VII. Галоклин

      Самое непростое в жизни — понять,

какой мост следует перейти, а какой сжечь.

© Эрих Мария Ремарк

      Знала бы Дарина, что Рома предложит это — отвесила бы ему подзатыльник ещё там, на кухне.       В области грудины от смущения и неловкости ситуации передавливало. Дарина повернула голову — Рома сидел, неотрывно глазея в экран, и выглядел до невозможности довольным: широкая улыбка не сползала с лица, и Дарина хотела стереть её если не точным ударом, то хотя бы едким подколом, но слова растворялись на языке солёностью.       О таких вещах нормальные люди обычно предупреждали — они их не предлагали, — и Дарине от этого осознания спокойно не сиделось. Она обсмотрела интерьер чужой комнаты, пробежалась глазами по стенам, оценивая рисунки на обоях, пальцами примяла простыню кровати — белую, пахнущую свежестью. В горле собирался ком, мысли в голове кипели и пузырились, ошпаривали чувствительную кожу. Раздался стон — высокий, наигранный, — и Дарина дрогнула, возвратившись в реальность.       Рома — жучара настоящая. Дарина уже и думать забыла о своём «долге» перед ним, как он нарисовался весь такой довольный и улыбчивый и отправил её собираться. Куда, зачем и почему — не сказал, но Дарина напряглась ещё в тот момент, когда машина притормозила у одной из серых «хрущёвок». Когда же они стояли перед дверью квартиры, которую Рома открывал ключом, оставленным будто бы специально прямиком под ковриком, — хотя хозяин, по рассказам, жил один, и оставлять ключ ему было попросту не для кого, — Дарина осмелилась поинтересоваться:        — А где он? Ну, хозяин квартиры.        — Так я его грохнул, — выражение искренней настороженности на лице Дарины заставило Рому цокнуть языком. — Да к родственнице он уехал, ключ мне оставил. Я договорился.       Каким образом Рома договаривался о таких вещах, как, по сути своей, передача квартиры в чужие руки, Дарина предпочла не задумываться. Более того, были вещи, достойные размышлений уж точно намного больше, чем чья-то квартира. Во-первых, почему именно квартира, а не видеосалон? И, во-вторых, почему именно такой выбор кинопрограммы, если можно так выразиться?       «Эммануэль» Дарина запомнит надолго.       Оторопь сковывала тело. Дарина смахнула её взмахом тёмных ресниц и глянула на довольного Рому, как на дурачка, сбежавшего прямиком из больнички на Волкова.        — Если ты хотел потрахаться, можно было просто сказать.        — Мне захотелось романтики.        — Мы смотрим эротику в чужой квартире.        — Ну, — пожатие крепких плеч и хитрый взгляд угольно-чёрных глаз пустили по телу мураши стеснённости. — У каждого своя романтика, согласись.       Дарина с ответом не нашлась, — согласилась, — зато Рома, ожидавший от неё хоть какой-нибудь реакции, устроился поудобнее и наклонил голову, вглядываясь в Дарину так внимательно, что по хребту невольно поползли мурашки. Фильм о любовных похождениях молодой француженки его больше не увлекал: рядом сидела Дарина, не знающая, что делать в сложившейся интимной обстановке, и её это то вгоняло в краску, то злило. Ради такого спектра эмоций постараться всё же стоило.       Взбудораженный красочными картинками эротики, Рома останавливался взглядом на тех деталях чужого тела, которым раньше внимания не придавал: тонкие выпирающие ключицы, впадинки над ними, яремная ямка — всё смотрелось гармонично и правильно. В грудине ворочалось медленно пробуждающееся желание, растекалось за рёбрами обжигающей магмой. Рома на мгновение закусил внутреннюю сторону щеки, пальцами потянувшись к краю белого платья.       Удивительно, но Дарина не отстранилась. Рома поймал глазами мелькнувшее в ней снисхождение и лёгкую насмешку, будто был он не взрослым парнем, а малолетним пацанёнком. Это забавляло. Скользнувшие под платьем пальцы огладили кожу бедра, и Рома придвинулся окончательно близко, что позволило Дарине зарыться в чернь волос, разворошить её, погладить затылок едва ощутимыми движениями. Женская ласка — концентрат чистой, сбивающей дыхание нежности — вынудила замереть.       