II. Чёртова дюжина

      Дарину выкручивало кошмаром. Снилась откровенная и всё же пугающая чушь: матушка и отец, сидящие около своих поросших травой могил с покосившимися крестами, смотрящие вдумчиво и пронзительно прямо на свою дочь. Они не пытались встать, не тянули к ней рук, даже не старались сложить слова в предложения посиневшими губами, но Дарине и без этого было жутко. Она чувствовала иррациональный, первобытный страх — такой обычно подстёгивает человека бежать, чтобы спасти собственную шкуру, — и по-прежнему стояла на месте. Дарина опустила голову вниз, хрипло вскрикнула, с ужасом рассматривая месиво под ногами.       Красно-бурое, вязкое. Хрустящее и дурнопахнущее.       Пиздец.       Глотку сжало спазмом, передавило диафрагму. Дарина была готова вывернуть вчерашний ужин, но вместо пищи появилась даже не желчь — тягучая пенистая слюна так и не сорвалась с нижней губы. Переполненная отчаянием, Дарина постаралась развернуться назад и рвануть отсюда поскорее, но тело лишь опасливо покачнулось — ноги вязли в массе, в которой она стояла, как в болоте. Запах гнили мешал нормально дышать. Дарина убрала с лица спутанные волосы, почему-то подстриженные под каре, и в панике огляделась.       Перед глазами всё туманом затянуто — плотным, молочно-белым — Дарина из последних сил напрягла зрение, но чётко видела только родителей.       Она умерла и попала в… Ад? Загробный мир? Небытие? Что это?       На задворках сознания белым флагом трепыхалась мысль: сон. Страшный, неприятный, воплощение её кошмаров, но сон. Могла ли она его хоть как-то контролировать? Запах, забивающий чувствительный нос, отнимал последние крупицы веры в контроль над получившейся ситуацией. Пахло чем-то приторно-сладковатым, перетекало в аромат свежескошенной травы и свежей рыбы — Дарина покачнулась вперёд, не удержавшись, раскрыла рот, чтобы блевать, и крепко зажмурилась.       Рвоты так и не было. А вот голову кружило.       Дарина жила с такой психоделикой в голове уже неделю — ровно с того момента, как не стало матушки, и знала, что нужно просто перетерпеть. И нагрузить себя работой, чтобы у организма не хватало сил на выдумывание ужасов.       Человеческая психика — вещь сама по себе удивительная, интересная. Её изучали и продолжают изучать, пытаются разобрать на детальки, как детский конструктор, крутят как только можно… А она подкидывает новые картинки, отпечатывающиеся несмываемым клеймом на глазах, и вынуждает людей обращаться к специалистам.       Дарина даже во сне ловила себя на том, что не хочет к кому-то обращаться. В голове не было стройности мыслей, порядка — один лишь хаос и бардак, который нужно было прибрать, но она по-прежнему всеми силами упиралась и смотрела, как жижа под ногами расползалась, становилась больше вширь, начинала кипеть, пузыриться. Только когда пятки стало болезненно припекать, Дарина осознала, что обуви на ней не было.       Психика её — крошево из раздробленных костей и кусочков стекла, больно впивающихся в ладони.       Вытягивая руки вперёд, Дарина видела, как кожа, будто бы надрезанная ножом, сворачивалась кольцами, а мясо — красивое, ярко-красное, — обнажалось. Тонкие пальцы подцепили мягкий лоскут, потянули вниз: кожа легко слезла, подобно кожуре сваренного картофеля, и кровь хлынула вниз по рукам, скатывалась каплями с локтей, падала в горячее месиво под ногами.       Дарина чувствовала, как смеётся, и растягивала губы в улыбке, потому что мама с папой одобрительно кивали, но так и не сдвинулись со своих мест. Она хотела, чтобы ею гордились. Искренне верила, что на том свете — если он действительно есть — они одобрили её решение вернуться обратно в Казань.       Возвращаться — плохая примета.       Дарина закрыла уши ладонями и крепко зажмурилась. Ветер здесь шептал голосом матери — не мамы, а безумие вперемешку со страхом расползалось по краям сомкнутых глаз и неприятно щекотало глазные яблоки. Дарина хотела вытащить их, протереть рукавом свитера и вставить обратно, словно это могло как-то помочь.       Пробуждение было самой желанной вещью на свете. Уголки распахнутых глаз болели, щёки, мокрые от слёз, щипало. Дарина проморгалась, глубоко вдохнула. Полумрак комнаты успокаивал: приходило осознание, что произошедшее — не более, чем сон, игры изнеженной психики, подкосившейся из-за смерти близких людей. Дарина вытерла лицо ладонью, поморщилась. Её раздражала собственная восприимчивость, опутывающая тело тонкой, но крепкой невидимой паутиной. Иногда ей казалось, что проще было бы жить без умения в чувствительность.       Быть такой же непробиваемой и суровой, как родной отец — чем не счастье?       