VI. Иуда будет в раю

      

Сжимаю крепко руки,       Вдруг завтра станет получше?

       — Твои люди беспределят, Ильфатей.        — Мои люди?       У Ильфатея голос — удар под дых, холод ножа под рёбрами. Он не опрокидывал стопку махом, а медленно распивал, неотрывно глядя на Жёлтого. У Колика, ютившегося за барной стойкой, по загривку прошлась неприятная прохлада, опустилась в желудок комом и растеклась чем-то неприятным. Он не доверял гостю. Наученный жизненным опытом, Колик продолжал делать вид, что диалог лидеров его никак не интересует, а сам изредка замирал на месте, вслушивался, поглядывая на мужчин исподлобья смолью глаз, и возвращался к протиранию стаканов.       Киноплёнке приходилось туго. О разногласиях между Ташкентом и Ильфатеем стало известно быстро. О распаде конторы речи никто не вёл, но Жёлтый, стремясь к какой-никакой стабильности, всё просчитал: с Иреком точек соприкосновения найти не удалось — он желал работать по криминалу и не простил бы отобранного рынка, — значит, на сотрудничество нужно было идти с Ильфатеем.       Два лидера — раскол неминуем. Образование новой группировки — тоже.       Колик хмыкнул. Жёлтый превращал возможного конкурента в партнёра: хотел не только сохранить за собой рынок, но и дать отпор людям Ташкента. Объединение с Ильфатеем сулило хорошую поддержку в будущем.       Разговор мало затрагивал струны коликовской души. Тревога, изнуряющая, полосовала плоть, рвала на лоскуты. Что-то определённо было не так. От Ильфатея, его грузности и заиндевелых глаз хотелось ощериться, как диковатое животное. Колик чувствовал странное подавление. Ильфатей за весь вечер ни разу не удостоил Колика своим вниманием, даже не взглянул на него, полностью сосредоточенный на Жёлтом, но Колик всем своим существом ощущал эту тяжёлую, собравшуюся в помещении сигаретным дымом, энергетику. Незащищённость отвратительна.       Стены родного кафе не спасали.       Колик поспешил покинуть помещение под короткие незаинтересованные взгляды. На улице было по-другому: улеглась тревога, дышать стало легче. Он упёрся широкой спиной в стену здания, прикурил и, взглядывая на ночное небо, усыпанное катышками-звёздами, о чём-то задумался. Жизнь неслась вперёд: весна сменила зиму, пролетела стремительной пташкой мимо глубоких карих глаз и уступила место лету. Город налился красками. В душе у Колика тоже теплело.       Лето — любимое время года с малолетства. Не столько из-за каникул и отсутствия домашки — литературу, на этот период заданную, Рома никогда не читал и читательских дневников не вёл, за что стабильно отхватывал в начале учёбы, — сколько из-за буйства зелени, теплоты удлинившихся дней и ощущения свободы.       С того времени прошло много: Рома вырос, закончил школу, избавился от домашнего задания и надоедливых педагогов, но частичка детского осталась. И именно она сейчас пускала по венам ностальгию — сахар с кусочками стекла. Рома не назвал бы своё детство идеальным, но если бы у него была возможность продлить его пусть даже на чуть-чуть, он бы без раздумий продлил. Не всё, конечно, но три летних месяца — точно.       Сигарета дотлела.

