IV. Белая вата, красная вата
18 февраля 2024, 19:17Убивайте всех, Господь узнает своих.
Первую зарплату отмечали без изысков: с тортом и чаем. Отмечали вдвоём. Не звали ни Ленку, ни Рому — настойчивая просьба Дарины. Фатима её закрытости не понимала, но не стала возражать. Дарина, перекатывая во рту кусочек сладости, сделала вполне закономерный вывод, что тётушка всё видела: и её подавленность, и неимоверную утомлённость как внутреннюю, так и внешнюю. Только вот не делала с этим ничего, не лезла, не пыталась помочь. Так было даже лучше. Вряд ли простые слова утешения изменят ситуацию, вряд ли избавят её от участившихся кошмаров. Усталый взгляд карих глаз зацепился за узоры на окне, и Дарина, закусив внутреннюю сторону щеки, подумала, что устала от зимы. Зимой всё леденело и замирало. Дарина уже выросла из того возраста, когда зима воспринималась празднично. Теперь мысли цеплялись совсем за другие, менее позитивные вещи: холод, гололедица, более короткий день в сравнении с ночью. А ещё в кошмарах с недавних пор фигурировало именно это время года. В одном из последних, например, Дарина провалилась под лёд и тонула в озере — её кто-то настойчиво тянул на дно, по-мертвецки крепко схватив лодыжку. Самое смешное и в то же время невероятно страшное — это был родной отец. Он был синюшно-фиолетовый, весь распухший, с широко раскрытым ртом и чёрными провалами в районе глазниц. Дарина уже которую ночь просыпалась в холодном поту и до безумия крепко сжимала подушку зубами, дрожа всем телом. Слёз больше не было. На них не осталось сил. Сквозь сладость торта на языке ощущалась противная горечь. Дарина недовольно поморщилась. — Тебе торт не нравится? — Наоборот, — Дарина сделала глоток чая, чтобы на несколько секунд отсрочить диалог. — Торт вкусный очень, но я как-то… — она посильнее сжала пальцами ручку кружки, продолжая рассматривать происходящее за окном. — Не знаю. Лето хочу. Или весну хотя бы. Устала от холодов. Дело было совсем не в холодах. Измождённый мозг цеплялся за любую причину — даже самую нелепую — лишь бы не прокручивать в голове сюжеты снов. Где-то на периферии заруиненной психики Дарине казалось, что она сходит с ума. Не просто сходит — стремительно съезжает, как малое дитё, забравшееся в санки. В груди мозжило отвратительным, липким чувством страха. Стать обитательницей чудного заведения на улице Волкова отчаянно не хотелось. Дарина, сцепив зубы, была готова молчать и терпеть. Сны — не страшно. Тётушку лишний раз лучше не волновать. — Будет лето твоё. Никуда не денется. У Фатимы глаза яркие и добрые, лучащиеся готовностью принять и помочь. Дарина смотрела в них и ощущала, как внутри теплело и таяло. Тётя — островок спокойствия, родной и понятный со всех сторон. Хотелось прижаться к ней, крепко обнять и стать маленькой девочкой, которой обязательно помогут и защитят. Внутренний ребёнок Дарины ревел в голос. Дарина улыбалась натянуто и бутылочно-сколото. Конечно лето наступит. Как ж ему не наступить? А вместе с ним и кошмары пройдут… Пройдут ведь? Но зима тянулась неестественно долго. Уныние ползло за ней следом. Дарина поёрзала на одном месте, задумчиво обвела глазами узорчатую скатерть. Когда-то обязательно станет лучше. Не зря же говорили про схожесть с Америкой, щебетали про какие-то перспективы… С унынием под ручку шло неверие и желание рассмеяться. Дарина мало понимала в политике. Она вообще мало что понимала, но не верила ни единому слову. Она себе-любимой верила с трудом. И от тётушки неосознанно отдалялась. Удивительно получалось: вернулась сюда за опорой и поддержкой, а в итоге убегала, как трусливый заяц. Дарина нутром чувствовала перемены в собственной голове: будто сами извилины переворачивались и болезненно выравнивались, чтобы затянуться в тугие узлы. В этом и правда не было ничего хорошего. Был только перманентный страх съехать с и без того хлипких катушек. Дарину искренне удивляло то, как другие люди переживали потерю: стоически, холодно и как-то… Стабильно? Дарину мотыляло из стороны в сторону, как маятник, и её голова практически кипела. Может не так уж это и страшно — рассказать кому-то о происходящем? Дарина отпихнула от себя это желание, нахмурив тёмные брови. Точно не сейчас. Точно не здесь. — Апа, — мягкая улыбка растеклась по губам, когда Фатима услышала родной татарский, на котором Дарина говорила так редко. — Обнять тебя хочу. Можно? Тётушка взглянула так, словно Дарина спрашивала об очевидной и очень глупой вещи. Она встала и, чуть прихрамывая, — видимо последняя смена на работе выдалась напряжённой, ноги отекли — подошла, чтобы сомкнуть в объятиях единственного близкого человека. Дарина уместилась щекой на груди Фатимы, крепко зажмурилась, стараясь успокоить шальное сердце. Внутренний ребёнок замер, громко всхлипнул и окончательно замолк под поглаживаниями тёплых рук. Тётушка всегда дарила спокойствие, накрывала воспалённую психику пуховым одеялом и волей-неволей заставляла расслабиться. — Я вижу, что что-то происходит, Дарёш, — всхлип застрял в горле, наружу не вырвался. Желание заплакать Дарина уничтожала в зародыше. — Что-то очень для тебя тяжёлое. И я не только про родителей, — голос Фатимы действовал умиротворяюще и утешающе. Руки — нескончаемая нежность — скользили по голове, плечам и лопаткам, стараясь утешить, забрать хотя бы половину боли. — Тебе этот крест на себе тащить очень сложно, но мне говорить ты не хочешь. Напугать или расстроить боишься, Кояшым? — Устала просто, — и ведь частично правда. Дарина действительно сильно устала, но искренне не хотела нагружать своими несущественными — а несущественные ли они? — проблемами Фатиму. Девочка взрослая, пора справляться самостоятельно. — Родители, переезд, работа… Всё как у всех, тёть. Ничего такого, из-за чего ты правда должна переживать. — А я за тебя всегда переживаю, — внутри болезненно натянулось. — Своих детей у меня так и не появилось, а племянница есть, — и лопнуло, осколками прошибая сердце. — Как мне за тебя не переживать? Боль пробрала грудину. Жизнь пестрила несправедливостью: тот, кто детей не хотел, плодился хлеще дворовых котов, а тот, кто души бы не чаял в своём дитятке, никак не мог дитятко заиметь. Дарина не относила себя ни к одной из этих категорий. Педагогический за плечами не приравнивался к желанию поскорее стать матерью. Уверенности в собственных силах — материнство та ещё работа — иной раз не хватало. Дарина сомневалась в том, что сможет вырастить нормального — о хорошести в такое время речи не шло — человека. Чтобы кого-то растить, нужно крепко стоять на ногах. Ноги Дарины подгибались.***