Он был словно отлит из равнодушия: грозный и хмурый, с холодным взглядом узких глаз, большую часть времени похожих на две прищуренные щёлочки. Дарина, когда была чуть младше, испытывала смесь из страха, уважения и отголосков любви. Отец баловал её, покупал ей если не всё, то большую часть того, что она хотела, но Дарина-то знала: он мечтал о сыне — своей полной копии: чтобы такой же серьёзный, спокойный, настоящий кремень. В будущем обязательно военный.       Дарина и близко не была сыном.       Не удалась даже характером: ранимая и эмпатичная, она иной раз раздражала родителя тем, что тащила в дом котёнка или кутёнка, плакала из-за разбитых коленей и охотно делилась своими личными вещами с другими детьми.       Мать просто была. Низкая и худая, с высокими скулами и «породистым» восточным лицом, не способная отстоять собственную позицию, она стала тенью своего патриархального мужа.       Со стороны семья Дарины и правда выглядела нормальной, но Дарина радовалась, что в какой-то момент её надломило: когда школа была окончена и экзамены сданы, отец заявил, что дорога в медицинский Дарине заказана. Тогда Дарина впервые, что называется, упёрлась рогом. Ни капли не пожалела. Возиться с детьми ей нравилось больше, чем копаться среди лекарств и медицинских карт.       В морозных глазах отца она тогда впервые увидела подобие одобрения, возникшее всего на секунду и потонувшее в черноте зрачков: он был недоволен тем, что Дарина не слушала, но горд, что у неё хватило силёнок сказать «нет».       Она, свесив ноги с кровати, понимала и признавала, что скучает. Родители — они и в Африке родители. Даже если сложные настолько, что при попытке понять голову расшибёшь.       Еле собравшись с остатками сил, что всё ещё были в худом теле, Дарина выскользнула на кухню. Удивление рассекло воздух взмахом ножа, осело в глотке хриплым вздохом. Вместе с тётушкой, расположившись к Дарине боком, сидел Рома. Поза у него была расслабленная, взгляд искрящийся и непринуждённый, а на голове не наблюдалось забавной кепки: тёмно-шоколадные волосы забавно топорщились во все стороны, будто он только что сам соскочил с кровати. Дарина так и замерла, спиной подпирая стену. Обычно она испытывала раздражение, когда кто-то с утра пораньше наведывался в квартиру, но то ли Дарина не воспринимала это место как дом, то ли любопытство к Роме было слишком сильным.       Он ведь правда изменился: повзрослел, возмужал не только внешне. Дарина чувствовала исходящую от него силу, внутренний стержень. Гадкий утёнок стал не прекрасным лебедем — он перевоплотился в сокола, сильную и опасную птицу. Ей было даже страшно предполагать что-то о его жизни.        — Утро доброе, — на Дарину уставились две пары глаз. Растерянные и переживающие.        — Ты чай будешь? — тётушка подскочила, засуетилась, но Дарина покачала головой: сама, мол, налью.       И пока наливала — смотрела на Рому, прожигала воспалёнными и раскрасневшимися глазами широкую спину, обтянутую олимпийкой. Таким он и правда никогда не был. И глаз своих глубоких раньше не отводил, стараясь избегать контакта. Дарина, особо не размениваясь, уселась аккурат напротив него. На неё глянули исподлобья. Рома сидел, мгновенно напрягшись и как-то уж больно нервно отхлёбывая горячий чай большими глотками. Хотел побыстрее слинять?       Куда подевалась прежняя непринуждённая атмосфера?       Раздражение скручивалось змеёй под рёбрами, Дарина бесилась. В доме родной тётушки она чувствовала себя откровенно лишней, будто приблудившаяся собака, которую подобрали не из большого желания оставить и подарить семью, а потому что жалко. Жалость — чувство мерзкое во всех своих проявлениях. Дарина открещивалась от него как могла, отмахивалась и игнорировала, пока не утонула в нём, поддавшись истерике. Ей было стыдно. Всем вокруг тяжело и больно, всем вокруг страшно и сумрачно, но она позволила эмоциям захлестнуть себя.       Непозволительная наглость.       Что про это думал Рома?       У Ромы в глазах была чернота. Дарина не понимала ход его мыслей, не видела: бездна озёрных зрачков поглощала, сжирала всё. Вместе с раздражением под рёбрами костенело любопытство. Рома, как животное, когда-то попавшееся в капкан, избегал смотреть прямо. По губам Дарины, пересохшим и шершавым, поползла слабая ухмылка. Её кидало из стороны в сторону, подкидывало неразберихой чувств, и она даже не пыталась уцепиться за что-то, распутать клубок.       Тётушка болтала что-то на фоне, пыталась атмосферу разрядить. Дарина не слушала. Её привлекало напряжение, загустевшее в тесной кухне: тяжёлое, маслянистое, с привкусом табака и мятной жвачки.       Рома нашёл в себе силы проглотить кусок халвы, сморщился от сладости на языке, которая неприятно мутила. Он сжал длинными пальцами ручку забавной красной кружки в белый горошек и передёрнул крепкими плечами. Дарина склонила голову совсем по-совиному, прищурилась. Интерес разгорался в ней пламенем едва ли не адским.        — Вкусно тебе?        — Очень, — он подавился одним несчастным словом, как рыбьей костью, и шумно сглотнул. Кадык нервно дёрнулся. — Фатима, спасибо, — Дарина коротко усмехнулась, когда Рома обратился к тётушке совсем как к подружке и поднялся, нервно разглаживая олимпийку. Карие девичьи глаза следили за ним цепко и внимательно. — Мне бежать пора. Дела.       Она наблюдала, как он слинял крысой с корабля, и чувствовала в грудине странное разочарование. Тётушка кинулась к нему в прихожую — провожать и уговаривать остаться, Дарина неизменно сидела на своём месте, пытаясь сосуществовать с неприятным ощущением от такой встречи. Взрослый ведь мужик, а оставил такой осадок. Испугался чего? Дарина подняла на вошедшую тётку глаза и дрогнула — взглядом, как заточенным лезвием, полоснули по коже. Дарина уже чувствовала острую потребность обороняться. Не прогадала:        — Спугнула парня, — Фатима поправила свой цветастый халат и заняла за столом именно то место, где несколькими минутами ранее сидел Рома. Теперь Дарине в срочном порядке хотелось улизнуть, потому что глаза тёти — две маленькие чёрные бусины — дробили кости в порошок. — Смотрела на него так, что и вправду бежать захочется.        — А я виновата, что взгляда моего он не выдержал? — если бы не стол, разделяющий их, Дарина бы точно получила затрещину — совсем как в детстве, когда начинала вредничать и упираться. — Понарожают маменькиных сынков, а ты — смотри на него правильно, не дай бог обидится.        — Дурная ты, — Фатима махнула рукой, отмахиваясь от Дарины, как от назойливой мухи. — Не знаешь, а языком метёшь. Мать его не помнишь совсем?       Почему же «совсем»? Дарина воспроизводила в памяти образ, но он расплывался, как круги на воде, и рябил. Чего-то чёткого не получалось, но темень глаз и сведённые к переносице густые брови в голове проявлялись отчётливо. И имя на языке вертелось какое-то резкое, грубое, едва ли женское… Дарина вырывала куски прошлого и старалась взглянуть на них под другим углом. Получалось не всегда.       Много ли информации удалось вспомнить о матушке Ромы? Целое ничего.        — Не помню, — признала она, покорно сдаваясь. — Что-то очень смутное только если.        — Вот и не говори ничего тогда.       Почему тётушка его так рьяно защищала?

***

       — А у Ромки, что ли, дитё мелкое есть?        — С чего ты взяла?       А ведь было с чего брать: Дарина, сидя около окна, своими глазами видела, как из уже знакомой ВАЗ-2108 показался Рома с мелкой девчонкой едва ли не под ручки. Даже отсюда удалось увидеть, что похожи они невероятно: чернявые оба до невозможности. На губах улыбка мелькнула незаметным проблеском, в грудине затеплилось приятным тянущимся чувством что-то домашнее, когда малявка, отбежав от Ромы на несколько шагов, запустила в него снежком. Рома развернулся и, кажется, негодовал — Дарина не слышала.       Он не приходил к ним уже пару дней точно, и Дарина видела, как сильно удручал тётушку получившийся расклад. Путём лёгких манипуляций удалось выяснить, что Рома стал ей едва ли не родным сыном, и теперь его отсутствие в стенах квартиры воспринималось чем-то неправильным и неестественным. Дарина чувствовала укол обиды и зависти где-то под рёбрами. Это даже близко не было похоже на поведение взрослого человека, но Дарине было очень неприятно. Ей, как реальной родственнице, хотелось получать поддержку и заботу, а не слушать о важности пацана, который жил этажом ниже.       Обида соседствовала с мыслями о том, что нужно выходить на работу: не дело в свои годы, имея за плечами законченный педагогический, сидеть у тётушки на шее. Она и без того пашет на ночных сменах, работая в одной из гостиниц администратором. Это, конечно, и близко не какой-нибудь завод, но всё же. Сама Дарина считала, что ей жизненно необходимо набираться опыта.       Раны от родительской потери были всё ещё открыты, но уже не кровоточили. Перебинтовать, перетянуть делом — и жить можно.        — Это сестра его. Младшая, — Фатима моргнула, выглядывая в окно, и поставила перед удивлённой Дариной тарелку сырников. — Ты глазами не хлопай, а ешь.       Но Дарине еда в горло не лезла. С какой-то странной, слепой обречённостью она понимала, что жизнь на месте не стоит. Всё вокруг двигалось, менялось, перестраивалось и подстраивалось, одна лишь Дарина замерла, как муха в янтаре, и наблюдала за происходящим со стороны. Нужно было брать себя в руки, что-то делать и куда-то двигаться. Какой там есть лозунг?       Движение — это жизнь?       По большому счёту оно, конечно, так, но почему-то многие забывали, что движение бывает не только вперёд. Откат назад существовал тоже и вряд ли куда-то пропадёт в ближайшие несколько десятилетий точно. А ещё существовало равномерное прямолинейное движение — это Дарина помнила из школьного курса физики. И она застыла именно в нём. Пока не подтолкнёт кто другой — она не двинется.        — Ты меня не слышишь? Ешь, кому говорю.       