***

      Дожди в Казани летом — дело обычное. После них душно, голову неприятно потягивает и дышать тяжело. Дарина, развалившись под вентилятором, поморщила тёмные брови, метнула в сторону Ленки усталый взгляд. Ленка сидела, скурпулёзно перешивая гору вещей за бессмертным «Зингером», и Дарина была ей искренне благодарна за помощь: с приходом тепла тётушка поотдавала кучу своих платьев любимой племяннице, аргументируя это тем, что пока молодая и есть чем красоваться — надо красоваться. Дарина посмеялась: заливисто, от души, но вещи приняла.       Про таких, как Фатима в молодости, обычно говорили «кровь с молоком»: дородные, пышущие здоровьем, улыбчивые — такие женщины всегда привлекали к себе внимание. Загадкой оставалось то, что при всей своей красоте как внешней, так и внутренней, Фатима была одна.       Дарина же, пусть и не могла звать себя худенькой и миниатюрной, тётушке в формах явно проигрывала. Вот и приходилось Ленке всё переделывать, под Дарину подгонять. В голове застывало въедливое осознание: чертовка-судьба, не скрывая гадкой ухмылочки, пускала пыль в глаза — подпихивала в ближайшее окружение по-настоящему чудесных людей, чтобы потом…       Что?..       В сознании висела тишина.       Дарину больше не грызли кошмары с участием родителей. Сны стали яркими мазками красок, складывались в абстрактные картинки. Дарина не видела их. Дарина чувствовала.       Боль — постоянный спутник в личном аду. Она кипела, бурлила, требовала выхода, скапливалась ниже живота и тягуче опускалась между ног. Дарина распахивала глаза, скручивалась в позу эмбриона и несколько долгих минут лежала, унимая фантомные неприятные ощущения. В больницу Дарина не обращалась — жить это никак не мешало, в течение всего дня не терроризировало повторными всполохами.       Если организм не сдыхал, превращая Дарину в хрипевшую бездомную псину, готовую на месте испустить дух — значит и дёргаться по этому поводу не нужно. Ленка бы, узнав о такой позиции по вопросу здоровья, скривилась и сказала что-нибудь про наплевательское отношение к самой себе.       У Ленки не только шикарные рыжие волосы и зелёные глазища, в которых потонуть хотелось — ведьма-ведьма-ведьма, — но и Матрос из хадишевских, под боком которого она удачно пристроилась. Отношения у них или нет Дарина не знала — и не хотела вникать, — однако смотря на Ленку, с каждым днём расцветающую всё сильнее и таскающую весьма дорогие для обычного воспитателя побрякушки, Дарина делала соответствующий вывод: Матрос — Серёжка, как звала его Ленка, — её не обижал.       Она рассказала о своей связи с группировщиком сама. И попросила быть осторожнее с Ромой.       Её беспечное «как там твой?» хлестнуло по лицу наотмашь. Дарина скривилась так, будто умяла целый лимон вместе с кожурой, и склонила голову в сторону.       Рома — её? Смех!       Он не вещь, не подарок и не безделушка, чтобы быть её. Местоимение больно рубануло по затылку и оставило на языке полынную горечь.        — Живой, и на том спасибо.        — Оптимистично, — зелень глаз одарила мягкой насмешкой. — Влез куда-то вместе со всей конторой?       А Дарина ничего не знала. Рома вроде как рядом был: забирал с работы, вваливался в гости — на этаж выше подняться, всего-то, — веселил Фатиму и искрил фирменной плутовской улыбкой, от которой недовольство плавилось в тягучее карамельное веселье, но оставался нескончаемо далеко. Дарина с одной стороны знала его, а с другой — доверяла полностью незнакомому человеку.       Потому что задушевных разговоров между ними не было. И даже секс не помог сближению.       Дарине пусть и совсем чуть-чуть, но обидно: с Ромой её связывал не только случайный перепихон, но и, как минимум, любовь Фатимы, разделённая на двоих. Как максимум — общие воспоминания о юношестве. Однако это никак не помогало. Дарина запомнила его Ромкой — мальчишкой с суровыми не по годам глазами. Рому — уже взрослого парня со своим мнением и устоявшейся жизненной позицией, она только изучала, а о Колике так и вовсе слышала мельком. Надеялась, что они никогда не пересекутся.       Сколько же в человеке граней!       