III. Подвесной мост

      

I'm not part of the solution, I am part of the problem.

      С отточенными, резкими движениями из грудины вырывались хриплые вдохи-выдохи. На земле расползалась тёмная лужа, влажное хлюпанье и противный хруст залезали в мозг дождевыми червями, а он не мог остановиться. Окровавленный конец арматуры, рифлёный и будто бы потяжелевший в налитых свинцом руках, в очередной раз опустился на пробитый затылок — тело дёрнулось, что-то хрустнуло. Чернильные глаза, затянутые животной злобой, потерянно моргнули.       Ещё раз. Ещё и ещё. До тех пор, пока вместо головы не останется противное нечто.       Наносить удары в одно и то же место — размякшее, волглое — с каждой секундой было всё проще. Оно стало таким мягким, удобным — настоящая сказка.       Кровь заляпала носки ботинок, дыхание выбило одним выдохом. Колика дёрнуло назад, пошатнуло и повело. Где-то над макушкой, взрывая ушные перепонки болью, прозвучало приказом:        — Хорош!       Колик мгновенно замер, оцепенел. В глазах, спрятанных за пеленой зверства, мелькнула ясность. Словно в замедленной съёмке он посмотрел на крепко сжатую арматуру в своей руке: с неё, пропитывая землю, капало. К самому кончику что-то прилипло — желудок замутило, желчь застыла в горле. Лихорадочно дошло — мозг. Он пробил голову так, что к железяке прилип мозг. Плечо сжала крепкая ладонь кого-то из пацанов. Кого-то из своих. Собственный разбитый нос отозвался болью — возвращались болевые ощущения, притупленные яростью.        — Тебе, блять, нельзя с нами. Грязно делаешь.       Колик не понял кто это говорит. По характерной хрипотце и бесцветности голоса узнавался Цыган, но он не был уверен. Карие глаза медленно закрылись, под веками жгло. Мысли схлопывались, сдавливались, как под прессом, и Колик чувствовал, что тупел. Словно мозги, украшавшие арматуру, как игрушки — ёлку, были не крысы из вражеской группировки, что-то вынюхивающей на их территории, а его собственные. Тяжелела голова. Думы трещали углями в костре. Запёкшаяся на носу кровь не давала нормально дышать. Арматура выскользнула из рук, шмякнулась на землю. Под пристальным взглядом Цыгана, покрепче сжавшего ладонь на плече, Колик нахмурил брови.        — Кровищу вытри и домой кати, дальше без тебя и твоих колёс управимся.       Идея была хорошей. Идея была просто, блять, охуенной, потому что после произошедшего все потребности Колика снизились до базовых: жрать и спать. Спать, конечно, больше.       В машине полегчало, отпустило. Колик шмыгнул разбитым носом и покатил во тьму ночной Казани, покрепче сжимая руль ладонью.       Главное домашних не напугать.

***

      Обработкой боевых ран пришлось заниматься в подъезде: заходить в квартиру Рома наотрез отказался. Дарина понимала почему так. Рассиживая под тусклой лампой, она обрабатывала пострадавшую морду и старалась бороться с чувством опаски. Оно тлело внутри, оседало пеплом, вынуждая поджимать искусанные губы. Догадки рвали беспокойную душу в клочья, пазлы медленно складывались в единую картинку, но Дарина до последнего отвергала её. Не хотелось даже думать о том, что кусочек беззаботного детства в лице взрослого парня как-то связан с криминалом. Если оно подтвердится — интуиция намекала именно на это, то…       То что?..       Мысль обрывалась, ускользала. Дарина не знала. Она понятия не имела, что будет делать в такой ситуации, и искренне пыталась настроить себя на то, что если бы Рома хотел использовать её, как кусок мяса, то ещё с вокзала бы увёз куда-нибудь в неизвестном направлении. Хотелось думать, что боязнь беспочвенна, но в черноте зрачков не улеглось что-то дикое, необузданное. Оно бесновалось, рвалось с цепей, и Дарина, каждый раз прикасаясь к разбитому носу с желанием обработать, ощущала в руках дрожь: Рома сжимал челюсти и играл желваками, источая опаску одним лишь своим видом.        — Тебе бы шарф постирать, — нелепица. Он сидел перед ней с залитой кровью рожей, хрипло дышал и был похож на одичавшее животное, а она щебетала что-то про шарф. Смех и только. — Ты его заляпал весь.        — Не страшно, — струйка крови потекла вниз, коснулась губ. Рома ловко слизал её — даже не поморщился — и Дарину пробрало мурашками от такого простого жеста. — Да чё удумала-то, блять? — он дёрнулся, постарался назад отклониться, но Дарина не дала: перехватила его под заднюю часть шеи, фиксируя на одном месте. В черноте диких глаз блеснуло что-то страшное, звериное. Желание отстраниться пришлось перебороть, пусть нутро сжимало страхом. Рома явно не оценил её рвение помочь, нахмурил тёмные брови. — Устроила тут, ёб твою мать, поликлинику.       Вопреки трясущимся от нервозности рукам, Дарина пихала в ноздри Ромы ватные тампоны. Он смотрел на неё недовольно, щетинился и хотел, чтобы она отстала, но у Дарины было противоположное мнение на этот счёт: она не обрывала зрительного контакта, пыталась справиться с мыслями-шакалами внутри собственной головы и с какой-то странной бережливостью гладила тонкими пальцами горячий затылок, переместив руку с шеи выше. Рома ощущал гуляющие под кожей мураши. Не от приятного томления ниже живота или влюблённости, нет — от раздражения. Она тратила и своё, и его время на абсолютно пустую помощь, которую Рома мог оказать себе сам.       После «набегов» или уличных разборок ему всегда хотелось тишины, внутреннего одиночества. Если пацаны, будучи не сильно покоцаными, отправлялись трясти местные забегаловки и зажимать женщин, его всегда тянуло к «восьмёрке» и куреву. Это как после боя. Так ещё с армии повелось: когда с задачи возвращались не всем составом, Рома стремился закрыться. Это всё перегнивало в нём, оседало внутри тонким слоем и выталкивало эмпатию. Так ведь проще было: потом не болело, не ныло и не дёргало.       С армии три года прошло. Три года он упрямо полз по лезвию.       Вместо двадцатилетнего мальчишки на жизнь смотрел — ну и анекдот, блять, три года разницы — двадцатитрёхлетний мужчина. Картинка ему не нравилась: слишком сильно отсылала к пройденному жизненному этапу.       А Дарина со своими потугами в помощь ни разу не дёргала заржавевших душевных струн. Он смотрел на неё, как смотрят взрослые на ребёнка, вызвавшегося помочь и в итоге только мешающегося под ногами.        — Зато кровить меньше будет.       Губы расчертила кривая, усталая ухмылка. Да, кровить и правда меньше будет.        — Ты почему к Фатиме не идёшь? — как же тяжело было привыкнуть к тому, что звал он тётушку по имени.       А у неё к нему было много-много вопросов. Они впивались в мозги иголками, пронзали насквозь, вызывая жуткую головную боль, и Дарина отдала бы всё и даже больше, чтобы хотя бы на время отключить всякий мыслительный процесс: хотелось сесть и, смотря пустым взглядом в стену, пускать слюни. Она ещё даже на работу не успела устроиться, а от желания безвылазно закрыться в четырёх стенах и, как писал Бродский, «не выходить из комнаты, не совершать ошибку» крутило всё тело. Всё вокруг — жуткое, опасное, как Рома сейчас. Желание бежать отчаянно подавлялось.       У него глаза леденели-стекленели. Дарина боялась в них смотреть, но смотрела. Страхи ведь для того и созданы: на них нужно смотреть. И тогда они превратятся в сущий пустяк. Мог ли Рома, будучи таким, стать сущим пустяком? Она не знала. Знала лишь только то, что перед ней сидел не тот шут, который забирал с вокзала, и не заботливый старший брат, который куда-то катал мелкую сестру. Она не знала этого человека: с разбитым носом, пустым взглядом с периодически мерцающей в нём злостью и холодными покрасневшими руками — после разборок Колик вытирал кровь снегом. Дарина думала, что он просто долго проторчал на улице. Ночью.       Мало ли, дела у него.       Разве это её хоть немножко касалось?        — Пойду щас, — она стала собирать аптечку, которую вытащила из квартиры Ромы как только его увидела, и наконец-то отвела глаза. Ей услышалось, как Рома будто бы облегчённо выдохнул. Это почему-то неприятно так задело. — Ты долго тут сидеть будешь?       