Украшать детский сад пришлось во время тихого часа. Всё бы ничего, если бы ножницы не валились из рук, а бумажные снежинки не получались настолько несуразными. Дарина злилась. Ещё никогда в жизни она не чувствовала себя настолько потерянной неумёхой. И пусть Ленка говорила, что всё получается отлично, в это верилось с трудом. Болели пальцы, сжатые на ножницах, дрожали от перенапряжения ладони. Кто вообще придумал лепить на окна снежинки? Полная нелепица. Приближающийся праздник Дарину не радовал. Она даже не знала, с кем хотела бы встретить Новый год: родителей уже нет, все друзья остались там, откуда она ломилась, как с пожара… Разве только Лена могла бы составить им с тётушкой компанию, но она собиралась укатить в Ирмяшево к родной бабуле. Вариант отпадал. С прискорбием поджимая губы, Дарина надавила на ножницы. Слишком сильно — снежинку разрезало пополам. Если бы не спящие в соседней комнате дети, на всю игровую бы послышалось яркое, эмоционально-окрашенное «блять!». Вместо этого Дарина до боли закусила внутреннюю сторону щеки и шумно выдохнула, унимая раздражение, копошащееся в тяжёлой голове настойчивым червём. Всё в её жизни шло криво, обрывочно, даже украшение детского сада. Дарина упёрлась локтями в стол, прижала ладони к горячему лбу и нахмурилась, вновь травмируя многострадальную щеку зубами. Отвратительно. И в груди свербит так сильно, что от самой себя тошно. — Руки у тебя золотые, — как хорошо, что Ленка стояла спиной в попытке повесить плакат и не видела позора со снежинкой. — Такое нарисовать… Ну талантище же! Смешок так и не сорвался с губ. Дарина молчала, принимая незаслуженную похвалу, и думала о том, что обязательно передаст все слова Роме. Его наверняка мало волнует мнение женщин из детсада, но обласкать ранимое эго, — а оно действительно ранимое, как и у всех мужчин. Дарина уверена — иной раз не помешает. В конце концов, он заслужил. Воспоминания о длинных пальцах, измазанных красной краской, как кровью, кусались по-звериному сильно. Дарина искренне пыталась не ассоциировать красный с Афганом и войной, но после Ромы не получалось. Красного очень, очень много. Он отпечатался на языке мясистыми ошмётками — чужим и прошедшим; не её войной. Нельзя быть такой восприимчивой. В следующий раз, если Рома решит упомянуть Афган вновь и захочет рассказать что-то более подробно, — Дарина поклялась сама себе — она выставит его за дверь. И без того больную голову нужно беречь. Ленка, попросившая оценить, ровно ли висит плакат, была очень кстати. Как далеко зашла бы Дарина в своих самокопаниях без оклика в нужный момент? Карие глаза придирчиво осмотрели разрисованный ватман, кончик языка скользнул по пересохшей нижней губе. Всё было ровно — не придраться. Дарина кивнула головой, белой завистью завидуя глазомеру Ленки. Идеально. Невероятно. В отличие от бумажных снежинок. Предложение помочь Дарина не проигнорировала и была искренне Ленке благодарна. Работа пошла быстрее, улеглось раздражение. Дарина, как незадачливый двоечник на контрольной, подсматривала за Ленкой и старалась повторять — у Ленки был какой-то особенный способ. Получалось. Дарине забавно и грустно одновременно: в таком простом деле ей нужен пример, опора. И не только здесь — везде. Чувство ничтожности вылизывало нутро склизким языком. Что она могла сама? Что получалось у неё без вмешательства извне? — Ничего, выходной завтра, — у Ленки не голос — перезвон колокольчиков, глаза — успокаивающие омуты. — Бабулю навестить хочу… И говорила-говорила-говорила — не заткнуть. В основном о бабушке: о её здоровье, настроении, о котах — Рыжике и Черныше. Дарине было приятно знать, что человек способен любить кого-то вот так, чисто и искренне, подставив оголённые бока под тёплые руки. Она боялась: не хотела, чтобы горячие внутренности вытащили наружу, покрутили в руках и бросили на землю — собирай потом, пихай обратно. — Если хочешь, поехали со мной. Бабушка рада будет. Ждёт тебя давно. Дарина отказалась. Зачем ей занимать небольшой домишко, обделанный саманом и ютиться с теми, для кого она, как ни крути, чужая? Дарина стеснять никого не хотела, заранее зная, куда отправится завтра. Главное, что Рома не отказал. Запасного варианта на такой случай она не имела. — Ты бабуле от меня привет передай, — у Дарины улыбка сахарно-мягкая, а в глазах — застывшая свинцом усталость. Пальцы прокрутили ножницы. — И скажи, что я приеду обязательно, но не сейчас. Ленка прищурилась, сводя к переносице подкрашенные брови. Сомнение скользнуло в елейном голосе — певчая пташка. — Случилось что-то? — точно ведьмой была. Проницательность ей дана либо высшими силами, либо природой. Ленка пододвинулась ближе, вытягивая руку, — холодные пальцы Дарины оказались в плену теплоты. Лучше чувствовались её духи: мягкие, цветочные. Дарина несколько раз моргнула, прогоняя приятное мление от чужого участия в её жизни. — Ты всегда можешь мне рассказать. Всё было совсем не так. Дарина знала: Ленка не поймёт и половины того, что происходит. И хорошо, если просто не поймёт — вдруг сочтёт больной? Дарина представлять такой исход событий боялась. Человек, ставший другом, — а таковых чертовских мало, — и тот отвернётся. Внутри леденел ужас. Обратиться больше будет не к кому. Тётя — не то, Рома — и подавно. — Нормально всё, — теперь вырезать снежинки казалось успокаивающим занятием. — Пойми правильно: праздники на носу, вы там отмечать будете… — Думаешь, место тебе не найдём? — Я этого не говорила, — но подразумевала. — Просто вы там, я — здесь. С тётушкой. — Так вместе поехать можно. Вас в Казани никто не держит. — Лен. — Что? Два взгляда столкнулись: уставший карий и обидчиво-возмущённый зелёный. Дарина в какой-то степени Ленку понимала: она бы тоже не оценила, если бы при попытке наладить контакт и выбраться куда-то за пределы города человек оттолкнул её, но ничего поделать с собой не могла. Дарине оставалось лишь догадываться о том, как и зачем Ленка терпит её препирательства, оставаясь рядом в качестве надёжного крепкого плеча. С такой подругой точно не пропадёшь. Не потерять бы её — вот это важно. Дарина достигла в таком болезненном деле определённого мастерства. Было ли дело в характере, взглядах или внутренних убеждениях, она не знала, но чётко понимала: любой человек уйдёт. Все рано или поздно уходят, и хорошо, если не плюют в искалеченную душу. Проще никого к себе не подпускать, однако было небольшое «но»: Дарина сама тянулась к людям в попытках отыскать душевное тепло и тут же отскакивала, как трусливый шакалёнок, если их огонь обжигал ладони. Ленка, сама того не понимая, могла Дарину обуглить: слишком уж разными они получались. Обида растаяла, растворилась в зелени глаз. Внимательность стелилась по краям радужек. — Мы с тобой люди взрослые. Не хочешь — я заставлять не буду. — Спасибо, — и это всё, на что хватило сил.***