Прохладный воздух вернул к размышлениям о Ленке и её ухажёре, но в этом вопросе Дарина поставила жирную точку: группировщики разные, отношения с ними тоже развиваются по-разному, и ждать, что Рома, как и Серёжка, будет посвящать Дарину в тонкости бандитской жизни, со стороны Ленки очень опрометчиво. Она ведь Рому совсем не знала: слышала мельком, понахватала вершков и что-то для самой себя решила. Дарина пыталась смотреть глубже.       Хотя бы просто потому, что они соседи. Стоило бы знать о человеке чуть больше стандартного имя-фамилия-погоняло, если получалось так, что жить придётся рядышком.        — Если хочешь, сходи на кухню, у меня в холодильнике лимонад, — Дарина не хотела. Она развалилась на диване, растянулась, как обнаглевшая кошка, и довольствовалась тем фактом, что ей не приходится напрягаться. Ленка, отрываясь от созерцания того, как рейка двигает ткань, подняла на Дарину глаза. — Что, бездельница, уже и задница не поднимается?        — Иди в пень, Ленк, — губы Дарины растянула широкая улыбка. — Тебя попросили вещи подшить — занимайся.        — Фатиме Руслановне так и скажу: племянница ваша — лентяйка.        — А я матери твоей, когда приедет, выложу, что её дочка с бандюганом встречается.       Взгляды на короткое мгновение пересеклись. Дарина засмеялась первой. Ленка попыталась сдержаться — не смогла.       Обе хохотали до боли в животах и нехватки воздуха, осознавая абсурдность сказанного. Ленка никогда бы не подумала нажаловаться на Дарину, навлекая позор ещё и на саму Фатиму: если девушка, проживая в родительском доме или с ближайшим родственником женского пола — бабушкой, тёткой, роли не играло, — не умела справляться с бытом, значит, плохо женской стороной воспитана. Хозяйкой не будет. Кого в этом винить, как не мать, бабушку или тётку?       Дарина же, наслушавшись рассказов о матери Ленки, поняла всё быстро и правильно. А весной, столкнувшись с ней, приехавшей внезапно и без предупреждения проведать дочь, убедилась, что Ленка не преувеличивала.       Ленке давно уже было не пятнадцать. Ленка давно уже не была умницей-отличницей, метившей на золотую медаль, но Владлена Юрьевна — женщина со строгими глазами и алой помадой на губах, — не оставляла попыток контролировать. Всё юношество Ленка слушала о важности образования и о том, что принести в подоле — это едва ли не самое страшное, что может произойти. Страшнее только смерть.       И потому не было ничего удивительного в том, что Ленка, окончив школу, умотала к одной из бабушек в Казань. Но от родительницы это не спасало.       Рассказать Владлене Юрьевне о том, что единственная дочь связалась с мотальщиком — собственными руками породить скандал. Дарина смолчала бы даже под дулом пистолета.        — Я говорила об отпуске со Светланой, — Дарина заинтересованно склонила голову, вперившись в Ленку внимательными глазами. Ленка оторвалась от своего занятия, чтобы сообщить то, что точно обрадует и отвлечёт от всего происходящего. В воздухе повисло предвкушение. Дарина ждала. — Она сказала, что подумает над этим.        — Старая гумза.       Ленка в недоумении вскинула брови. Не такой реакции она ждала от обычно спокойной Дарины. Не сказать, что отношения между начальством и подчинёнными складывались до невозможности отвратительно, но между Дариной и заведующей образовалась тонкая нить напряжения, сковывающая Дарину по рукам и ногам. Однако, как считала сама Дарина, это был не повод для увольнения по собственному. Всё же остальной рабочий коллектив ей импонировал. Чего стоила одна Ленка, ставшая надёжным плечом, крепкой опорой под ногами.       А остальные — женщины постарше — всегда могли дать совет.       Дарина не рисковала обращаться к ним с вопросами личными: боялась обсуждений и постоянных попыток уберечь. Расскажешь разве кому попало, что у тебя мало того, что отношения — не отношения, так ещё и человек, с которым ты во всё это впуталась — бандит? Перспективы вырисовывались отвратительные.       И чёрт бы с длинными языками — они всегда у людей такими были. За Рому бы стоило потревожиться: возьмут и донесут куда надо с желанием вытащить молодую коллегу из назревающей беды. Это, быть может, и правильно, но Дарина в такой помощи не нуждалась.       Дарина сама со всем разберётся.        — Ты её продави, — Дарина приподнялась на локтях. Под лопатками неприятно потянуло. — Пусть думает быстрее.        — Ты давай, поднимайся, — Ленка, желая перевести разговор в более непринуждённое русло, кивнула на платье в своих руках. — Примерять будем.