Рома не ответил. Он упёрся взглядом куда-то в никуда, поёрзал на одной из ступенек, на которой всё это время сидел, и подумал, что руки у Дарины мягкие. Приятные. Их хотелось сломать, — чтобы не касалась тогда, когда не просят — вывернуть запястьями в обратную сторону и сцеловывать пульсирующую боль, слизывать её горячим языком. Интересно, она будет плакать или доверчиво тянуться к нему с тем же самым рвением, что есть сейчас?       Ещё никто не выходил к нему, когда он, уставший и разбитый после группировочных делищ, долбился в двери. Никто не выносил аптечку и не сидел рядом, пихая в ноздри ватные тампоны.       Ни одна из девок, с которыми он был.       Даже мать родная этого не делала.       И это подкупало. Не приручало, конечно, но подкупало.        — Тебя, может, в квартиру завести? — она что, и правда переживала?        — К себе иди, дальше сам справлюсь, — и нечего с ним, как с маленьким, возиться, Рома такого не любил.

***

      Устроиться в детский сад было, пожалуй, лучшим решением: Дарину, пусть пока не имеющую опыта работы, приняли радушно и охотно. Как выяснилось чуть позже, в коллективе давно не появлялось новых лиц и были рады едва ли не каждому. С детьми тоже удалось поладить: молодая воспитательница, улыбчивая и лучащаяся желанием работать, а не просиживать штаны, нашла подход практически к каждому. Жизнь медленно текла своим чередом, а Дарина наконец-то чувствовала себя на своём месте.       Всё же хорошо, что в своё время хватило сил не идти на поводу у отца. Одна лишь мысль о медицинском вызывала нервную дрожь.       Дарина бы точно зачахла, как цветок без полива, работай там, куда душа не лежит.       А сейчас ей впервые спокойно. И на Ленку — рыжую и лукавую, похожую на лису — ей смотреть даже приятно. Они неплохо сдружились, правда неплохо, но выбора будто бы не было: они единственные из всего коллектива были ровесницами. Дарина радовалась, что круг знакомств расширялся. Потому что так было проще не прокручивать в голове злые тёмные — чёрные — глаза. Легче было не испытывать собственную психику снами-кошмарами.       Дарина, покрепче сжимая ладонью детскую ручку — жизнь смеялась над ней, подсунув работу в той группе, где была его сестра, — двигалась на выход с территории детского сада быстрым шагом. Ленка вышагивала рядом, поправляя сумку на плече. Рабочий день кончился, мысль об отдыхе успокаивала и вносила ясность в затуманенную голову, если бы не одно «но».       Нужно было нарисовать плакат. Новогодний, чёрт бы его побрал, плакат.       Дарина сдерживалась от крепкого словца — не перед ребёнком же, — а сама думала, что не художник. Недовольство долбило голову настойчиво и без прелюдий. Динка пискнула: просила быть медленнее. Ленка как-то понимающе усмехнулась:        — Считай это своим заданием на испытательном сроке, — а Дарине без шуток хотелось огрызнуться. В гробу и в белых тапках она видела такие задания. — Сделай что-то между квадратом Малевича и рисунком, который Мишка тебе сегодня подарил — и живи спокойно.       Дарина хмурилась. Перфекционизм не позволит ей сделать плохо. Она просидит всю ночь над плакатом, если будет нужно. Осталось лишь найти ватман и краски. Мозг лихорадочно работал, придумывая возможный рисунок заранее, перед глазами мелькали образы. Дед Мороз и Снегурочка должны быть обязательно. А ещё ёлка — большая и пышная. Чтобы совсем как настоящая.       Давно ли она думала над, прости Господи, творчеством?       Дарина уже не помнила.        — А это не за тобой? — карие глаза упёрлись в ту сторону, куда Ленка указала рукой.       Салатовая «восьмёрка» стояла около ворот. Из приоткрытого окна свесилась рука с крепко зажатой в пальцах сигаретой, и сердце-вещун больно ухнуло куда-то в желудок. Последняя встреча с Ромой не пестрила приятными впечатлениями, но деваться Дарине было некуда. В конце концов, под ручку с ней шла теперь заметно повеселевшая Дина, которую она просто обязана сдать в руки старшему брату. Да и ей идти пешком было откровенно страшно: криминальные элементы никуда не испарялись, и столкнуться с ними совсем не хотелось. Пришлось кивнуть, поправляя пальто свободной рукой.        — За мной.       У Ленки в зелёных глазах что-то поменялось. Короткой вспышкой мелькнула тревога, шаг стал медленнее. Дарина такой реакции не поняла.        — Ты осторожнее там, — на предостережение ответили кивком.       Рома встретил садящихся в машину девчонок широкой улыбкой. Динка отправилась назад, Дарина заняла пассажирское и нервно передёрнула худыми плечами. После их посиделок в подъезде прошло пару дней, но холодный, застывший взгляд его глаз из головы не выходил. Она взглянула на Рому, отметила полную расслабленность: в позе; в лукавых поглядываниях на довольную Дину, которая забавно дрыгалась в такт звучащим из магнитолы шатуновским Белым розам; в жевании жвачки.       Мятной пластинкой Рома щедро поделился, Дарина слабо поморщилась от побежавших по шее мурашек. Мята точно не её. Ей больше нравились ягодные вкусы, отдающие сладостью, но сейчас выбирать не приходилось. Динка заканючила, вцепившись пальцами в водительское кресло, и настойчиво потянулась вперёд:        — А мне? — Дарина усмехнулась, краем глаза улавливая то, как Рома поморщился — Дина щебетала совсем рядом с ухом.        — Рука не в том повидле…        — Рома! — Динка, с обидой надув пухлые губы, хлопнула ладонью по спинке сиденья. — Дурак!        — Щас договоришься — высажу…       Дарине казалось, что жизнь налаживается. Ей было по-настоящему спокойно. Она давила тревогу, как блоху, перекатывала в пальцах и думала, что всё и правда может быть лучше. События ведь складывались удачно: она устроилась туда, куда хотела; могла спокойно забирать Динку из детского сада — Гульфия Ильгизовна написала заявление-доверенность, Рома не возражал; а сейчас ехала в кафе, чтобы насладиться мороженым. Хотелось, конечно, домой, но Динка так мастерски упрашивала Рому, что он, постучав пальцами по рулю в размышлениях, в итоге согласился. У Дарины мнения никто не спросил — да и не нужно было — потому что она не успела отследить тот момент, когда брат и сестра со словесной войны переключились на мороженое.       В этом, наверное, и была семейственность. Дарина не знала: у неё не было братьев или сестёр, отец был слишком холодным, а мать иной раз напоминала предмет мебели — молчит, глаза вниз опускает.       Дарина боялась такой семейной жизни. Она предпочла бы остаться одной, чем делить постель, быт и всё остальное с тем, кто вызывал внутри жгучую тревогу, опаляющую внутренности. Как родители умудрились сойтись, Дарина не понимала до сих пор.       Отец был хорошим отцом — не папой, и это уже о многом говорило.       Интересно, а Рома вспоминал о своих?       Карие глаза пытались найти в Роме хоть какую-то эмоцию, но натыкались на стоическое спокойствие: нижняя челюсть расслаблена, взгляд прямой — точно на дорогу — малочитаемый. Удивительным было то, насколько разным мог быть один и тот же человек. Дарину это привлекало и отталкивало одновременно, вызывая нервную дрожь в руках. Был ли он стабилен? Она не знала. Дарина много чего в этой жизни ещё не знала, но чётко была уверена в одном: с его «тёмной» ипостасью ей встречаться больше не хотелось.       Кровь леденела где-то в жилах.       Дарина боялась? Нет, опасалась… И по-прежнему сидела в его машине.        — Ты какая-то напряжённая, — его внимательность заставляла нервничать. Мужчины в жизни Дарины были разные, непохожие друг на друга, настойчивые и не очень, но таких — безошибочно умеющих считывать чужие эмоции — она не встречала. Непроницаемые глаза вцепились в Дарину, заставляя нервно вздохнуть. — Чё случилось?       