Рука, оказавшись на внутренней стороне бедра, дальше не двинулась. Дарина ощутила странную вседозволенность, полную свободу — секундное оцепенение стоило Роме многого. Стеснение, закипающее внутри, если не исчезло полностью, то временно стихло. Она прижалась губами к горячему виску, и смешливый шёпот обдал жаром краешек уха:        — К чему такие сложности, Ром?       Ситуация была настолько же возбуждающей, насколько и смешной. Рома не скрыл лёгкой усмешки, прикрывая чернющие глаза с густеющей в них похотью. Длинные ресницы дрогнули, когда Дарина оставила лёгкий поцелуй у впадинки под ухом, и руки обхватили талию, едва ли не впечатывая Дарину в крепкое тело. Мысли плавились. Рома позволил ей завладеть главенствующей позицией в назревающей игре — за такой Дариной было по-настоящему интересно наблюдать.        — Ты и правда дурак, — вкрадчивый голос затягивал возбуждение тугим узлом ниже живота и оседал на коже почти больно. В отместку Рома продавил пальцами кожу на талии сильнее, примял под хваткой ткань платья — Дарина наверняка будет бурчать, — и вслушался, позволяя расслаблению унести мысли прочь. Передавать партнёру возможность контролировать происходящее оказалось увлекательным занятием. — Потащил меня не пойми куда, не пойми зачем…        — Не ценишь, — на выдохе заявил Рома, опускаясь на кровать под мягким давлением ладони на грудь. Зашуршали простыни: Дарина уместилась рядом. Прикосновение пальцев к пуговицам рубашки сбило дыхание. — Люди за это деньги платят, — с каждой расстёгнутой пуговицей становилось легче, свободнее. Рома, смиряя непокорный нрав, терпеливо ждал. — А ты…        — Подумать только… — получилось почти правдоподобно. Дарина удивительно ловко взобралась на развалившегося на кровати Рому, и Рома, приподнявшись на локтях, столкнулся с настоящим ехидством. Оно горело пламенем в глубине тёмных зрачков, оседало на языке горькой сладостью и вырисовывало на лицах улыбки. — Собралась, поехала, посмотрела фильм, о содержании которого меня заранее не предупредили… Ещё и недовольна осталась. Ну совсем зажралась!       Смех сорвался с губ, разрушая всякую интимность момента и заглушая звуки фильма, ставшие теперь не больше, чем обычным фоном. Рома вжался затылком в подушку, зажмурился до появления морщинок в уголках глаз, и всё не мог успокоиться. Дарина не удержалась — улыбнулась широко и искренне.        — Живой? — сиплый смешок. Большие пальцы погладили Рому под сводом рёбер. — Ты давай прекращай. Задохнёшься.        — Ещё чё? — приступ хохота постепенно сошёл на «нет». Рома несколько раз глубоко вдохнул, выравнивая дыхание. — Не дождёшься.       Дарине хотелось верить, что такого она действительно не дождётся. Рома молодой, у него впереди вся жизнь и даже больше, и представлять его мертвецки-бледным, уложенным в гроб, противоестественно. Он же здесь, живой, обжигающий-опаляющий и невероятно контрастный. Дарина замерла, взглядывая в глубокие карие глаза, наткнулась на удивительное умиротворение. Сердце стучало без надрыва, не долбило клетку рёбер. Дарина позволила себе откровенную наглость: сдвинула в сторону край майки, прикоснулась кончиками пальцев к наколке — афганскому напоминанию.       Под кожей обожгло. Рома выдохнул — судорожно и шумно — и выдох лёг Дарине в руки.       Пустая голова — залог успокоенности. Дарина не размышляла и не анализировала — делала так, как чувствовала. Она пригладила разукрашенный участок кожи, обвела каждую закорючку. Рома лежал, наблюдая за ней со змеиной пристальностью. Внутри царила удивительная расслабленность, но иной раз нутро напрягалось: если сейчас затишье, то когда-то наступит буря. Каждую свою бурю Рома встречал спокойно, а Дарина постепенно адаптировалась.       Человек привыкал ко всему.       