***

      У Ромы душа красная-красная: брызги крови на земле, резкость реакции и запах сигарет вперемешку с запахом железа. Дарина чувствовала, как внутри что-то застывало, превращаясь в царапающий внутренности комок. Она вжалась в спинку стула, обглядела смуглую спину: широкую и крепкую. Успокоилась.       Душа у него может быть какой угодно — это философское понятие, как писалось в заумных книжках. А вот остальные факторы — полная сосредоточенность, прокручивание в руке лопатки, комната, наполненная шкварчанием жарившейся яичницы, — были вполне реальными. Дарина никогда бы не назвала Рому белоручкой, но видеть его за плитой — это нечто непривычное, со скрипом укладывающееся в сознании. Дарина наблюдала с интересом, будто перед ней был не самый обычный парень, а диковинная зверушка: Рома лопатку не только прокручивал, но временами и подкидывал; облизывал пересохшие губы, успевал нарезать хлеб и сетовать, что женщина сидит, прохлаждается, а он скачет здесь, как блоха лобковая. Губы Дарины расчертило улыбкой.        — Ты лучше соль достань. Шкафчик вон, по твою правую руку.        — Командовать не устала?        — Яичница пригорит, огонь тише сделай.       Было в этом какое-то своё, особенное удовольствие: наблюдать, как человек, появляющийся дома, дай Бог, пару-тройку раз в неделю, занимался рутинными делами. Дарина млела от разливающегося по солнечному сплетению тепла.       Так уж сложилось, что жила она, как говорила тётушка, «на две квартиры»: то у Ромы засядет, то к себе придёт. Но никто против не был: Гульфия Ильгизовна пусть и не отличалась покладистым нравом, была благодарна любой помощи, Дина приходила в восторг от возможности проводить больше времени с ещё одной полюбившейся взрослой сразу после брата, а Рома… Рома привык. Дарина не напрягала, не действовала на мозги на постоянной основе и помогала домочадцам управиться с делами. Чем плохо?       Удобно получилось: не невеста, не жена, а за бытовуху больше переживать не нужно было. Пришёл — наглажено, чисто, еда приготовлена. Разве что сейчас в системе произошёл сбой, и Рома, проголодавшись, решил Дарину не дёргать — она наглаживала выстиранные простыни. Да разве знал он, что справится она так быстро и сунется в его монастырь со своим уставом?       От матери понабралась, что ли?       Но он её послушал.       Дарина, поглядывая на него безо всякого стеснения или неловкости, чувствовала что-то сродни уюту. Причиной тому был не конкретно Рома — атмосфера, сложившаяся в небольшой кухне, расслабляла и заглушала шум внутренней тревоги. Перед глазами, мелькая красочными обрывками, проносилась юность: в своё время Дарина часто приглашала в гости одну из лучших школьных подружек. Они вместе засиживались за разговорами о ближайшем будущем — выпускной, поступление, — и не замечали, как время утекало песком сквозь пальцы. От Дарины гостья уходила по темноте.       Рома и близко не школьная подружка. У них с Дариной пропасть длиною в почти что целую жизнь. Дарина всеми силами пыталась эту пропасть преодолеть. Пытался ли Рома, она не понимала, но решила, что если он позволил просочиться в свою семью, значит доверял и за что-то цеплялся. Вряд ли были ещё девушки, которым он позволял поправлять и направлять себя.       А если и были — Дарина о них не знала и знать бы не хотела.       Спасательная неизвестность ложилась на глаза вуалью. Проще было не думать о той стороне жизни, в которой Рома прочно закрепился, и не представлять тех людей, с которыми он связывался. Дарина больше не пыталась воздействовать на него, пустила ситуацию на самотёк, опасаясь возможного конфликта и гнева.       Он мальчик взрослый — сам решит, как ему лучше.       Яичница дошкварчала: Рома отключил плиту. Он, не размениваясь на лишние прелюдии и не доставая тарелок, скомандовал:        — Доску разделочную возьми, — Дарина послушалась, — и вилки тоже.       Стоило доске оказаться на столе, Рома тут же опустил на неё горячую сковороду. Он довольно оглядел плоды своих трудов и кивнул Дарине, когда она подала ему вилку.        — Падай на своё место. Вместе есть будем.       