Что могла ответить Дарина? Да ничего, если разбираться. Она и сама не до конца понимала собственную реакцию: знала лишь, что дискомфорт грыз голову оголодавшей тварью, ложился на подсознание толстым слоем сомнения. Дарину выжимало и выкручивало, ломая хрупкие кости, и ей не хотелось давать никакого ответа. Но взгляд Ромы был настолько проникновенным, что Дарина почти на физическом уровне ощущала, как он копошился в уголках её души и пытался там что-то найти, стряхивая с воспоминаний пыль и грязь.       Дарина, вопреки слою одежды, чувствовала себя обнажённой. Что чувствовал Рома, концентрирующийся то на дороге, то на ней, Дарина не понимала.       По нему ничего нельзя было понять. Он, ранее пылающий темпераментностью и эмоциями, будто бы закрылся, свернулся в кокон, хоть и показывал полную доброжелательность. Дарина, не удержав улыбку под вопрошающим, но озорным взглядом, не осознала, что одной ногой встала на подвесной мост. В животе что-то приятно, тягуче сжалось. Рома, ожидая ответа, чуть сощурил глаза, что сделало его похожим на плутоватого уличного кота. Харизма невероятная.        — Ну ты чё, Дарёх, язык проглотила? — и что у него за идиотская привычка обращаться к ней именно так?        — Да я думаю, как выкручиваться, — Рома, плавно провернув руль, бросил на неё беглый взгляд, и Дарина сочла это за немой вопрос: стала объяснять. — Не успела толком поработать, а уже нагрузили, — негромкий смешок, задорный и вынуждающий разулыбаться, повис в воздухе. В тёмно-карих смешливых глазах плескалось искреннее веселье, Дарина не выдержала: на задумчивом лице мелькнула тень оживлённости и расслабления. — Ну что ты смеёшься надо мной? — весь фасад серьёзности был вероломно разрушен. — Я ему жалуюсь, а он смеётся.        — Да ты жалуйся-жалуйся, — искренне потешался Рома, краем глаза посматривая на притихшую Дину. Мелкая спала, убаюканная ездой. Даже музыка ей не мешала. — Я ж только рад послушать, — шутил, ну точно шутил! Улыбался вон как плутовато! — А чем нагрузили-то, пчёлка-труженица?       У Дарины внутри теплота вытесняла тревогу, мёдом лилась на расшатанную психику. Если бы Дарина могла, ей-богу, она бы поблагодарила его за оказанное внимание. Но язык по какой-то причине не поворачивался.        — Плакат в сад нужно нарисовать. Новогодний.        — Тю, проблему нашла. Я помогу, чё.       Вот так легко и просто. Дарине захотелось врасти в сиденье под собой, только бы не испытывать неловкость, затягивающуюся на шее удавкой. Она не привыкла просить кого-то о помощи, а теперь сжирала себя чайными ложками за то, что посмела обмолвиться словом про плакат. Это её задача, не его; её проблема, которую никто другой решать не обязан. Невысказанные слова горчили на языке. Дарина хотела ему сказать, что он может не утруждаться, но молчала. Появилась возможность переложить на кого-то ответственность — Дарина воспользовалась. Она делала так всегда, ведь это, чёрт возьми, удобно.       Всегда найдётся тот, у кого получится лучше. Так зачем стараться?        — Ты меня после мороженого сможешь до знакомой подкинуть?        — Да без проблем вообще, — Рома пожал плечами. — Ты мне адрес скажи, — Дарина хотела рассыпаться в благодарностях к нему. Ещё никто не был таким отзывчивым и готовым помочь. — И поступим вот как, — он посмотрел внимательно, будто желал убедиться, что она слушает. — Ты как от подружки своей отчаливать будешь, Фатиме на телефон звякни. Я сразу у тебя ждать буду. Подъеду, заберу.       И почему он был настолько доброжелателен? Неужели на него так влияла сестра?        — Ну что я, сама не дойду? — а Дарина, вопреки страху и желанию согласиться на всё, что он только что сказал, заупрямилась. — Хватит, Ром, правда. И так много для меня делаешь, — не просто так ведь? — От Ленки я уж точно сама доберусь.        — Казань — эт тебе не Москва, где все культурные, — машина мягко затормозила около кафе. Рома повернул к Дарине голову, склонил её чуть вбок. — Тут такая шушера вылазит — мама не горюй. Ты ж на страницы «Вечерней Казани» попасть не хочешь? — поймав тёмными глазами отрицательное мотание головы, Рома кивнул. — Ну и всё тогда. Ждать буду.       На том и порешили.