Вот и Рома привык к скользящим прикосновениям, упрятал подальше клыки и подставил бок. Дарина его открытость ценила. В последнее время такие проблески с его стороны были удивительной редкостью, и Дарина хваталась за них, бережно укутывала и прятала. На какое-то мгновение — короткое, рассыпчатое — ей казалось, что они снова подростки, а солнце над головами светит ярче. Сердечный ритм сбился.       В чужой квартире было комфортно и спокойно. Ощущение безопасности укутывало в пушистый кокон.        — Ну чё ты? — Рома перехватил гулявшую по телу ладонь и хотел было сжать, но Дарина оказалась проворнее: вывернулась, положила руки на шею — под большими пальцами бился пульс. Живой-живой-живой. — Дарёх, чего лапы распустила? — Рома усмехнулся, прищурился. В темени глаз огоньком полыхнуло вожделение. — Я тоже могу, — крепкая хватка на бёдрах не спасла: Дарина выровнялась, прогнулась в спине почти до хруста позвонков, но трогать его не перестала.        — Синяки оставишь, — попытка поёрзать не увенчалась успехом: Рома ещё сильнее сомкнул пальцы, оставляя на коже отпечатки. Возбуждение обожгло низ живота, тягучей патокой распространилось дальше по телу. Дарина попыталась приподняться, но не смогла — той силе, с которой Рома удерживал её на себе, можно было позавидовать. В глазах блеснула искорка возмущения. — Рома! — смех распалил искорку до кострища. — Николаев!        — Сама села, — Рома беспечно пожал плечами, пальцами то сминая, то поглаживая бёдра. Платье, то и дело норовящее упасть и всё прикрыть, он задрал практически к животу. — Я тебя не тянул.        — Как села — так и встану.        — Размечталась.       И ведь не поспоришь. Но Дарина, не желая сдаваться без боя, предприняла ещё одну попытку встать, за которую была награждена усилением хватки и побелевшей на бёдрах кожей. Отпускать просто так её явно никто не собирался — тёмные глаза-омуты, затянутые игривой поволокой, завлекали и гипнотизировали. Рома, стоило лишь ощутить, что мышцы под пальцами расслабились, смягчился сам: не сжимал и не давил больше. В возникшей тишине, иррациональной и неправильной, раздался стон — Дарина повернула голову на источник шума и упёрлась глазами в картинку эротического фильма: героиня предавалась плотским утехам с другой девушкой.       В грудине что-то заворочалось, заскреблось, смущением окрасило щёки.       — Чё там такое? — Рома тоже повернулся, но вместо смущения на его лице возникла довольная, хитрющая улыбка. — Тоже так хочешь, Дарёх?       — Придурок.       Дарину никогда другие девушки не привлекали. Сама мысль о подобном казалась дикой и противоестественной, вызывала скорее отвращение, чем возбуждение. Но оторваться от происходящего на экране Дарина не могла, ровно как и выкинуть из головы множество вопросов: зачем? Почему? Как? Неужели им не противно? Рома этой секундной заминкой воспользовался: извернулся, сбрасывая Дарину с себя, будто она не весила ничего, налёг сверху и с каким-то особым, животным удовольствием вдавил в кровать хрупкие запястья.       История поражала своей цикличностью. Он вновь оказался в лидирующей позиции и не предпринял каких-то больших усилий для этого достижения.       — Помогу, — горячий шёпот обжёг мочку уха, запястья оказались свободны, и платье под ловкими пальцами съехало вниз, обнажив плечи и бюстгальтер. Ткань собралась складками на животе.       Дарина не дала рассмотреть себя полураздетой и взъерошенной — потянулась, поцеловала. Она позволила себе маленькую месть за произошедшее на берегу Казанки — укусила не менее сильно. Самообладание Ромы в этот момент натянулось и лопнуло, мелкими осколками впиваясь в разгорячённую кожу. Под рёбрами удушливой сиренью распускалось чувство обладания, и Рома не старался ему противостоять.       Мир смазывался.       Поцелуй не продлился долго. Рома разорвал его, чтобы прижаться губами к впадинке под ухом, задеть мочку осторожным движением и кончиком носа уткнуться под шею. Сердце билось набатом. Желание не ослабло — распалилось, разрослось. Рома ощущал под кожей жжение — хотелось содрать её, снять вместе с майкой.       — Подожди, — он приподнялся, стаскивая с себя верх одежды, и Дарина, не скрываясь, стала рассматривать его откровенно, нагло, беззастенчиво. Ей стесняться было некого. — Приду щас, — но Рома, вопреки всем сценариям, сначала встал с кровати, а затем и вовсе вышел из комнаты.       Растерянность сперва вынудила Дарину приподняться на локтях, а через пару секунд и вовсе усесться, выскользнув из платья окончательно. В голове с натуженным скрипом крутились шестерёнки. Рома не то чтобы производил впечатление стабильного партнёра без сюрпризов, но такого — почему-то Дарина была уверена настолько, будто они были в браке как минимум лет пять и уже заучили привычки друг друга — раньше не вытворял. Время тянулось, как карамель, и неприятная мысль всё же успела пробиться в голову:       Что-то не понравилось?       Но он появился в комнате и тревога рассеялась — уступила место удивлению.       В руке у Ромы был платок — узорчатый, шёлковый. Дарина не смогла сдержать короткого смешка.       — Зачем тебе моя вещь? — она уже было потянулась, чтобы забрать очередной тётушкин подарок, который с удовольствием повязывала на шею и носила, но Рома отшатнулся назад. Дарина невольно нахмурила брови. — Не поняла.       — Глаза мне завяжи, — кровать неприятно скрипнула под весом опустившегося на неё Ромы, а сердце Дарины пропустило удар. Рома почти что впихнул платок в похолодевшие пальцы. — Да чё ты, — усмешка расползлась по губам, глаза-угольки сверкнули. — Ничё страшного я не предлагаю.       У Дарины сушило горло. Платок теперь не был просто красивой деталью, дополняющей образ, а носил в себе сакральность, важность — кусочек вырванного из груди доверия. Дарина подняла на Рому внимательные, растерянные глаза, но вместо пояснений получила лёгкий наклон головы. Мир за пределами комнаты замер, застыл и сузился — потерял значимость. Дарина подрагивающими пальцами свернула платок вдвое, подалась вперёд — выдох с губ Ромы сорвался хриплый, шумный — и закрепила на затылке.       — Не больно?       — Нормально.       Его беззащитность, пусть и мнимая, вводила в ступор. Рома был лишён возможности видеть, но мог изменить это в любой момент: содрать платок с глаз, прижаться к ней так, чтобы ныло за грудиной. Дарина вытянула руку — кожа щеки была выбрита до идеальной гладкости, прикосновение отозвалось приятной теплотой. Она видела, что Рома напряжён ничуть не меньше: он молчал, не пытаясь шутить, дышал под какой-то определённый счёт — пришлось присмотреться, чтобы это понять, — и ждал.       В ожидании каменело тело.       Чего он ждал и хотел Дарина не понимала. Она коснулась пальцами его подбородка, погладила. Внутренности сводило в комок.       У Дарины в руках была человеческая жизнь — невесомая, бесценная, — а она не знала что с этой жизнью делать.       Рома опустился на подушку, выдохнул. Мысли путались, но вычленить удалось одно — все остальные чувства обострились. Прикосновения Дарины к телу ощущались разрядами тока, сгущали возбуждение и делали жар ниже живота ещё более невыносимым. Кровь шумела в ушах. Волнение не давало расслабиться окончательно, но поцелуи под кадыком переключали внимание на себя.       Рома хотел прикоснуться, но сдерживался: интерес пересиливал. Дарина могла делать буквально что угодно, а она полезла целовать и гладить. Действия, может, и не были какими-то удивительными, но рождали внутри тлеющее томление. От прикосновений губ, что миновали шею и теперь ложились на рёбра обжигающими метками, Рома отвёл голову назад — ключицы, казалось, сейчас надорвут кожу. Напряжение в теле свернулось в клубок.       Звякнула бляшка ремня. Рома, дезориентированный и не имеющий возможности видеть, дёрнулся.       — Серьёзно? — хрипло выдохнул он, вжимаясь головой в подушку. Смешок пробрал грудину, поднялся к глотке.       