Дарина не назвала бы яичницу шедевром кулинарного искусства, — говоря совсем откровенно, Рома умудрился её пересолить, — но всё было вполне себе съедобно. Гульфия Ильгизовна пусть и сидела в инвалидной коляске, ловко умудрялась управляться с домашними делами, поэтому Рома — Дарина была уверена почти на сто процентов — у плиты оказывался редко. Быть может в моменты ссор, когда Гульфия Ильгизовна, гордо вскинув подбородок, отказывалась делать что-либо для сына-бандита.       Долго ли могла пробыть в такой позиции женщина, полностью зависимая от него финансово и частично — физически? Ответ напрашивался сам. Что бы Рома ни вытворил — чаша весов рано или поздно всегда кренилась в его сторону.       Ситуация, как ни посмотри, отвратительно складывалась для обоих. Рома хотел вырваться из-под родительского крыла, пожалуй, ещё сильнее, чем Гульфия Ильгизовна хотела выпнуть его за порог квартиры. Дарина сама себе пообещала не лезть туда, куда не просят: позиция стороннего наблюдателя обещала оставить целыми и без того скудные нервишки.       Жаловаться Дарина не имела права — понимала во что влипла и кого покрывала. Каких-то конкретных доказательств о деятельности Ромы не было ни у кого из тех, с кем он жил или соседствовал, но все прекрасно понимали, что поздно Рома возвращался отнюдь не из-за того, что отпахал смену сверхурочно.       Дарине с лихвой хватало переживаний за его жизнь. Если она полезет ещё и в семейное — свихнётся.        — Я знаешь чё тебе предложить хочу? — у Дарины на дне смоляных зрачков искоркой полыхнул интерес, рискуя стать кострищем, способным спалить целые города. Рома редко что-то предлагал, и Дарина понимала, что не имеет никакого права упускать такую редкую возможность. — Сегодня ж суббота, — он ковырнул яичницу, моргнул, словно смахивал какое-то наваждение, — в ДК танцы будут, — чернильные глаза воткнулись в Дарину мелкими иголочками. — Со мной сходить не хочешь?       Дарина долго не думала: застрявшая в круговороте работы и вечных домашних дел, она была рада вырваться хоть куда-то. Согласие зазвенело в воздухе.        — А чего это ты вдруг? — осознание произошедшего дошло через пару минут, когда Рома встал, чтобы положить вилку в раковину.        — Ну а чё нет-то? — он пожал плечами и уселся обратно. Беспечность в хрипловатом голосе стряхивала лишнюю рефлексию, и Дарина начинала думать, что зря задала такой вопрос. — Тебя много кто на танцы зовёт? — Рома склонил голову, как любопытный пёс. На губах наметилась слабая усмешка. — Вот тут-то и оно. Дальше подружки своей рыжей и мегер этих старых уже никого не видишь, — нападки в сторону Ленки и коллег по работе Дарина постаралась обрубить, но Рома и дослушивать не стал: — скажи ещё, что тебе пахать там нравится.        — Да.       Дарина уже ничего не могла сказать точно. Держалась лишь за Ленку и за любовь к детям.        — А отдыхать понравится ещё больше.       Рома странный. Его штормило от закрытости до невероятной активности с бешеной скоростью, и Дарина уже не пыталась как-то предугадать ход его мыслей. Выбрав самый лёгкий из путей, — плыть по течению, — она не стала ничего отвечать. Рому не переспорить, а портить настроение и ему, и себе не хотелось. В конце концов, ничего криминального он не предлагал. А Дарине действительно стоило развеяться.        — Ты и мёртвого достанешь, ты знал?        — У меня природный талант.        — У тебя идиотская настырность, Ром. Давай называть вещи своими именами.       Дарина встала, повела затёкшими плечами. Она спиной чувствовала на себе колкий взгляд, морозящий кожу, и внутри начинала царапаться тревога. Шум и плеск воды помогли отвлечься от этого ощущения, но на очень короткий миг. Как же Дарина не любила, когда Рома замолкал. Даже ей, довольно сильному эмпату, было тяжело считывать его эмоции, и тот факт, что он сейчас сидит за её спиной и не говорит ни слова, не давал расслабленности.       С самой зимы он не сделал ничего плохого. Зимой Рома казался заледенелой глыбой, заточенной в теле человека и очень даже способной нести опасность для окружения, сейчас же напоминал обычного парня, что решил потащить засидевшуюся дома девушку «в люди» — лишь бы развеялась. Рома раскрывался, набирался энергии с приходом тепла, и даже дожди не портили этого. Дарина была бы рада такой способности.        — Ром, — ответом послужило короткое «м?». — Спасибо, — Дарина обернулась, натолкнулась на гипнотический взгляд тёмно-карих глаз. Рома наградил её кивком головы, улыбнулся уголком губ почти незаметно. Всё было в порядке. Он не обиделся и не был зол на неё за возможно неуместный подкол.        — «Спасибо» в карман не сложишь. Должна будешь.        — Ты охренел, Николаев? — в Рому полетели брызги воды, стряхнутые с тонких пальцев. — Я тут и готовлю, и стираю, и убираю, а он меня в должники. Совсем в тебе ничего святого не осталось.        — Ну всё, кончай бубнёж, — Дарина поперхнулась возмущением, как крошкой хлеба, и вгляделась в хитрые глаза напротив. Всем своим видом Рома напоминал плутоватую лису, но вместо страха или тревоги по хребту ползло раздражение. И правда охренел. — Ничего такого, — интонационно он выделил последнее слово, но проще от этого не стало. Такого — это какого? Противозаконного и мерзкого? Пошлого и отвратительного? — Я тебя делать не заставлю.        — Ну и чего ты хочешь? — повинуясь желанию защитить себя, Дарина скрестила руки на груди и упёрлась поясницей в раковину. Она приподняла подбородок вверх, словно пыталась показать собственное превосходство над сидящем на стуле Ромой, но его это никак не тронуло: огонёк в глазах не потух.        — Не знаю пока, — он пожал плечами до ужаса беспечно, и Дарина захотела его чем-нибудь огреть. Хотя бы полотенцем: никакой травмы не нанесёт, но напыщенности поубавит. — Но я придумаю, не переживай.       Дарина хмурилась. По Роме нельзя было сходу понять шутит он или говорит серьёзно, и это вводило в состояние ступора. Попытка прижучить его тем, что он сам позвал на танцы и она ничем ему не обязана, провалилась с треском: этот изворотливый гадёныш заявил, что обиделся на «идиотскую настырность» и теперь подумает над способом, как Дарина будет приносить извинения. Внутри клокотало раздражение. Цирк, да и только!       Но Рома выглядел довольным. Котяра, обожравшийся домашней сметаны.        — Я в тебе, Рома, ни капли не сомневаюсь.

***

      Никогда бы Дарина не подумала, что скопление людей и музыка способны нервировать, но так оно и было. Отвыкшая от дискотек и им подобных прелестей жизни, Дарина держалась около Ромы и не спешила выплясывать со всеми остальными. Уже через пять-десять минут нахождения в Доме Культуры она окончательно убедилась: танцевать не умел никто. Люди двигались так, как чувствовали, и плевать они хотели на всё остальное. Всеобщая беспечность была заразительной. Зависть залегла под рёбрами — Дарина не умела разгружать голову и ни о чём не думать. Она бы и дальше стояла у стены и никого не трогала, дожидаясь отлучившегося покурить Рому, если бы на горизонте не нарисовался юноша: с мягкими чертами лица, весьма симпатичный, кудрявый, в светлых штанах и нежно-голубой рубашке.       Почти принц.        — Я приглашу? — он вытянул руку, подавшись вперёд, и голубизна спокойных глаз сверкнула весёлостью под бликами дискошара. Незнакомец получил отказ, но оказался настырным: — Да ладно вам, девушка. Обещаю не приставать!        — Даёте слово?        — Честное пионерское!        — На пионера вы не смахиваете, — ответом стали смех и повторное приглашение на танец.       Дарина сама не заметила, как оказалась вытянута едва ли не в центр танцпола. Песня сменилась, в помещении воцарилась атмосфера совсем другая: мягкая, романтичная, почти интимная. Её временный партнёр по медленному танцу представился Александром, улыбался широко и открыто, не позволил себе ни единой грубости и ни одного лишнего движения. Его руки не спускались ниже талии, не старались якобы невзначай коснуться поясницы или ягодиц.       Дарина постаралась расслабиться. Саша своё слово сдержал.        — Я видел, как ваш кавалер выходил. Ругаться не будет? — в нём определённо было что-то от кота. Немного с хитрецой, но беззлобное. Дарина встретила вопрос коротким смешком.        — Вы видели, что у меня есть кавалер, но рискнули и пригласили на танец? Смело.        — Танец, прошу прощения, не постель, — Саша не сдержал ответной усмешки на попытку подловить. — Он вышел, а вы стояли и скучали. Некрасиво получается.       Дарине не было интересно, как оно получается. Саша был приятным, — по крайней мере, казался таким, — но его желание поговорить действовало на нервы и вызывало раздражение. Дарина была согласна на танец, так чего ему не танцуется молча? Комом в горле собрались невысказанные слова.       Тёплые ладони на талии пускали мураши, кожу жгло. Огромным усилием воли Дарина дождалась окончания танца и, спешно извинившись, юркнула на улицу ловкой мышкой. Прохлада привела в порядок свернувшиеся в клубок мысли, избавила от внутреннего дискомфорта. Дарина упёрлась в одну из колонн лопатками, прикрыла глаза. Сердце стучало о решётку рёбер.        — Ну как потанцевала?        — Отвратительно, — Рома предстал перед распахнутыми глазами совсем не разозлённым, а скорее наоборот — усмехающимся. — Белые розы — худшее, под что можно было танцевать медляк.        — Возвращаться будешь? — он, зажимая сигарету губами, кивнул головой в сторону входа в Дом Культуры. На возмущённое заявление Дарины о том, что она оказалась брошена посреди танцпола, Рома пожал плечами. — Ну чего мне теперь, приклеиться к тебе? — с едким сигаретным дымом с губ слетел хриплый смешок. Рома вгляделся в темноту улицы. — Я ж не виноват, что покурить отошёл, а тебя уже какой-то хмырь плясать утащил.        — Что ты так долго курил?        — Сигареты, — под недовольным взглядом Дарины Рома искренне засмеялся: коротко и прокуренно. — Ты не ответила. Танцевать пойдёшь?        — Нет.        — Домой тогда?        — Я к Казанке хочу.       Рома не возражал.       Перспектива просидеть в тишине у речки устроила обоих. Дарина, как только машина тронулась с места, затихла, а Рома успел пошутить, что они оба стареют, раз субботние танцы уже не вызывают былого восторга. Она не удостоила его ответом, выглядывая что-то в темноте ночи. Спокойствие вводило в состояние расслабленности. Голову не тяготили мысли, проблемы на короткое мгновение тоже отступили. Казань с приходом лета играла другими красками, звучала необычно, трепетно. Дарина заметила краем глаза, как Рома потянулся рукой к магнитоле.       Мыслями возвращался холодный декабрь. Только звучали теперь не «Ласковый май», а «Форум» со своей «Белой ночью».       Рома, растягивая губы в довольной улыбке, не удержался:        — А тебе к Казанке зачем? Топить меня собралась?        — Из-за тебя на душу грех брать? — Дарина показушно фыркнула и поправила лямку платья. — Не дождёшься.        — А ты, значит, в рай боишься не попасть?       Иногда Рома спрашивал такое, что разговор хотелось побыстрее закончить. Дарина на полном серьёзе никогда не задумывалась о существовании рая или ада и уж тем более не хотела размышлять о том, куда попадёт её душа. Будет валяться в пушистых облаках — прекрасно, станет вариться в адском котле — значит, так тому и быть.       Однако грех на душу иной раз взять хотелось. Не убить Рому — треснуть так, чтобы о своей язвительности разом забыл.        — Не знаю, — Дарина пожала плечами. — Бывает, мне кажется, что я ничего не боюсь, но на самом деле…        — Боишься всего и сразу?        — Можно и так сказать.       Рома участливо кивнул. Страх — противный, липкий — сковывал его по рукам и ногам, оседал слоем копоти в лёгких. Выкрученное сознание, выставленное рёбрами наружу, давало ход невесёлой мысли о скорой смерти. Рому засасывал криминал, проглатывал, не жуя, и Рома слышал треск костей и бульканье крови — своей, чужой. Рома понимал, осознавал предельно чётко, что если корабль под названием «Жизнь» начнёт тонуть — ему, как капитану, придётся уйти под воду вместе с ним.       Быть крысой, бежать первым — стыдно.       Машина затормозила. Хлопнули двери.        — Приехали.       Казанка пугала и восхищала чернотой. Дарина, уцепившись за локоть Ромы, чтобы не навернуться в темноте, дошла до воды и затаила короткий вздох. Не было в этом месте ничего особенного: сыро, земля холодная, мошкара повсюду, но река контрастировала с шумом города так сильно, что от такой тишины — не нагнетающей, а умиротворяющей, внутри всё переворачивалось вверх дном. Дарина, присев на корточки, вытянула руку, окуная в воду пальцы — рано для купания ещё. Прохладный ветер приятно погладил открытые плечи.       