяя стереть со своего лица дорожки слёз, и помотала ею из стороны в сторону. Нужно было позволить себе отдохнуть: события, произошедшие за короткий промежуток времени, подкосили слишком сильно, выбили почву из-под нетвёрдо стоящих ног. Дарина чувствовала себя маленькой девочкой, брошенной посреди улицы нерадивыми родителями, и не понимала куда идти и что делать. Зато чётко осознала, что момент сепарации очень важен.       Не живи она с ними под одной крышей в свои двадцать один, потерю было бы перенести проще. А так возникало ощущение обрубленных крыльев.       Засидевшегося в гнезде птенца выкинули во взрослый мир. Мир оказался суров и жесток, облизывал слюнявым языком и щёлкал клыкастой пастью прямо перед зажмуренными глазёнками, питался чужим страхом. Дарина должна либо научиться жить с ним в кровавом, но плодотворном симбиозе, либо постоянно доказывать, что она достойна, либо, поджав хвост, с позором бежать, не успев начать осваиваться.       Если бы не тётушка — единственная опора и поддержка — Дарина бы свихнулась.       Ломило виски. Извернувшись практически по-змеиному, Дарина выскользнула из теплоты родных рук, смаргивая остатки слёз. Становилось спокойнее. Возвращалась — постепенно, медленно — трезвость мысли.        — Мне поспать нужно, — поспать — это как панацея. Во сне ни нужды, ни боли не чувствуешь. И настроение почти всегда поднимается. — Я не спала нормально уже несколько дней.       Дарину, в общем-то, на кухне никто не держал. Она одним глотком выпила успевший остыть чай, шмыгнула носом и поспешила скрыться в соседней комнате, как раненое животное, убегающее в логово, чтобы зализать раны.       Они всё ещё ныли и кровили, оставляли видимый след — отпечаток потери на сетчатке глаз, — но они пройдут. Всё проходит. Исключений не бывает.       Нужно просто потерпеть.