Рома ожидал чего угодно, но не руки в штанах. Он не то чтобы был против — скорее не знал, как реагировать. Потерянность покинула тело вместе с громким вздохом. Рома замер, а Дарина потянула вниз бельё.       — Мне прекратить?       — Нет.       Точка невозврата была достигнута. Рома лично дал добро, стёр последнюю возможность прекратить происходящее, и от первого движения руки вверх его пробрало дрожью. Ощущения были сильнее, острее и ярче обычного.       Рома, напрягаясь всем телом, привыкал. В такт сбитому дыханию колотилось сердце. Под осторожными, почти невесомыми прикосновениями здравый смысл плавился и растворялся. Было тяжело дышать. Цепляясь за простынь пальцами, Рома вскинул таз — рваный вздох превратился в глухой стон.       Хотелось быстрее, сильнее — до нехватки воздуха и капелек пота на висках, — но Рома, поджимая пальцы ног и вжимаясь затылком в подушку, только и мог хрипло дышать и терпеть давящий изнутри ком. Дарина не издевалась намеренно: знать не знала какой темп ему был привычен, потому и действовала заведомо аккуратно. Рома сдерживал желание схватить её запястье, — сжать почти до боли, — и направить руку так, как нравилось ему.       Тогда не было бы этого сжирающего, извращённого удовольствия и пробегающих по спине мурашей. Ради этого ведь всё и затевалось: хотелось остроты, смены ощущений, уязвимости.       Рома чувствовал, как контроль над ситуацией окончательно перешёл в руки Дарины, но внутреннего протеста не возникало. От касания к чувствительной головке члена с языка соскользнуло хриплое «блять». Горячее дыхание встало в горле комом. Рома, шумно сглатывая, вновь двинул бёдрами — в этот раз увереннее, сильнее.       Движения руки стали точно такими же, — он плотно сомкнул пересохшие губы.       От напряжения побелели костяшки, заболели пальцы: Рома вцепился в простыню до отчаяния сильно — послышался характерный треск.       — Ром, чужое же, — прозвучало как через толщу воды, но подействовало: ткань больше не подвергалась издевательству. Рома мотнул головой в сторону, вжимаясь в подушку щекой, и под закрытыми веками заплясали красочные вспышки.       Из-за духоты на висках проступили капли пота. Желание свернулось под рёбрами в болезненный, колючий комок, а Роме показалось, что глотку передавило — дышать было до того трудно, словно на грудь ему опустили что-то тяжёлое. От ритмичных движений по влажной коже хотелось выть громко и отчаянно. Рома втянул сквозь стиснутые зубы горячий воздух, закусил подушку, и Дарина увидела, как пульсировала вена на напряжённой шее.       Он был весь натянут, как гитарная струна. Казалось, ещё немного — рассыпется пылью, сломается и задрожит.       Лишившись возможности видеть, Рома стремился чувствовать — тело не пропускало ни одного прикосновения. Приятная истома, сперва накатившая мягкой волной, опустилась жаром в самый низ живота, и Рома поперхнулся очередным стоном: мышцы содрогнулись, поджались.       Дарина что-то шикнула — не оценила испачканной руки, — но её недовольство смазалось, растворилось. Наступил момент расслабления, и Рома явственно ощутил, что сил в теле после оргазма совсем не осталось.       Он зажмурился ещё сильнее, когда Дарина забрала платок — привыкшие к темноте глаза довольно болезненно среагировали на дневное освещение — и окончательно зарылся лицом в подушку. Грудина натуженно вздымалась. В голове царила звенящая пустота.       Больше не хотелось ничего: за пиком наслаждения шёл обязательный спад и, как следствие, сонливость. Рома почти поддался, но не тут-то было: Дарина мазнула по угловатой нижней челюсти коротким поцелуем.       — Мы не у себя дома, Ром, — на скачущие в голосе смешливые нотки Рома никакого внимания не обратил. Ответом ей стало невнятное бурчание. — Сразу всё понятно стало. Спасибо.       — Да не сплю я. Не сплю, — он приподнял взъерошенную голову и несколько раз моргнул, словно пытался таким образом избавиться от полудрёмы. — Прицепилась, как банный лист…       — Не тебе об этом говорить.