Фатима готовила невероятно. Дарина была готова руки ей целовать, жадно проглатывая куски сырников, как оголодавший солдат, выбравшийся из плена. Она чувствовала на себе ласковый и сочувственный взгляд. Тётушка молчала, но у Дарины в голове её голосом, как заезженная пластинка, звучало: бедная, бедная девочка… Дарине хотелось встать и уйти. Она нервно облизнула уголок губы, вытерла его большим пальцем и спросила абсолютно невпопад:        — А родители его как?        — Чьи?        — Ромкины, — что угодно, но не молчание. Дарина не вынесет.       Глаза у Фатимы по-лисьи хитро сверкнули. Она уселась точно напротив, голову подпёрла кулаком. У Дарины по хребту поползли крупные, неприятные мураши. Дарина не чувствовала к Роме ничего из того, о чём вероятнее всего подумала тётушка, но спорить было бесполезно. Легче признать поражение или, как вариант, ничего не говорить. Дарина выбрала второе, спасаясь от долгих и нудных расспросов, но тревога по-прежнему застывала под рёбрами бетоном. Фатима продолжала молчать, но молчание её громкое. Громче крика и уж точно громче слов.       Дарина испытывала желание убежать вперемешку с желанием услышать ответ.        — А он тебе разве не рассказывал?       Нет, блять, конечно нет. Дарина хотела огрызнуться.       Он ничего ей не рассказывал и, если говорить совсем уж честно, не обязан этого делать. Они не друзья, не семья, даже не близкие знакомые. Просто два человека, связанные проведённой вместе юностью — не полностью даже, её несчастным кусочком — так с чего бы ему о чём-то говорить? И с чего бы ей этим интересоваться? Дарина уверена: если бы не назойливые мысли, лезущие из неё, как опарыши из раны, она бы о таком вообще не спросила. Она бы ни о чём не спросила.       Ей до чужих проблем дела нет, особенно когда свои собственные силятся вспороть глотку.       Но иногда сплетничество и обсасывание жизни другого человека — единственный способ отвлечься.        — Отец у него умер, — Фатима начала рассказ сама — поняла всё по молчанию. — Года два назад. Алкоголем отравился.       Дарине почему-то больно почти физически. У них горе схожее — её раны, покрывшись хрупкой корочкой, снова закровили. Вместе с сочувствием Дарина ощущала странное счастье, глупое и неправильное. Кому-то тоже плохо, не у неё одной болит. Ему, быть может, потеря отца далась в стократ тяжелее. Она даже радовалась мысли о том, что его при случае можно уколоть этим, больно ткнуть, чтобы гнойник вскрылся, лопнул. Он ведь именно так с ней и поступил.       Неосознанно, по глупости и импульсивности, но поступил.        — Мать в тяжёлой ситуации, — под рёбрами восторженный Сатана танцевал и ядом плевался. Дарина действительно тварь, настоящая сука, но как же приятно осознавать тот факт, что жизнь перевернула всё вверх дном не только у неё. — Сестре, если мне память не изменяет, лет пять. Диной звать.        — А номер квартиры какой?        — Тринадцать.       Дарина сдерживала истеричный, рвущийся наружу смешок. Колода и правда тасовалась причудливо: всё в жизни сложилось так, чтобы над Ромой нависла чёртова дюжина. Если Бог есть, как подумалось Дарине, то Рому он точно не любит. Бог, наверное, вообще никого не любит.       Он создал их всех для своей игры. Сначала бережно вырезал каждого, как фигурку из дерева, нанёс очертания лиц, дал возможность думать-мыслить-говорить, добавил каждому какие-то индивидуальные штрихи — кого-то намеренно изуродовал инвалидностью — и выпустил в придуманный им же мир. Люди разбежались, как тараканы, выпущенные из спичечного коробка: искали дом, работу, близкого человека, не осознавая, что близость, ровно как и девственность — понятие философское.       Бог смотрел на них с высоты птичьего полёта и смеялся-смеялся-смеялся. Бог был жесток.       Люди — его подобие. Так в Библии написано.       Дарина не помнила, когда последний раз брала её в руки.        — Иронично.       Бог не просто жестокий. Бог ещё и юморист.       Дарина его юмор правда оценила: сначала лишить её близких людей, затем подпихнуть под нос старого знакомого сомнительного вида — гениальный план. Чего от неё таким образом хотели добиться, Дарина не понимала. Лишь испытывала смесь усталости и колючей злобы, пульсирующую, как артерия на шее.       Не было ни сил, ни желания бороться. Хотелось смириться, плыть по течению, но сознание отчаянно вопило, как жертва, пойманная маньяком.       Это путь в никуда. В никуда, в никуда…       Дарина интуитивно чувствовала: ей там не понравится, а потому планировала продолжать борьбу, даже если силы окончательно покинут тело. Она обязана доказать в первую очередь себе, что может. Без родителей, вне всякого сомнения, тяжело, но не невозможно. Она справится, крепко стиснув зубы, и пройдёт дальше, сможет жить и глубже дышать, больше не питаясь чужим горем, как энергетический вампир.       Но для начала нужно кое-куда заглянуть.