Ехали рано — раньше первых лучей солнца. Дарина, без интереса рассматривая трассу, жалась виском к стеклу и боролась с желанием провалиться в полудрёму. Прибудут они к месту только днём, а обратно в Казань вернутся поздним вечером, если не ночью. Отзывчивости и терпению Ромы можно было позавидовать: Дарина понимала, что на его месте вряд ли согласилась бы поехать в такую даль просто из-за того, что кому-то надо. Но ей действительно было надо, того требовало уставшее от постоянных кошмаров нутро. Нужно было приехать, навестить и наконец успокоиться. Где-то в глубине души Дарина понимала, что проблему это не решит — нужно мыслить глобальнее и обращаться к врачу, но нежелание признавать наличие проблемы внутри черепной коробки, похожей на переспелый арбуз, было сильнее. Как в этом признаться человеку с белым халатом на плечах? Как вывернуть всё так, чтобы не завернули в смирительную? На сегодня повезло: рядом оказался человек без медицинского образования и с боевым опытом за плечами. Дарина слышала, что у солдат возникало нечто похожее, но обострённое в несколько раз. Если у Ромы что-то такое и было, — а оно точно было, глаза выдавали, — то Дарина боялась представлять ход мыслей в его голове. Она невооружённым глазом видела, что они запутывались клубком гадюк, кусающих друг друга за хвосты. Выпадали из животов развороченными кишками. Рома застыл где-то на грани между войной и криминальным миром. Рому разрывало на два. — Ну что ты на меня так смотришь? — в короткой ухмылке — сложенные горкой черепа и звенящая тишина перед бурей. Дарину пробирал холод, пусть и куталась она в своё пальто, последние минут десять пути служившее одеялом: печка в машине работала, однако тело по-прежнему мелко трусилось. — Поспала бы лучше, ехать долго. — Зачем ты это делаешь? Растерянность лёгкой вуалью накрыла уверенный взгляд. Рома посмотрел на Дарину упрямо, ждал объяснений или уточнений. Дарина вместо привычного испуга ощутила внутри колющее любопытство, от которого чесались ладони. — Зачем всё вот это? — она поёрзала на пассажирском, поправила рукав свитера, чтобы в итоге уместить руки под грудью. — Все встречания с работы, безвозмездные попытки помочь… Я тебе что, понравилась? Рома рассмеялся искренне и от души, будто только что услышал новый анекдот. Дарина, подмечая собравшиеся в уголках его глаз «гусиные лапки», ощутила укол неприятной обиды. А что она не так сказала? Может и мыслила Дарина где-то примитивно, но, как ей показалось, именно таким образом нормальные люди проявляют свою симпатию. Рома, развеселившись от почти детского любопытства, покрепче сжал руль. Губы искривило улыбкой. — Ну чё ж ты всё смыслы найти пытаешься? — он говорил удивительно беспечно, не сводя глаз с дороги. — Считай, что просто так. По старой дружбе. — Да ну? — Ну да. Только вот друзьями они никогда не были. Жизнь разделила их, перемолола и выпотрошила, чтобы спустя много лет, когда мясо сгнило и оказалось съедено падальщиками-обстоятельствами, соединить их вновь. Жизнь щурилась, довольная своей проделкой, а Дарина, собирая по крупицам понимание ситуации, боролась с внутренней обидой. Рома задел и переполошил что-то важное внутри своей напускной беспечностью. Дарину дёргало и нервировало. Он — не постоянство, а мираж. Отголосок ушедшей юности. Дарина предпочла больше ничего не говорить. Рома к диалогу тоже не стремился. Голова — картотека. Дарина рылась в ней и что-то старательно искала, вытаскивая обрывки собственных снов. В них по второму кругу заглядывать было и то приятнее. Желание избавиться и спать спокойно никуда не делось, но надежда разобраться с тем, что творилось в голове, вселяла мутную уверенность. Внутренний сыщик пытался отыскать зацепку: одинаковую локацию, повторяющийся из сна в сон предмет или действие. Тщетно. Ничего найти не удавалось, а паника ползла по хребту змеёй. Не мысли — авгиевы конюшни. Свалка из страхов, болей и слепых желаний. Рома — уверенный до рези в глазах. Не боялся? Смирился? Больно-больно опалился афганским огнём? — Тебе ехать туда не страшно? — он музыку не включал, сохраняя серьёзность атмосферы из уважения к Дарине. Мглистые глаза скользнули по профилю лица. На небе появлялся ярко-красный рассвет. Небо — самоубийца, перерезавший сам себе горло. — Страшно. Дарина боялась не того. Мёртвые не могли ожить и причинить вред, но могли приходить во снах, просить помощи и смотреть грустными-грустными глазами. Рома на выдохе постучал пальцами по рулю, нервно облизывая нижнюю губу. Мозг, как заевшая виниловая пластинка, рисовал одну и ту же картинку: труп, разделённый на части — верх отдельно от низа, — как дождевой червь, если его порвать. Миномётная мина сработала, бойца перебило взрывом. Хороший парень был, пел лучше соловья, анекдотов знал невероятное количество. Девчонка у него тоже красивая была. Он её фотографию, бережно свёрнутую, под сердцем носил. Ксюшей звали — рыжая и веснушчатая, улыбчивая, а глаза — чернющие. Со стороны природы это настоящая насмешка: к такому светлому лицу и такие тёмные глаза. Рома бы и сам к ней клинья подбить постарался, если бы знаком был. А так только фотографию и видел. Вот такие вещи — страшные, остальное — ерунда. — Ты, главное, помни, что из могил они не вылезут, — Дарина нахмурилась, но Рома на это внимания не обратил. — Не мёртвых бояться надо, а живых. Может, в чём-то он всё-таки был прав.***