***

       — Ты же знаешь, что тот парень, который тебя подвозит — группировщик?        — Я догадывалась.       В комнате тишина повисла тяжёлая, багряно-чёрная, с привкусом железистым на языке. У Дарины взгляд отчуждённый и абсолютно пустой, немигающий. Безо всякого интереса она смотрела на то, как Ленка крутилась перед зеркалом, пыталась сделать на своих рыжих волосах модный начёс и сверкала глазами-сапфирами. Рыжая, зеленоглазая — ведьма. От такой мысли улыбка разошлась по губам, расплылась, как пролитый на белую скатерть вишнёвый сок, и Дарину, лежащую на диване, больно кольнуло в подреберье.       Красивая. Очень красивая.        — Я наслышана про этого парня. Про Колика, — интересный выбор… Клички? Погоняла? Дарина не разбиралась. — Очень… Нестабильный молодой человек, — яркие голубые тени Ленке не шли, но Дарина молчала. Её мнения никто не спрашивал, а красота сама по себе субъективна. — Опасный, я бы даже сказала, — беззвучный смешок застрял в горле. А бывают не опасные группировщики? — Так что мой тебе совет, подруга, — и помада розовая ей тоже не шла. Оттенком бы темнее — и в самый раз, — будь с ним осторожна. Глазками много не стреляй, выпить не соглашайся.       Дарине хотелось засмеяться. Громко и надрывно. А ещё спросить о том, в каких кругах Ленка шатается, если наслышана о бандитах. Слова с губ так и не сорвались.       Дарине страшно совсем чуть-чуть, но вместе со страхом в груди собиралась жалость. Она не знала причин, вынудивших Рому встать на этот путь, но уверена была: ничего просто так не получилось. За этим решением определённо что-то было. Какой-то болезненный нарыв, гниющая рана, переломанные кости и разорванные нервы. Дарина хотела верить в это, но никак не в то, что Роме нравится убивать и калечить.       Разве мог приносить боль тот, кто так трепетно заботился о родной сестре?       В пустой голове Рома распадался на два: на Рому Николаева и Колика. Первый был знаком хорошо, с самой юности. Второго Дарина боялась.       Кто из них сегодня любезничал с ней в машине?        — Дарён, ты меня слышишь?        — Да.       Нет.       Она слышала, но не слушала. Голова — решето. Дарина зажмурилась до пятен под веками, потёрла виски. Стало спокойнее. Рома ей ничего плохого не сделал — по крайней мере пока, — а значит можно выдохнуть, позволить себе расслабиться. Мысли пульсировали болью, после которой хотелось засунуть лицо под струю ледяной воды. Дарина распахнула глаза. Ленка покрутилась, представ во всей красе перед потерянным взором, вильнула бёдрами, что были обтянуты тканью «Монтан». И откуда у неё такая роскошь?        — Да красивая, красивая, — залихватски улыбнулась Дарина. Она уселась на диване, пробежалась по Ленке взглядом оценивающим. — Только не замёрзнешь ли? — в ответ прилетело довольное «за мной подъедут». — Тогда вопросов нет.       А Дарине нужно было домой. Ленка, не желая расставаться вот так просто, спешно предложила:        — Может, со мной в ДК пойдёшь? Познакомишься с кем-нибудь.        — У меня дома дела.       Отвязаться от Ленки, провожающей до двери и смотрящей с настоящим материнским волнением в глазах, было очень тяжело. Ныряя в темноту вечерней Казани, Дарина глубоко вдохнула и ощутила в груди болезненно-стылый ужас. Она жила в действительно опасное время, где быть женщиной — значит по определению навлечь на себя беду. Стремление не быть пойманной и изнасилованной в ближайших кустах вынуждало перебирать ногами быстрее, а ещё постоянно крутить головой в ожидании нападения. Так страшно, что даже смешно. Если между ног у тебя не член, а в руках нет ничего, кроме сумочки — ты обречена.       У Дарины деревенели ладони.       