***

      Сидеть у него дома было некомфортно.       Дарина этого не планировала. Она хотела вытянуть Рому на разговор, потому что им было что обсудить, но его в стенах квартиры не оказалось. Вместо Ромы её встретила тучная женщина с пронзительным взглядом тёмно-карих глаз и недовольством на серьёзном лице. Дарина шумно сглотнула и далеко не сразу вошла в прихожую: нужно было дать время, чтобы Гульфия Ильгизовна отъехала в сторону, довольно ловко управляясь с инвалидной коляской. За солнечным сплетением неприятно и болезненно сжималось. Дарина и подумать не могла, что в этой семье есть проблема такого плана.       Стыд окатил с невероятной силой. Дарина, сдерживая внутри себя желание сжаться в комок, смотрела на узорчатую скатерть и не находила ни одной внятной мысли в закоулках своей черепной коробки. Что она могла сказать? Что ей жаль? Много ли даст её жалость?       В глотке вязким и противным комом собиралась горечь. Образ Гульфии Ильгизовны из памяти стёрся практически полностью, но Дарина хорошо помнила, что никакого инвалидного кресла раньше не было. Растерянность сковывала её, пригвождая к месту. Потешаться над чужой бедой даже мысленно больше не хотелось.        — Рома, значит, говорил вам, что я вернулась? — губы растянула неловкая улыбка. Чтобы унять нервную дрожь на кончиках пальцев, Дарина задумчивым взором обвела тесную и простенькую кухню. Не мешало бы сделать ремонт — хотя бы сменить обои. Сердечный ритм постепенно выравнивался, Дарина повернула голову. Карие глаза напоролись на хозяйку квартиры, как на штык, и слова на языке запутались в клубок. — Что ещё говорил?        — Ничего больше, — разговаривать с Гульфиёй Ильгизовной было тяжело: голос её был хрипловатый, грудной. Чувствовался нерушимый авторитет, который продавить сможет далеко не каждый мужчина. Даже в инвалидной коляске она не растеряла крепкой хватки, теперь лишь сильнее удерживая всё вокруг в «ежовых рукавицах». Бедная Дина уже несколько раз бегала от холодильника и обратно, потому что «почему не достала гостье сладкого к чаю? Кто так на стол накрывает?». — Сказал, что мамка с папкой у тебя умерли. Прими мои соболезнования, хорошими людьми были.       Дарина кивнула и, чтобы не впадать в уныние, из которого с трудом вынырнула, стала смотреть на мелкую. Дина была очаровательным ребёнком. Активная и жизнерадостная, она не обижалась и не бросалась в слёзы из-за замечаний матери. В маленьком теле чувствовался крепкий дух, нерушимая сила — это у них семейное. И пусть Дарина считала Гульфию Ильгизовну излишне властной, всё же восхищалась ей: воспитать таких людей — огромный труд.       Её ничего не сломало: ни бедность, ни смерть мужа, ни приобретённая инвалидность.       А может, спросить?..       Дарина отмахнулась от этой мысли, постаралась затушить её. Это уже настоящее бесстыдство. Мало того, что пришла вечером без предупреждения, так ещё и в душу лезть собралась, бередить раны. Кто она такая для настолько интимных вещей?        — А ты надолго у нас? — у Дины глаза — две пуговки — тёмные и доверчивые, большие. Она ловко запрыгнула на стул рядом с Дариной, как проворный лягушонок, и утащила одну из принесённых в качестве угощения булочек. Гульфия Ильгизовна, сидящая напротив гостьи, на дочь посмотрела неодобрительно, но ничего не сказала. Дина на это не обратила никакого внимания, беспечно запихиваясь сладостью.       Мак прилип к по-детски пухлым губам и щекам. Дарина улыбнулась абсолютно искренне, ощутив, как в грудине успокоилось и оттаяло. Невероятный ребёнок, чудесный. Чистый, как новенький альбомный лист. Дарина очень хотела верить, что нанесут на неё что-то доброе и хорошее, вложат то, чего недодали многим. Наверное, из-за этого мир так жесток, а люди эгоистичны.       Потому что ходят угрюмые, с ощущением пустоты внутри, которую чем только не пытаются заполнить: алкоголем, курением, наркотиками, случайными связями — всего не перебрать. Дарина, например, пыталась заполнить её воспоминаниями — хорошими и плохими, жгучими и мягкими. Разными.       Кое-как удалось свыкнуться с мыслью, что нужно жить настоящим. Даже если оно болезненное и грубое, шероховатое.        — «У вас» — это где? В Казани или в этой квартире?        — У нас дома, — Дина, мотыляя под столом ногами, откусила ещё кусочек булочки. — Рому ждёшь, да?        — Угадала, — Дарина подмигнула мелкой. Какой же сообразительной она оказалась. — Сейчас дождусь и пойду.        — А зачем он тебе?       На детский вопрос, заданный без какого-либо подтекста, не нашлось ответа. Внутри просто билось раненой птицей «так надо» — и всё тут. Они взрослые люди. Если что-то дёргало ниточки души, заставляло переживать и выбивало из колеи — с этим нужно разобраться, это нужно устранить. Жизнь сама по себе штука сложная, так зачем добавлять проблем? Но Дине, маленькой и доверчивой, всех тонкостей так просто не объяснишь. Дарина откинулась на спинку стула, слабо и уставше улыбнулась.       Что ответить тебе, милая?       Когда осознание взрослости ложилось на пульсирующую голову венком из репейника, Дарина хотела бежать. Никакая она не взрослая. Потерянная, уставшая — да, но не взрослая. В паспорте перевалило за восемнадцать, а психологическая зрелость не наступила, будто намеренно обошла стороной. Это удручало. Теперь ведь и признаться в этом некому — родителей уже не вернёшь. Поджав нижнюю губу, она старалась отвлечься, придать голосу непринуждённость.        — А у меня к нему дело есть. Важное очень.       Лишь бы не спросила какое.       Повезло.       Дина, кивая с сосредоточенным видом, нахмурила тёмные брови и потянулась за второй булочкой в абсолютном молчании. В этом, пожалуй, и был плюс сурового воспитания: ребёнок довольствовался тем, что ему давали, и не пытался ухватить больше. Но всегда ли оно так работало? А самое главное — было ли это правильным? Дарина, хоть и закончила педагогический, ответ дать не могла. У неё опыта, чего греха таить, маловато, а своих детей нет и подавно. Она знала, как найти подход даже к самому угрюмому дитю, понимала разницу между настоящей и показушной истерикой, но не была матерью. Это другая плоскость.       Более эмоциональная, более сложная.       Что чувствовала Гульфия Ильгизовна, став инвалидом и при этом воспитывая такую мелкоту? Справлялся ли Рома с ролью няньки?        — Я дома, — вспомни солнце — вот и лучик.       Он появился внезапно: хлопнула дверь, затем послышалось шарканье, и Рома замер в дверном проёме кухни, во все глаза уставившись на Дарину. Не таких гостей он ждал в доме, уезжая из Снежинки. Он никого не ждал, но у жизни, видимо, были свои планы, которые она никак не собиралась согласовывать с Ромой: взяла и поставила перед фактом, дальше — крутись.        — Чё пришла? — шаг широкий, нервный. Рома стянул с головы кепку, пригладил волосы всей пятернёй. Гульфия Ильгизовна, смотря прямиком на сына, неодобрительно покачала головой — это осталось замеченным, но проигнорированным.       Дарина встала с насиженного места, поправила рукав свитера. Сердце, шальное и лихорадочно бьющееся, едва ли не плясало чечётку. Ей нужно было высказаться, вырвать из себя зудяще-неприятное чувство, проломив рёбра, а дальше пусть сам разбирается. Её это точно никак больше не коснётся, нужно только совершить первый шаг. Если Рома убегал и избегал, то она так делать не собиралась. Должен же хоть кто-то взять ответственность.        — Поговорим?       Он растерянно моргнул, не скрыв недоумения, что тенью легло на красивое лицо. Дарина видела в глубоких зрачках тысячу и один вопрос, но давать ответы так просто не собиралась. Хочет узнать — пойдёт с ней. И Рома пошёл, сжираемый сомнениями и теориями. Зачем пришла? Что хотела? Неизвестность раздражала. Намного проще, когда всё кристально понятно, но в жизни так происходило очень редко.       У Домбыта проблемы, а тут ещё она нарисовалась — не сотрёшь.        — Давай на улицу выйдем, — Рома поправил кожанку на плечах, закрывая за собой дверь. Подъезд встретил неприятной, въедливой прохладой. — Всё равно в пальто своём стоишь, а я курить здесь не хочу.       Дарина не возражала, а он не спросил для чего было так наряжаться, если забежала всего-то на этаж ниже — к соседям…