На кладбище время замирало, останавливая свой ход. Заснеженные могилки, кресты и венки вводили в панический ужас, по лопаткам ползла дрожь. Дарина так и не решилась подойти ни к матери, ни к отцу: испугалась до дрожащих ладоней, но даже сквозь страх отметила, что отцовский крест чуть покосился в сторону. Неприятно зудело под ложечкой. Вина вперемешку со стыдом опалили кончики замёрзших пальцев. Приехала, а толку? Полюбоваться на них? Фотографий не было. Из красивого — могильные венки с искусственными ярко-красными розами и прозаичной надписью «помним, любим, скорбим». Одной было неуютно и боязно. Дарина оглянулась на «восьмёрку», слишком сильно контрастирующую с белоснежностью и в то же время мрачностью кладбища своей пёстростью. Рома сидел, поглядывая в окно на соседние захоронения, и выглядел каким-то больно задумчивым. Дарина сначала едва не возмутилась, когда он отказался выходить из машины и идти к её родителям, а теперь была даже рада, что не стала настаивать: в сочетании с хмуростью, кожаной курткой и кепкой, купленной наверняка на каком-то блошином рынке, Рома выглядел ещё неприветливее, чем обычно. Как хорошо, что кладбище — место отнюдь не частых посещений. Рома заглушил машину посреди грунтовой дороги и точно бы стал мешать, если бы сюда наведались люди. Всё внутри коченело, Дарина мёрзла, но продолжала стоять. Удивительная опустошённость накатывала волнами, сжимала в крепких тисках, вынуждая кости хрустеть. Дарина за время поездки успела раз десять представить, как истерично разрыдается, словно героиня сопливой мелодрамы, упадёт на колени и станет спешно извиняться, сцеловывая с могил снег, но на деле не двинулась с места. Она вместо ног чувствовала одну лишь тяжесть, а слёзы сменились горечью на основании языка. Дарине было грустно, страшно и безразлично одновременно. Дарина смотрела на деревянные кресты и полотенца, повязанные на них, и ощущала, как в грудине расползалась, разъедая сердце, дыра. Леденело, пробираемое дрожью, сознание. Рома ни слова не сказал, когда она залезла в машину и тут же отвернулась, отсекая все вопросы. Гнойник не затянулся. Рома понял это и где-то в глубине души с чувством выругался, в полной мере осознавая, что поездка оказалась мероприятием напрасным: ничего не поменялось, Дарина не утихомирила внутренних демонов и не смогла побороть тлен, не смогла закрыть дверь личного ада. Тяжёлый взгляд скользнул по ногам Дарины, обтянутым тёплыми штанами. Перешибить бы их, чтобы больше не дёргалась, — из-за нервозности её колено подпрыгивало — и слушать треск ломающихся костей. Не понимая причин, Рома начинал тревожиться сам, и поспешил укатить куда подальше. Кладбище — объективно хреновое место для задушевных разговоров. Уже выезжая на трассу, Рома услышал тихие всхлипы, вздохнул. Всё-таки пробило, всё-таки не камень под рёбрами, а сердце — горячее и пылко бьющееся. — Ром, — он передёрнул плечами, обтянутыми кожанкой, и ограничился коротким «м?». — Водку купим? Рома не видел в возможности наклюкаться ничего хорошего, но возражать не стал. Ему ли, в конце концов, её отговаривать? Он и сам не честный праведник, не агнец божий. И геенна огненная страха не вызывала. Рома сомневался в её существовании, но был уверен в другом: Если бы ад существовал, то носил бы гордое звание Афганистана.***
В пустующей квартире атмосфера была могильно-холодная. Дарина, ввалившись в неё первой, тут же принялась стягивать обувь и не сказала ни слова, когда Рома, захлопнув дверь, неаккуратным движением толкнул: она удержала равновесие, чудом не распластавшись на полу, и оглянулась на Рому через плечо. Рома пересёкся с ней взглядами, стаскивая с головы кепку, и коротко усмехнулся, когда Дарина, выровнявшись, повесила пальто на вешалку и едва не выдрала из крепких рук бутылку «Столичной». Несмываемым пятном в карих глазах залегло удивление. Рома, стянувши с шеи клетчатый шарф, — отличительную черту домбытовцев — лихо присвистнул, провожая глазами Дарину, что ускользнула в свою комнату. — Даже так? — ответом стала тишина. Это совсем по-затворнически: бухать без закуси, без вежливого предложения составить компанию, без рюмки даже — с горла, закрывшись в своих четырёх стенах. — Так и до алкоголизма недалеко, — Дарина и правда обнаружилась сидящей на кровати в безуспешной попытке вскрыть бутылку. — Дай сюда, — Рома опустился рядом и одобрительно кивнул, когда пойло ему передали без скандалов. — Великая, блять, пьянчуга, — Дарина коротко фыркнула, как недовольный грызун, и сгруппировалась, поджав колени к груди. Рома сделал первый глоток из уже открытой бутылки — когда успел? — и даже не сморщился. — Я тебя жизни учить не хочу, но у женщин он, вродь как, не лечится. А Дарине было глубоко плевать. Водка мягко размывала мысли и притупляла свербящее чувство в левой части груди. Дарина была полна уверенности, что слишком сильно её не развезёт: она не вчерашняя школьница, впервые выпившая на выпускном, она норму свою знает, да и Рома охотно помогал в распитии спиртного. Расслабленность накрывала одеялом. Дарина сделала очередной глоток, поморщилась, передала «Столичную» Роме и всмотрелась в до боли знакомый профиль: Рома упёрся встрёпанным затылком в ковёр, что висел на стене, и прикрыл глаза. Кадык дёргался, когда он сглатывал слюну, грудь мерно вздымалась. Дарина склонила голову, уместив её на собственных коленях. В голове становилось пусто. Развязывался язык. Темой разговора становилось то, о чём на трезвую голову хотелось молчать. — Ром, — не отозвался. Дарина облизнула пересохшие губы. — Рома, — внимательность больших карих глаз туманилась опьянением. Рома повернул голову и кивнул подбородком, а Дарине абсолютно невпопад подумалось, что ему этот свитер — тёмно-серый, крупной вязки — совсем не идёт. — Я слышала, что у военных… — свистящий вздох. Рома выжидающе хмыкнул. — Что у военных такое бывает… Он три года как не военный. К чему такой интерес? — Мне… — она выровнялась, упёрлась спиной в стену у кровати. Ноги свесились вниз. — Я… Да бля… — костяшками надавила на глаза. Ладонями растёрла лицо до заметной красноты. Дарина выпила чуть-чуть: они опустошили чуть больше половины бутылки. Мозг соображал, а слова на языке сворачивались в какой-то бред. — Короче, — очередной вздох. Попытка собраться с мыслями. — Мне хуйня всякая снится, знаешь. Почти фильм ужасов. Водка раскрепощала. Говорить о снах, взрывающих подсознание болью, стало ещё легче, чем о погоде. Дарина не затыкалась, вываливая всё накопленное: и приснившиеся не так давно могилки родителей, и то самое озеро, и ещё кучу всего. Рома слушал, не перебивая, иногда уточнял какие-то детали, любопытничал. Это было удивительно: найти человека с похожей проблемой. Ему было интересно узнавать чужой личный ад и любовно прятать свой. Её он послушает. О своём смолчит. Но когда с губ сорвалось обречённое «что мне делать?», Рому едва не подкинуло от неожиданности. А ему откуда знать что ей делать? Он со своим разбирался кое-как, сдирал ладони в кровь, каждый раз