Но улица, к её счастью, была пуста. Однако отделаться от ощущения слежки, наверняка додуманного воспалённым подсознанием, было сложно. И зачем только Ленка рассказала о том, что Рома — или всё-таки Колик? — группировщик? Легче Дарине от этого не стало, а тревога клубилась в груди и окольцовывала сердце змеёй. Если это и правда так, то нужно завязывать с возникшим общением…       Как же сильно ей этого не хотелось. И как же сильно её пожирал страх.       Подвесной мост под ногами раскачивался. Дарина стояла в самом его начале, крепко сжав ладонями верёвки, чтобы удержаться.       Рухнет. Ей-богу, когда-то рухнет.       Дарина сорвётся вниз, холодная вода бурной реки сомкнётся над макушкой, и выбраться возможности не будет. В свои двадцать с небольшим Дарина так и не научилась плавать.       Стены родного подъезда вселили уверенность и спокойствие. Дарина прижалась спиной к подъездной двери, прикрыла глаза. Под веками резало и кололо, мерцали белыми вспышками мошки. Стук сердца становился размереннее, выравнивалось дыхание. Тревога выпускала из своих объятий, чудом не перебив Дарине позвоночник, как мыши, попавшей в мышеловку. Сквозь полное моральное опустошение где-то на грани адекватности мелькала мысль о том, что стоять вот так больше нельзя. Когда Дарина сделала пару шагов негнущимися ногами, её повело в сторону — равновесие она сохранила, не упала.       А дышать было тяжело. Ноги отзывались ноющей болью на каждую пройденную ступеньку. Причин для возникновения такой слабости Дарина не находила. В мозг ввинчивалось облегчение.       Расслабленный выдох сорвался с губ, когда Дарина переступила порог родной квартиры и закрыла за собой дверь, окончательно погрузившись в тепло и безопасность. Стало совсем легко, голову не дробило на кровавые ошмётки желанием сбежать куда подальше. Тёплый свет со стороны кухни заставил нахмурить брови. Дарина расстегнула пальто замёрзшими пальцами, повесила на вешалку и сняла обувь.       Неприятная горечь лопнула на языке, как шипучая конфета, заложила уши.        — Ну чё ты там шкеришься? Заходи, хата ведь твоя.       Он сидел на кухне, склонившись над ватманом. Взъерошенный, как выпавший из гнезда птенец, с закатанными по локоть рукавами и испачканными в краске пальцами, Рома напоминал творца, увлечённого любимым делом, но никак не группировщика, про которого рассказывала Ленка. Покой сглаживал страх, обтесал острые углы. Дарина так и замерла, подперев плечом дверной косяк, наблюдала со стороны. Рома ловко и уверенно орудовал кисточкой; хмурился и в моменты задумчивости облизывал нижнюю губу. Он был полностью сосредоточен на том, что делал, и спросил как-то вяло, будто бы неохотно:        — Почему не звонила? Говорил ведь, — глаз тёмных на Дарину он даже не поднял.        — Сама дошла. Тебя отвлекать не хотела.       Дарине перед Ромой было неловко: он её и с работы забрал, и в кафе свозил, и до Ленки подкинул. Пусть и не просила она большую часть из этого, но смущение от такого внимания и даже стыд жрали душу, проедали в ней дыры. Для Дарины раньше никто ничего подобного не делал, такое отношение было в новинку, и она чувствовала себя где-то на одном уровне с застенчивыми школьницами, которых понравившиеся мальчики впервые поцеловали в щёчку. Зачем он делал такие вещи? Зачем показывал ей, будто она ему небезразлична? Почему всё происходило с такой лёгкостью, будто Дарина заслуживала подобного отношения?       И был ли способен на такое бандит?       Язык чесался, горел из-за желания спросить. Дарина хотела выдрать его с корнем, чтобы молчать до скончания дней своих. Так всем будет проще.        — Ну подходи, оценивай, — Рома, какой-то задумчивый и отрешённый, откинулся на спинку стула и размазал краску по пальцам. Краска была красная, красивая. Издалека казалось, будто он выдрал кому-то внутренности, а кровь смывать не стал и она застыла, засохла на коже.       