***

      Вечерняя Казань в декабре — холодное царство. Приходилось кутаться в одёжку как можно лучше и ругать себя за шапку, оставленную в квартире, а ещё жмуриться, потому что мелкий снежок, сыпавшийся с неба, мешал обзору, оседая на ресницах. Внутри застывало, примерзало к рёбрам спокойствие. Как мало иногда нужно было, чтобы ощутить душевный подъём: всего-то покинуть четыре стены и оглядеться. В темени уже мало что можно было увидеть, но свет из окон домов привлекал к себе внимание, разливался приятной расслабленностью по скользким внутренностям. Дарине, что удивительно, было совсем не страшно шнырять по ночной улице.       Может, дело было в психике, за все эти дни получившей эмоциональную разгрузку, а может, это Рома, шедший рядом молчаливым сторожевым псом, вселял такую стойкую уверенность. Дарина, повернув голову в его сторону, прищурилась. Даже в полумраке она видела, как покраснели кончики его ушей и пальцы, сжимающие сигарету.        — Ты почему теплее не оделся?        — Потому что не думал, что потащусь чёрт-те куда.       Дарине нечем крыть. Она, как и Рома, думала, что они поговорят у подъезда, а затем разбегутся, но её, как магнитом, тянуло пройтись. Рома ничего не спрашивал — спасибо ему — и шёл следом. Если бы спросил — Дарина не ответила бы. Потому что не могла вытянуть ни единого логического объяснения своему поведению. Ей хотелось размять затёкшие за эти дни мышцы и проветрить перегруженную голову — ничего более.       А ещё узнать причину его внезапного побега.        — Мы чапаем куда-то или ты решила просто побродить?        — Тут площадка детская поблизости должна быть, я помню. Туда хочу.       Рома подавился сигаретным дымом, глазами упираясь в тонкий девичий стан. Шестерёнки в голове натуженно работали, пытались выстроить логическую цепочку и противно скрежетали. Он не находил смысла в пустых гуляниях по темноте, но теперь последняя ниточка адекватности окончательно оборвалась, вынуждая волей-неволей задумываться о том, не съехала ли Дарина с катушек окончательно.       Знал бы он, что ей снилось ночами — сдал бы в местную психушку. Но Рома не знал, и так, пожалуй, лучше.       Пусть ад сожрёт одну лишь её и никого не зацепит, перемалывая в фарш. Кровавый маховик стремительно раскручивался, а Дарина прятала его и делала вид, что всё хорошо, внутренне расслаиваясь на два. Она поправила своё белое пальто, коротко улыбнулась, замечая знакомый поворот. Ещё немного — и покажутся качели с облупившейся краской, скрипучие и старые. Рома шмыгнул кончиком коченевшего носа. Счастье Дарины, что армия выдрессировала его, как непослушного пса, и научила ждать. В ином случае Дарина рисковала быть оставленной здесь.        — Там снега навалило. Отморозишь себе всё.       Кто бы его слушал. Дарина, на удивление ловко перемахнув через небольшое ограждение, оказалась на детской площадке, оглядела внимательно детский городок, различные горки, песочницу и наконец подобралась к качелям. Фонари, освещающие площадку, помогли рассмотреть всё. Вывод напрашивался сам собой: площадкой никто особо не занимался. Разве что с облупившейся краской Дарина прогадала: качели здесь всё же красили. В мысли лезла ностальгия. Дарина помнила, как ещё будучи мелкой прибегала сюда каждый день и просиживала до тех пор, пока тётушка не загоняла домой пинками. Дарина даже идти не всегда хотела: боялась, что не выпустят больше. Сейчас она была взрослой, ей никто и ничего не мог запретить, — если желание не выходило за рамки закона, — но детские воспоминания приятно грели душу.       Качели жалостливо скрипнули под чужим весом, а Дарина потёрла покрасневшие руки. Рома смотрел на неё, как на последнюю дурочку, и всё понять не мог для чего они сюда пришли. Из-за внезапно разыгравшегося в заднице ребячества? Из-за попытки в имитацию беззаботности?        — Ты рядом сесть не хочешь? — Рома хотел домой. Но вместо того, чтобы озвучить своё желание, он приземлился рядом и сморщился, когда скрип металла больно полоснул по ушам. Дарина вытянула ноги, довольно прищурилась, как сытая кошка, которой дали ведро домашней сметаны. В груди приятно покалывало чем-то похожим на успокоение. Она буквально расцвела, как цветок, и больше не источала одним своим видом ауру ходячей мертвечины. Смотреть на неё теперь было во много раз приятнее. — Убежал тогда почему? — периферийным зрением Дарина видела, как Рома дёрнулся от неожиданной перемены в настроениях.       Что он мог ей ответить?       Правду. Болезненную и выжимающую все соки, но правду.        — Смотреть на тебя страшно было, Дарёх, — его глаза под тусклым светом фонарей ещё темнее казались. С облачками пара из приоткрытого рта лезла откровенность, сжимающая когтистую лапу на изнывающем сердце. Рома поправил кончик клетчатого шарфа, получше укутав шею. — Сама смерть краше была, ей-богу. Ну я и решил, что лучше отчалить, чтоб тебя не дёргало.       