оказываясь в том проклятом ущелье, где их убивали. Убивали-убивали-убивали. Лишь спустя какое-то время Рома смог всё проанализировать и осознать: приказ не занимать возвышенностей был до невозможности идиотским. Их отправили на верную смерть, не обеспечив толком авиаподдержкой, и приказали двигаться по низинам. То ущелье было узким: вертушки прилетали раза три точно, но ничего сделать не могли: был велик риск зацепить своих. Отряд, лишившись командира в первые минуты засады, рассредоточился по всему ущелью, обречённый на погибель. Рома, раненый и оттянутый добрыми сослуживцами за какой-то каменистый выступ, — в безопасность — слышал, как шумела речка и как прыгали в неё некоторые ребята: надеялись спастись, выплыть по течению ниже. Мог бы — прыгнул с ними, но одна пуля застряла в плече, две другие — в левой ноге. Ему до речки не доползти, какое уж тут плаванье? Он тогда замер, сжался, как загнанный в угол зверёк, и отчаянно молился. Вспомнил, как казалось, те молитвы, которых даже не знал. На войне атеистов нет и никогда не было. Уверенных в своём будущем там тоже не водилось. Рому война задела кубером, вспорола кожу — не убила — и пошла дальше. Рома, в живых оставшийся, болтался туда-сюда и совсем не знал того, чего бы ему от жизни хотелось. И Дарине он не смог бы помочь: чётких инструкций не выдано, а чужая душа — потёмки. — Да не знаю я, — сквозь алкогольное марево говорить было проще. Рома на Дарину взглянул с ленцой и усталостью одновременно, будто она — ребёнок, спрашивающий очевидные вещи. — Я никогда ни к кому не обращался. Само как-то… — прошло? Ничего подобного. — Меньше этого стало, короче. — Подожди, — в голосе мелькнула неожиданная для обоих смелость. Дарина поёрзала на одном месте, поморщилась от неприятного жжения где-то между лопаток и сдержала желание лечь — негоже так с человеком разговаривать. — Ты пришёл с армии, у тебя есть проблема и ты не пытаешься её решить? — слабая насмешка отозвалась болью в подреберье. Одурманенный спиртным рассудок упрямо навязывал то, чего не было. Рома злился. Дарина в нависшей тишине больно прикусила язык. Она явно задела что-то болезненное, ковырнула слишком глубоко. В глазах Ромы — раздражённо-колких, волчьих — замаячила озлобленность. Он глядел так внимательно, что от нервозности сушило горло. И бутылка, к огромному сожалению, была на полу около его ноги. Задень её — и послышится характерный звон. Немели ладони. Это ли видит жертва в глазах кобры? Ждать ли ей прыжка? Однако Рома с места не дёргался, пусть и выглядел почти по-звериному опасно. Дарина так до конца и не смогла осознать что такого сказала и чем могла зацепить, но съехать с темы у неё бы уже не вышло — Рома заговорил первым, обостряя всевозможные углы: — А мне чё, к мозгоправам идти надо было? — напряжение чувствовалось в каждом слове, в случайном сжатии пальцев меж собой. — Ну припёрся бы я к ним, а они меня на Волкова отправят — и привет, — угрюмые глаза спрятались за завесой век. Жглось, расползалось под ними раздражение. — А за мелкой и матерью кто смотреть будет? Ты, что ли? Дарине от одной только интонации некомфортно становилось, а ведь Рома ничего не сделал. С места даже не удосужился двинуться, так и остался сидеть, упираясь затылком в ковёр на стене. В животе скручивалась усталость с отголосками внутренней тревоги. Дарине бы встать и уйти, оставить его в покое, но тело — обмякшее, расслабленное — отказывалось двигаться. Лень и лёгкое опьянение брали своё. Дарина предпочла ему ничего не отвечать. Незачем было превращать вспыхнувшую искорку недовольства в пожар ярости и враждебности. Рома был практически единственным, что до рези в глазах в этом городе знакомо и стабильно, потому терять его — обрекать себя на неизвестность. Подвесной мост под нетвёрдыми ногами — сомнительная конструкция. Короткие переглядки укрепляли дурную весёлость. Дарина, которой с детства было тяжко выдерживать зрительный контакт, шумно сглотнула. — Что? — Скучно. Рому, хмельного и измотанного, бросало из стороны в сторону: от злости до коротких смешков. Эмоциональное состояние Дарины тоже раскачивалось. Подумать только, ему было скучно. Он, ещё недавно пылающий эмоциями, заскучал. Скачок бешеной энергии внутри пошёл на спад, начал затухать, и затянутые алкоголем мысли слипались в комок. Дарина, лениво потянувшись, сморщилась от неприятного покалывания в затёкших конечностях. Молчание ввинчивалось в дурные головы. Под грудью разгоралось пожаром. Рома вдруг сместился с насиженного места, полез в карман штанов. Сигарета вынудила Дарину встрепенуться. — Курить — на кухню. Рома не ушёл — убрал сигарету обратно в карман и облизнул пересохшие губы. Говорить было не о чем. Дарина, смыкая руки меж собой в замок, коротко усмехнулась. — Я думала, что тебе плевать. — На что? — На моё… Условие. Неуверенность вбивала в затылок гвозди. Рома коротко усмехнулся, покачал головой и вгляделся перед собой. Эта квартира, её стены — второй дом. Почти святыня. Ослушаться одного из полноправных жильцов Рома бы не посмел. Он, пусть и был развязно-пьяным, держал внутренних демонов на коротком поводке и затягивал его у шеи, чтобы на кожу больно давило. Смирение было жгучим и чужеродным, растягивалось, как жвачка. Рома привыкал к нему, вынужденный существовать с ним в пределах одного тела. Дарина, рядом сидящая, враждебной уже не воспринималась. Дрожь подкрадывалась обученным разведчиком. — Хочешь, я Есенина тебе расскажу? — а она говорила и говорила, бред несла, что по полочкам раскладываться никак не хотел. Темень миндалевидных глаз поглощалась чернью омутов напротив. Нервная улыбка растягивала губы, смешок рвался наружу. — Развлеку. Скучаешь же, — интерес полыхнул короткой искоркой. Уж сколько бы ни было у Ромы женщин — страстных, жгучих огоньков; стеснительных серых мышек, носящих заношенные кардиганы, — а ни одна не читала есенинских стихов. Глупо и смешно получалось: он от поэзии далёкий и книгу последний раз в руки брал разве что в школе, однако был готов слушать. Даже уселся на кровати прямее, чтобы выглядеть настолько серьёзно, насколько это возможно в его состоянии. Сознание размывалось и потихонечку плыло, как если бы Рома выкатился из бани и плюхнулся в холодный снег. Но интерес не затухал. — Заметался пожар голубой… Рома даже не возразил, когда Дарина, так и не дождавшись его ответа, всё-таки начала читать. Он вслушивался мало: её голос терялся в клубке мыслей, рябил, как круги на воде, искажался — она проглатывала окончания некоторых слов заплетающимся языком, но с каким-то невероятным упорством продолжала мучение литературных трудов Сергея Александровича. Роме вспоминалась школа: сбитые коленки, порванная форма и изодранный алый галстук, которым Рома был готов придушить местного задиру — тучное нечто, чья задница кое-как умещалась на один стул. От матери он тогда — это был шестой или седьмой класс — получил знатно. Учительница литературы тоже ругалась. Школу Рома ненавидел. И искренне радовался, что воспоминания о ней из памяти выцвели, заменившись армейкой, а чуть позже — Домбытом. Настоящим жить было намного приятнее, пусть оно грань наточенного ножа. Рома уверенно ходил по ней, ловко балансировал, держал равновесие. Дарина за него цеплялась с отчаянием слепого. На строчке «видеть глаз злато-карий омут» смех сорвался с губ едким ядом. У Ромы в глазах не злато — чернота чужой крови. Такие стихи не для него, не про него. Ему если и читать что-либо, то кусочки из Библии. Глядишь, полезет наружу то, что от лукавого — Рома загнётся, рассыпется в пыль, как последний нечестивый. Под ладонями грелась усталость. Не нашлось сил — или желания — возразить Дарине, что обнаглевшей кошкой взобралась на колени и обхватила ладонями лицо. Пальцы обвели контур скул, глаза вцепились в душу оголодавшей псиной. Алкоголь, туманящий сознание, всё спишет и простит. Дарину плавило и вело, стирая границы адекватного. Не было в её действиях глубинной мотивации — просто ударила по темечку мысль поступить именно так — она поступила. Просто оседлала такого же захмелевшего, что взглядом невидящим её жрал. Рома не кусался глазами — выдёргивал куски плоти, рвал жилы. Дарина, коснувшись пальцами его щеки, поёрзала в попытке ослабить давление рук на бока. Хрен бы там — тиски сжались ещё сильнее, и Дарина нахмурила тёмные брови, стараясь успокоить расползающееся по груди чувство тревоги. Обездвиживание отзывалось мурашками по позвоночнику. — Пиздец у тебя шнобель, — подушечка большого пальца задела горбинку носа. Рома с тихим смешком вскинул чернявые брови, а Дарина поспешила оправдаться: — Да в смысле… Я… — горячее прикосновение к линии позвоночника вынудило заткнуться. Дарина оборвалась, сжимая губы в тонкую линию, и запоздало поняла, что Рома — теплокровное зверьё — мог бы расплавить её через ткань одежды. — Нормальный нос, короче, — глазами-безднами он уже до костей обглодал. — Чё, серьёзно? — насмешка в голосе заставила напрячься, выровняться. Попытку соскользнуть с колен уничтожили в зародыше — удерживал Рома крепко. Не развернуться так просто. — Если обидела… — слова затянуло в тугой ком. — Блять, Ром, я не… Конец фразы утонул в прикосновении губ к губам. Рома не целовался — вгрызался, как последнее зверьё, и лез разгорячёнными ладонями под одежду. Дарина, слабо морщась от болезненности поцелуя, сжала пальцы на его плечах. Он был горячим, как раскалённая печь, и мурашки кусали клетку рёбер, вынуждая сердце биться до отчаянья сильно. Из головы мысли утекали крупинками песка. На водку списать что угодно можно: и общую потерянность, и желание прижаться к телу Ромы так, чтобы срастись с ним в единый организм. От эйфории, обвивающей нутро подобно змее, хотелось истерично смеяться и плакать. Дарина отстранилась от него, качнувшись назад, и поймала на себе колючий взгляд. Рома придержал её за спину, надавливая подушечками пальцев на выпирающие позвонки, и довольная улыбка растянула губы. Если бы за этот взгляд — расплавленное золото — нужно было убить, Дарина бы сделала это без промедлений. Потому что раньше на неё так никто не смотрел. За пеленой всепоглощающей похоти и алкогольным дурманом плескалось что-то вроде понимания и принятия. Либо Дарине, окончательно поплывшей из-за навалившегося на плечи слепого ужаса, так просто казалось. — Сюда иди, — крепкие руки переместились со спины на бёдра, опаляя жаром даже сквозь плотную ткань штанов, и Дарина, потеряв опору позади себя, была вынуждена податься вперёд. Рома, довольно вздыхая, зарылся мордой под шею, носом постаравшись отогнуть горло свитера, и тут же укусил кусочек обнажившейся кожи. Дарину пробрало слабой дрожью накатывающего возбуждения. — Закуталась вся. Мерзлячка, блять. Из-за невозможности нормально соображать с губ срывался откровенный бред. Он ведь и сам был одет ни разу не в майку с шортами, но помеха в виде шмотья раздражала воспалённый мозг. Рома переполз руками с бёдер на бляшку ремня, расстегнул её, и Дарина покрылась мурашками, когда грубые пальцы постарались проникнуть под штаны. — Стой… Стой-стой-стой, — вертлявым ужом она сползла с колен и стойко выдержала недовольство чужого взгляда. Рома буравил чернотой глаз постепенно обнажавшиеся ноги, пересел к краю кровати, чтобы в случае чего подхватить: когда Дарина приподняла одну ногу, чтобы стянуть штанину, её опасливо покачнуло: стоять, как цапля, идея не из лучших. — Да не переживай ты, — короткий смешок сорвался с губ. Дарина, взглянув на него исподлобья, уловила в глазах напротив такую же весёлость. — Чё, не так сексуально, как хотелось бы? И Рома, чью морду кривило широкой лыбой, отчаянно старался не заржать. Сексуального и правда было мало, но ниже живота ощутимо сдавливало, и под кожей желание зудело до того сильно, что всякая мысль плавилась в карамель, но не в ту, к которой все привыкли, а горько-железистую. Противную. На любителя. — С Лиу тебе не тягаться. — А я и не собиралась. Он, стянувши свитер, неприятно липнущий к телу второй кожей, вытянул руку, ухватившись за запястье Дарины. Она и пискнуть не успела, как оказалась усажена обратно на колени. Рома, притеревшись пахом к паху, сжал ладони на оголённых боках — верхнюю одежду Дарина снять успела — до лёгкой боли. Места цепких прикосновений обжигали до щекотки у загривка и тянущегося возбуждения ниже живота. Дарина, одарив его полупьяной, расслабленной улыбкой, носом вжалась в ямку ключиц. От Ромы пахло кровью и чем-то горьковатым. Запах хотелось слизать размашистым движением языка. Пальцы очертили линии татуировки у груди — пуля, обплетённая розой, и группа крови. Первая положительная. — Больно было, когда набивали? — Рома улыбнулся слабо и вымученно, глаза прикрыл, когда губами Дарина накрыла бегающий под кожей кадык. Возбуждение — ком свинца, гари и копоти — цеплялось за хоровод мыслей. Даже под водкой расслабиться окончательно не получалось. — Ерунда, — широкой лапищей он обхватил внутреннюю сторону бедра, и