Дарина подошла несмело. Шаг, ещё шаг. Она встала позади него, чуть наклонилась, и на губах вырисовалась довольная улыбка. Плакат получился и правда отличным: в меру ярким, праздничным. С Дед Морозом и Снегурочкой. И про ёлку, пышную и украшенную разноцветными игрушками, Рома тоже не забыл — ну какой, блять, молодец. Только причину его желания помочь Дарина так и не нашла.       Акварелью на ватмане нарисовать так, чтобы ватман не скатался — ювелирная работа.        — Ты заканчивал художку?        — Нет, в армии начал листы марать.        — А служил где?       Рома ответил не сразу. В затянувшейся тишине Дарина слышала, как тикали настенные часы. Губы обожгло болью — слишком сильно закусила, — взгляд потемнел, стал нечитаемым и стальным. По краям карих радужек ползла боль — солдат с перебитыми ногами. Дарина смотрела на чернющий затылок Ромы и представляла, как он сейчас повернётся к ней лицом, скажет что-нибудь грубое и уйдёт к себе. Даже хорошо, что тётушки сейчас дома не было. Она не вынесла бы такой глупости и небрежности. Дарина только что разворошила прошлое, провела раскалённым ножом по покрывшейся корочкой ране.       Кровь хлынула, окрашивая пол красным, а Рома молчал. Дарина, сама того не осознавая, проделала пытку похлеще красного тюльпана и теперь смотрела, как нервно его дёргало неутихающей болью.        — Афган, — не послышалось?       Афган-Афган-Афган. У него за плечами ад длиною в два года, смерть и воспалённые раны в самой сердцевине искалеченной психики; злые лица душманов, похожие на шакалиные морды и стремительно развивающееся ПТСР, которое время побороть не смогло.       А он говорил так спокойно, что кровь стыла в жилах. Ровный голос с едва уловимым намёком на смешинку гипнотизировал:        — Я на рисовании зарабатывал, — он оглянулся на Дарину через плечо, приподнял уголки губ в слабой, но лукавой улыбке. — За пачку сигарет или сухпай почти картины людям малевал, чтоб близким было на чё посмотреть.       Дарина слушала его молча, не перебивая. Слова застревали в сердце тупыми лезвиями, осколками разорвавшейся мины. Воспоминания о войне отдавались в голове такой невообразимой болью, что мозг плавился и растекался.       А Рома говорил-говорил-говорил. Оно лилось из него, сочилось гнилью из раны.        — Мне однажды чифиром заплатили, — короткий смешок взмахом ножа разрезал спёртый воздух. — Лучше бы, блять, коноплёй. Не такая гадость.       Ему хотелось конопли вместо чифира. Смена одного наркотика на другой, а результат, как ни крути, один. У Дарины внутри всё костенело от пробирающего нутро ужаса. Во что молодых ребят превратила ДРА?       Рома старался подобрать моменты из своей службы максимально нейтральные — не рассказывать же ей, как при входе в один из кишлаков, оставленный мирным населением, перед глазами предстал распятый, подобно Христу, советский военный. Мальчишка ещё, заляпанный кровью, в лохмотьях и со срезанной на лице кожей. Рому после этого рвало. Долго, до боли в животе и мошек на сетчатке глаз.       Рома ненавидел Афган и всё, что с ним связано: безжалостный жар солнца, от которого с тела скатывается пот, пропитывающий солдатский хэбэ, невероятную усталость во время походов по горам, землю горячую и обжигающую, напитанную людской кровью. Он старался забыть и выкинуть, не вспоминать об этом никогда.        — Ром… — прикосновение обожгло сквозь ткань залюбленной олимпийки. Плечи дёрнулись под мягким сдавливанием рук.       Губы, прижавшись к макушке в утешающем поцелуе, вынудили глубоко вздохнуть. Рома нахмурился, поморщился и крепко зажмурился, потирая веки большим и указательным пальцами.       Его воспоминания были болезненными и свежими, руки Дарины — мягкими и приятными, как пару дней назад. И переломать их хотелось по-прежнему сильно.