Дарина кивнула задумчиво и с благодарностью за честность. Жизнь и правда проехалась по ней асфальтоукладчиком, выдавила последние соки, превращая израненную душу в кашу из сожаления, скорби и желания понять почему так. Внутри больно ныло, но эту боль уже можно было терпеть — пусть стиснув зубы и зажмурившись до чёртиков перед глазами. Дарина бежала из этого состояния, рвалась животным из капкана, раздирала мягкую кожу. Самым действенным способом было накрыть гнойный нарыв ностальгией. По этой причине она выбрала детскую площадку — не кафе и не бар. А Рома, оказавшийся с ней здесь и сейчас, — удачное стечение обстоятельств и насмешка судьбы одновременно.        — Мне сейчас нисколечко не лучше, — холод медленно пробирался под тёплое пальто. Пришлось чуть приосаниться, сохраняя остатки тепла. Дарина сплела руки в замок и пихнула их между ног, пытаясь тем самым согреть. Щёки забавно раскраснелись вместе с ушами и кончиком носа. Рома, флегматично покачивающийся на качелях, как малое дитё, с умным видом выдал:        — Любишь же ты грустить, — Дарина глянула на его попытки заважничать насмешливо и скептически. — Оно выкосит тебя — не заметишь, — уж Рома-то знал о чём говорил. Ему это состояние потерянности и желания убежать от всего было с армии знакомо. Армия местом удивительным оказалась: он там и покой нашёл, — подумать только: покой на войне — и товарищей хороших, и куска психики лишился.       Его выдрало с мясом в тот момент, когда ошмётки неосторожного сослуживца разлетелись во все стороны.       Рома после этого в творчество ударился: засыпал с карандашом и бумагой в руке. Сны свои старался из головы выносить, как нормальные люди выносят мусор. Рисование стало терапией. Великих успехов он не достиг — не стремился просто, не Пикассо же, — но освоил навык до приемлемого уровня. Было тяжело и откровенно страшно: он спасал себя как мог, занимал делом. Помогало. И теперь точно знал, что говорит и что делает. Не бред советует — действенный метод.        — Ты займи себя чем-нибудь, — затушенная сигарета полетела в сугроб. — На работу выйди, не знаю, — мысли у них совпадали, — в библиотеку сходи, на кружок шахматный запишись. Да чё угодно, — он растёр ладони, запихал их в карманы куртки. — Главное вот так вот как ты не тухнуть. Пострадать — это самое лёгкое, а вот зубы сцепить и делать — это показатель.       Плохой совет. Очень плохой совет. Эмоции нужно было проживать, позволять им вылезать наружу слезами и криком; смехом и молчанием. Но большой ли выбор был у Дарины, которая от сумятицы в сердце стала сама не своя? Да никакого. Она внимала словам Ромы, борясь с желанием заснуть, бухнувшись головой в сугроб, и думала о том, как же всё-таки хорошо, что она сейчас не одна. Мотиватор из Ромы был так себе, но всяко лучше, чем ничего. В конце концов, он совсем не обязан был всем этим заниматься, но почему-то всё ещё находился рядом, охраняя хрупкое спокойствие.       Теплело. Не снаружи — снаружи была всё та же заснеженная Казань, поглощённая полутьмой, — внутри. Дарина продолжала сидеть, ероша сапогами снежный настил под собой, и испытывала облегчение, будто кто-то душевные раны бережно перебинтовал.       Рома снова закурил, затянулся. В движениях сквозила дёрганность, нервозность. Дарина прищурилась. Ей перемена настроений не понравилась, вызывала липкое чувство опаски где-то под солнечным сплетением и вынуждала ёрзать на одном месте. В животе, разрезая стенки внутренностей, скреблась тревога.        — Всё, харэ мёрзнуть, — он подскочил с насиженного места, прошёлся взад-вперёд, разгоняя кровь. — Пошли уже, до дома доведу, — Дарина не возражала.       Шли в полной тишине. Дорога, будто специально удлинившись, всё никак не хотела кончаться, и Дарина, поджав губы, прибавила шаг. Рома без особых усилий плёлся рядом, поспевая след в след — привычка солдата. Можно было вытащить человека из армии, но армию из человека — никогда. С Ромой она осталась навсегда: улыбками и шутками товарищей по оружию, постоянными тренировками и подготовкой, смертью и порохом, стёртыми в кровь ладонями.        — У меня к тебе просьба, — Дарина занырнула в подъезд под вкрадчивый голос Ромы. Обернулась. — За моими приглядеть нужно. Сможешь?        — А ты?        — А мне щас уехать надо, — он поправил покрасневшими пальцами козырёк кепки, хмыкнул. — К утру дома буду.       Дарина кивнула. А что ей, собственно, ещё оставалось?       В груди, сжимаясь и скручиваясь, пыталась улечься смятенность.