с каким-то странным, задушенным облегчением подумал, что синяки — метки принадлежности — останутся. Дарина дёрнулась, и Рома, ожидавший попытку слинять из-под грубых прикосновений, получил укус — неожиданный и немного болезненный — под подбородок. Он нахмурился, коротко хмыкнул и в отместку надавил пальцами на кожу сильнее. Секс с человеком, в котором ничего человеческого не осталось, — всегда рискованное мероприятие. Рома очень редко разменивался на подобие нежности, больше похожей на неловкое и скомканное нечто, редко задумывался о состоянии партнёрш — задумывался ли вообще? — и всякий раз проигрывал битву с желанием полного обладания. Однако кусочек адекватного внутри изношенной психики хранил бережно, как напоминание о собственной нормальности: всегда можно было уйти. Если девушка не заявляла об этом напрямую — значит соглашалась на всё происходящее. Если Дарина не стремилась вырваться, оттолкнуть, избежать прикосновения к клитору под бельём — значит её всё устраивало. Так оно, в общем-то, и было, потому что Дарина, разомлевшая и расслабленная, жалась к его руке и сбито дышала, уткнувшись лицом в крепкое плечо. Рома накрыл чувствительный комок нервов подушечкой большого пальца, обвёл по кругу, размазывая смазку, и жар, скопившийся ниже живота, вынудил Дарину поёрзать. Вместе со словами, так с языка и не сорвавшимися, плавился здравый смысл. Голову, тяжёлую и до странного пустую, переполняло размытым удовольствием. Дарина сжала широкое запястье до побеления кожи и следов от ногтей. Рома шикнул сквозь стиснутые зубы, но руку не отнял, продолжая настойчивую ласку. Дрожь в теле распаляла ноющее — кусающее линию позвонков — желание. Стоило Дарине приподнять голову, как Рома, словно сорвавшееся с цепи зверьё, укусил угловатую нижнюю челюсть. Он не умел в нежность — не ощущал её сам и не мог чувствовать даже на уровне интуиции, а потому движения руки стали быстрее и резче. Дарина постаралась зажать его ладонь меж бёдер, как-то замедлить, но Рома, ведомый кипящим в крови алкоголем, безо всякого труда опрокинул её на кровать и налёг сверху, придавливая весом горячего тела. Руку всё-таки пришлось отнять. Рома, вжимаясь рожей в изгиб шеи, недовольно цыкнул, когда Дарина в очередной раз заёрзала. В тёмных глазах мелькнуло раздражение, нежелание отстраняться, но сделать это всё-таки пришлось, потому что давление рук на плечи было слишком сильным: Дарине и правда что-то нужно. — Раздавишь, блять, — недовольство в голосе распаляло тихий смешок. По мнению Ромы, уцепившегося за ткань её белья, Дарина выглядела забавно: раскрасневшаяся и всклокоченная, со спутанными тёмными волосами, она вызывала россыпь мурашек по спине и давяще-болезненную тяжесть в паху. Дарина, умудрившись усесться, спустила с худых плеч лямки бюстгальтера, а затем вовсе расстегнула его и убрала в сторону, сталкиваясь глазами с Ромой, что удобно устроился у неё в ногах. Вместо восхищения или намёка на влюблённость в глазах, как карамельная нуга, тянулось вожделение, но не такое, от которого бабочки в животе. Ни разу нет. От взгляда Ромы внутри всё застывало и леденело, а под кожей растекалась чернилами опаска, но Дарина — глупый герой, маленький человек — цеплялась за этот холод и вместо желания сбежать испытывала полностью противоположное: прижаться так, чтобы сломаться напополам от его тяжести, захрустеть противно и звонко. На водку можно было списать что угодно. Но пройдёт ли такое с желанием заполнить жрущую изнутри пустоту? Дарина об этом не думала. Она вообще ни о чём не думала, потому что Рома, стянувший штаны сразу вместе с трусами — ждать он не любил или не умел — снова придавил собой, вынуждая вжать спину в кровать почти до боли. Он был горячим не только в переносном, но и в прямом смысле слова: его кожа жглась, как раскалённый металл, и Дарина натурально боялась, что от такой разницы температур просто растечётся, как кусок льда, и превратится в кровавую лужу. Длинные пальцы зарылись во взлохмаченные чёрные волосы. Всё-таки решение выпить было хорошим. На трезвую голову, полную идиотских и ненужных мыслей, Дарина бы такого не совершила — Рома наверняка тоже, — а так и объяснение происходящему есть, и стыдно будет всего-то чуть-чуть. Если вообще будет. Потому что сейчас намёка на стыд не было: Рома целовался и кусался, причиняя лёгкий дискомфорт, спутывающий мысли в единый комок. В отместку Дарина сжимала короткий ёршик волос, оттягивала голову назад и почти победно ухмылялась, улавливая в черноте зрачков огнём горящее недовольство. Между ног было влажно до неприличия, в груди тяжелело перебитыми чувствами, а голову туманило. Проникновение оказалось болезненным. Рома вжался бёдрами в бёдра, толкнулся вперёд отрывисто-резко, и Дарину, пусть даже полностью расслабленную, пробрало болью. Она что-то невнятно промычала, оцарапала — как могла — короткими ногтями смуглые плечи, но не сказала ни слова. Рома вжался носом в её шею, шумно выдохнул, и двинулся в устойчивом темпе: не достаточно быстром, чтобы ощущения стали откровенно адскими, но и не достаточно медленном, чтобы сошли на нет. Отголоски эмпатии растворялись напрочь. Дарина слышала, как набатом билось сердце в широкой груди, чувствовала горячее дыхание на краешке уха, и хмурила тёмные брови от неприятной тяжести под животом. Она прижалась к нему как можно ближе, уцепилась пальцами за лопатки и с хриплым выдохом замерла, пробираемая дрожью. Алкоголь и изначальное желание всё-таки притупляли неприятное, превращали его в отголоски. Боль, въедающаяся в кожу кислотой — явление привычное. Физическая не так страшна. С уголков глаз всё-таки сорвались предательские слёзы — Рома выбивал их глубокими толчками — скатились на виски. Дарине было тяжело дышать. Под сводом рёбер ломало и неприятно тянуло слепым, идиотским отчаянием. С каждым толчком, выбивающим рваные вздохи из груди, росло желание расцарапать спину Ромы в мясо, чтобы кожа слезала лоскутами, а под пальцами текла кровь. Горячая, обжигающая. Какая она у него? Тёмная, почти чёрная или красная-красная, как догорающий закат? Нормальные люди не занимались сексом так. Нормальные люди интересовались состоянием друг друга, целовались во время процесса и шептали приятные слова, признавались в любви. Дарина вжималась в кровать, ощущала в изгибе шеи хриплое дыхание и укусы — Рома — голодная псина — старался выгрызть ключицу. Она вцепилась пальцами в короткие волосы, потянула его голову назад и расслабленно