Рома, усевшись на землю как есть — что ему грязная одежда? Отстирает, — склонил голову. Дарина подошла к нему: примостилась рядом, бок к боку, и прикрыла глаза. Шум воды умел успокаивать. Дарина почти на физическом уровне ощущала, как остужались раскалённые-воспалённые нервы. Будто кто к горячей коже спасительный кусок льда приложил.       В моменте хотелось застыть. Обострился слух: она слушала мерное дыхание Ромы, шелест листвы и собственные мысли. Впервые за долгое время Дарина не смогла бы назвать свои размышления тревожными. Она не боялась, расслабилась. Казалось, ковырни её — и она легко откроется, звонко. Расскажет всё, что гложет и что уже отпустило.        — И чё на эту реку смотреть? — Рома хлопнул ладонью по колену, навсегда оборвав жизнь одного из многочисленных комаров. — Не видела никогда?        — Хочешь — искупнись, если скучно.        — Я тебя щас туда закину.       А ведь уже когда-то приходилось. Если не изменяла память — прошлым летом. Был один такой смелый, не пожелавший отдавать Жёлтому долг — плавал потом посиневший, распухший и уродливый. Чего греха таить, много кто в здешних водах искупнулся. Но Дарина продолжала смотреть на это место, как на рай, и он не собирался рушить её картинку. Зачем говорить ей что и когда здесь было?       Меньше знает — крепче спит.       Ему ничего не ответили. Настолько лень было препираться, что Дарина вместо колкости оставила за собой тишину — боялась разрушить особенный магнетизм атмосферы. Рома подтянул её к себе, боком усадил на колени и придавил пальцами кожу, спрятанную под тканью платья. Вздох застрял в горле. Дарина не сопротивлялась и не удивлялась: привыкла к нему.       Тяжёлая ладонь прошлась по волосам, опустилась к спине. Рома задаривал редкой лаской и грел подмёрзшее тело. Дарина не шевелилась: застыла, прижавшись головой к его грудине, где тяжело стучало сердце. Смешок от нелепости ситуации с губ так и не сорвался. Странно было ощущать себя едва ли не малолетним пацанёнком. Но внутри теплело, и Рома чувствовал гуляющие под кожей мураши. Позабытые ощущения.       Он поддел Дарину пальцами за подбородок, приподнял. В глазах напротив не было ни непонимания, ни страха — покой. Всепоглощающий и укрывающий, как одеяло. Рома поцеловал первым: тягуче и влажно, с языком. Пальцы второй руки цепко сжались на талии — ни дёрнуться, ни сбежать, но Дарина, спрятав замёрзшие ладони под его расстёгнутой курткой, и не собиралась.       Он не гладил подбородок — держал, фиксировал. Каждым своим движением вынуждал замереть.       Полное обладание всегда брало верх. Рома мог бы её переломать: надавить чуть сильнее дозволенного, дёрнуть, сжать — Дарина рассыпалась бы, раскрошилась. Каждое взаимодействие с ней — проверка, испытание. Попытка доказать самому себе, что с катушек окончательно не слетел. Но желание пузырилось и вздувалось, ложилось кровавой пеленой на глаза. Рома небрежным, захапистым движением переполз с талии ниже, задрал край платья на бедре и сжал обнажившуюся кожу. Дарина то ли пискнула, то ли всхлипнула — поцелуй приглушил.       Она не отстранилась — прижалась сильнее, теснее. Гулкий стук сердца барабанил в ушах.       Дыхание сбивалось. Мысль растворялась.       Рома нижнюю губу закусил — перестарался. Дарина дёрнула головой назад с растерянным вздохом и сморгнула проступившие в уголках глаз слёзы. Голос зазвучал тихо, почти шёпотом:        — Ты меня сожрать решил? — она вперилась в Рому чернотой узких миндалевидных глаз и напоролась на его усмешку, как на остро наточенный нож. — Ты смотри, я невкусная.       Рома уткнулся лбом в её лоб, выдохнул тяжело, громко. В чернильных зрачках костенела похоть.        — Заново давай, — голос шелестел, успокаивал. — Не грызану больше.       Дарина ответить хотела — не успела. Слова утонули в повторном поцелуе и растворились на кончике языка. За солнечным сплетением отчаянно стучало.