выдохнула, услышав почти змеиное шипение. Ему тоже было больно. — Ты смотришь на меня так, будто хочешь убить. А Рома бы убил. Из жалости убил, потому что перебитое сознание размывало лицо Дарины и рисовало другое: смуглое, расчерченное такими же дорожками слёз. Глаза-бусины въедались в остатки души. Рома зажмурился, помотал головой, но злосчастный морок никуда не делся. Девочка вся сжималась, дрожа худым телом, и упиралась мозолистыми ладонями в крепкую солдатскую грудь. Её лицо было осунувшимся, уставшим и болезненно-вытянутым, а чернота зрачков сверкала ужасом и мольбой одновременно. Рома хорошо помнил, как сослуживец, Сашка, заходя в один из дворов кишлака, всё цедил сквозь стиснутые зубы, что перережет всех духов и их семьи к чёртовой матери. Резать — не резал, но девчонка выглянула слишком невовремя. И теперь лежала, распластанная, под крепким телом, и содрогалась от частых фрикций. Сначала она пыталась бороться: отталкивала, кусалась, предприняла попытку вывернуться, затем затихла и изредка всхлипывала, отвернувшись от Сашки. Копна чёрных волос закрыла зарёванное лицо. Рома, со стороны наблюдавший, считал это правильным. Карма нашла своё. В том ущелье, будь оно трижды проклято, духи выкосили молодых пацанов как пшеничные колосья. Сашка — один из немногих выживших — тешил себя местью. А Рома чувствовал, как внутри что-то разрушилось. Жалости к «братскому народу» больше не было. Понимание пришло потом, после возвращения из Афгана: раны покрылись коркой, воспоминания больше не ныли, терзая душу, и Рома понял, что девочка не заслуживала надругательства. Она, как и любое существо, измученное войной, заслуживала быстрой смерти — пули, и всё на том. Сашка умер через неделю: попал под снайперский прицел, слёг с дырой во лбу. Не мучился. Рома вынырнул из марева воспоминаний, как из-под воды, и несколько раз моргнул. Зрение сфокусировалось: Дарина, растерянная и испуганная, смотрела на него глазами по пять копеек. — На живот давай. — Чего? — На живот, говорю, давай. Лучше от этого не стало: толчки по-прежнему отзывались болью, растекающейся ниже живота, и Дарина, сжав тонкими пальцами простынь под собой, упёрлась лицом в подушку. Красиво стонать не получалось: из груди выходили рваные хрипы, меж рёбер неприятно сдавливало, а руки Ромы, сжатые на бёдрах, точно оставят синяки. Он схватился так, будто боялся, что Дарина вывернется, сбежит, и по торчащей линии позвонков неприятно ползли мурашки осознания. Но «Столичная» делала своё дело отлично: в теле всё ещё ощущалась невероятная слабость, а мысли путались единым комом. Дарину пробирало холодом. Рома был всё таким же горячим, обжигал прикосновениями, но конечности без ведомой на то причины коченели. Усилившийся темп заставил сипло вскрикнуть, укусить уголок подушки и зажмуриться до пятен под веками. Даже животные трахались более чувственно — Рому и Дарину же размазывало и придавливало валунами накопленных страхов, которые они выплёскивали вот так. Дарине не было хорошо, но и плохо тоже не было. Спроси её о состоянии сейчас — она не ответила бы. Слова не лезли на язык, соскакивали с него. Кое-как удалось выдавить в спёртый воздух просьбу-приказ: — Не смей, блять, внутрь… Не смей… Рома, ощутив укол раздражения где-то под рёбрами, наклонился к ней: укус обжёг подставленное плечо, и Дарина, сорвавшись на невнятный скулёж, — подбитая шавка — вжалась лицом в подушку ещё сильнее. Мышцы натянулись, как гитарные струны, а сердце, бьющееся так, что заполошный стук отзывался в ушах, грозилось лопнуть. Темп всё-таки замедлился, прогоняя возникшее напряжение в жилах, стало легче дышать. Дарина позволила себе расслабиться, когда ладонь скользнула по спине, смахивая проступивший пот. Она выгнулась в пояснице совсем по-кошачьи и облегчённо вздохнула, когда Рома, переместив ладони на бока, потянул назад, вынуждая подстроиться. Дарина поддалась, ведомая кусочком разбуженной в нём нежности. Он был похож на зверя, который одновременно хотел быть прирученным и боялся этого: то кусался, то жался к укусам губами; то вбивался так, что хотелось выть от раздирающего нутро ощущения, то нежничал, сохраняя тягучесть. О стабильности не могло идти и речи. Его шатало из стороны в сторону, его психику нещадно дробило, а он вжимался в тело под собой и целовал где-то за ухом, пуская по телу колючий озноб. Если бы он мог — застыл бы в этом моменте: оргазм щекотал низ живота, выбивал всякую мысль. — Ты меня услышал? Я… — Да понял я, блять, понял, — Рома вдохнул глубоко, толкнулся в последний раз особенно сильно — Дарина дёрнулась, рявкнув раздражённое «мудак!» — и отстранился. — Тебе придётся стирать простынь, если чё. — Спасибо, блять. — Обрадовал? — От радости щас обоссусь.***
Простынь никто не стирал. Дарина, развалившись на разворошенной кровати, закуталась в одеяло и смотрела, как Рома курил, пуская кольца. На кухню он так и не вышел: не захотел разгуливать по квартире в одних трусах, — как будто тётя вернётся со смены раньше положенного, как же, — а напяливать штаны ему оказалось лень. У Дарины не нашлось сил ругаться. Тело, как отлитое свинцом, требовало отдыха и покоя. Низ живота сковывало не особо сильной, но всё же неприятной болью. Крови не было — хоть что-то хорошо — Дарина проверила. — Ты будешь? — Рома обернулся к ней, протягивая сигарету, но Дарина в неприязни сморщила нос. Смешно так. — Не куришь совсем? — Не курю. У Дарины и без курения хватало вредных привычек, и самобичевание — главная из них. Однако сейчас в голову ничего не лезло, а приятная пустота сглаживала всякое нестерпимое, что обязательно бы проникло в душу и перевернуло всё вверх дном. Дарине даже разговаривать с Ромой толком не хотелось. Такое если и обсуждать, то на трезвую голову, без туманности мыслей. Она лениво потянулась, прикрывая карие глаза, и нарушила возникшую тишину коротким смешком, когда Рома накрыл голую щиколотку одеялом. Расщедрился, мать его. — Это ты обо мне позаботиться так решил после того, как всю душу чуть не выебал? — Блять, Шакирова, — из-за скуренных сигарет — по счёту была третья — его голос заметно хрипел. — Молчала бы. А души у тебя нет, не рассказывай мне. Дарина коротко, насмешливо хмыкнула. Не будь она пьяной — наверняка обиделась бы. А так просто отвернулась и уставилась взглядом пустым на узорчатый ковёр. Они поговорят, обязательно поговорят. Но вот когда — вопрос другой. И пока Дарина не находила —Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!