***

      Время замерло, застыло. Рома, развалившись на скрипучей кровати, вслушивался в мерный стук собственного сердца: оно билось гулко, тяжело. Под языком собиралась неприятная горечь. Если бы не лень, опутывающая противными щупальцами, он бы обязательно встал и пошёл прополоскать рот, зубы бы для пущей уверенности почистил, — но хватка оказалась сильнее, а уставшее тело противилось одной лишь мысли о том, чтобы куда-то сдвинуться.       В постели Дарины лежалось слишком хорошо. Да и сама Дарина, усевшись где-то в его ногах, одним своим видом отбивала желание подняться.       — Почему ты его раньше не показывал? — блокнот, который она перелистывала, успокаивающе шуршал страницами. Рома убрал руки за голову, возводя мглистые глаза вверх.       — А надо было?       По потолку, собираясь в чернющий комок, что-то ползло. Сначала Рома не мог понять что это, но через пару секунд, когда нечто приобрело человеческие очертания, удалось разглядеть широкую улыбку и проникновенный прищур хитрых глаз. Рома несколько раз моргнул, словно попытался смахнуть галлюцинацию, избавиться от игр подсознания, но несуществующий визитёр никуда не исчез. В области грудной клетки неприятно сдавило.       Да с чего бы? Трезв, не избит, спокоен, как удав.       Нечто перебралось с потолка на стену, сползло вниз. Подобравшись к кровати, свернулось у Ромы под боком, как соскучившийся кот, и Рома почувствовал, что под рёбрами захолодело.       Горячее дыхание в нижнюю челюсть вынудило надавить на глаза большим и указательным пальцами, потереть их. Тревога затягивала внутренности тугим узлом.       — Твоя?.. — голос заскрежетал, пуская по загривку колючие мураши, и озноб такой, будто окатили ведром ледяной воды, пробрал дрожащее нутро. В ушах противно зазвенело. — Красивущ-щая... Как моя. Ксюшку помнишь?       Лишь теперь Рома, до этого боящийся взглянуть на говорившего, скосил в его сторону взгляд. Перед глазами был один из сослуживцев: такой же улыбчивый, как и при жизни — имя, фамилия или хотя бы позывной из памяти выветрились, вот ведь незадача, — он смотрел на Рому ясными голубыми глазами и подпирал кулаком щёку.       — Рыжая такая, ну. Я тебе фотку показывал. Ты сказал ещё, что сглазить легко может — глаза ведь чернющие, — смешок воткнулся в воспалённые нервы тонкой иглой. Рома дёрнулся. — Я тогда тебе рожу набить хотел. Ты ж совсем охренел, старина. Глаза у неё чёрные. А у тебя чё, не такие, хочешь сказать?       Если бы не первобытный страх, заставляющий всё внутри поджиматься и замирать, если бы не тремор во вспотевших руках, Рома бы рассмеялся до боли в животе и слёз в уголках глаз.       Чем реалистичнее гость из подсознания — тем глупее его разговоры. Больная голова иногда выдавала такое, что впору было книги писать. Рома уже привык, но понятия не имел, как бороться с внезапным оцепенением. И каждый раз ведь так.       — Молчишь, — тяжесть чужой руки, сжавшей плечо, казалась вполне реалистичной — мышцы заболели. — Это хорошо, что молчишь. Тебе-то что говорить? Живой лежишь, натрахался...       В глазах от увиденного стекленел ужас: изо рта сослуживца, пачкая подбородок, глотку и ворот его белоснежной рубашки, хлынула кровь: тёмно-красная, почти чёрная. Где-то в ногах стало до омерзения влажно и противно. Рома, метнув туда беглый взгляд, почувствовал, как между лопаток побежала капля холодного пота.       У фантома не было нижней половины тела. Вместо неё — противное кровавое месиво; перемолотое в фарш мясо с копошащимися в нём жирными белыми червяками.       —...а м-меня кто собер-рёт?..       — Рома...       —...ты?       — Ром!       Ты, ты, ты...       Роме претило ощущение беспомощности — жгучее, как крапива и в то же время холодное. Холоднее, чем любой лёд. Он бы вытравил его, вытащил из головы вместе с амигдалой, но руки не слушались. Не только руки — всё тело не слушалось.       Под зажмуренными глазами болело.       ...первым делом — успокоить себя. Убедить, что происходящее — плод разыгравшегося сознания...       — Посмотри на меня.       У Дарины расширенные от шока зрачки и сбитое дыхание — это первое, что Рома понял и первое, на что натолкнулся. Он помотал головой, постарался обнаружить хоть что-то, что могло бы подтвердить продолжение игр подсознания, но всё было спокойно: фантом пропал, будто его никогда и не было, а противный скрипучий голос сменился тяжестью в висках. Рома вдохнул: шумно, глубоко и до боли в лёгких — разразился кашлем.       — Блять...       — Воды?       Короткий кивок.       Он не углядел, как Дарина выскочила из комнаты — зрение сфокусировать не удалось.       По оценке состояния от одного до десяти Рома мог бы назвать уверенное «минус двадцать пять». Он кое-как сел, упёрся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. Пальцы надавили на глазные яблоки — болевой импульс шаровой молнией пронёсся внутри растрёпанной головы.       Волнение накрывало, как девятый вал. Сквозь стиснутые зубы вырвалось ругательство: сигареты, как назло, остались в куртке, а куртка — в коридоре на вешалке. Рома потёр меж собой ладони, унимая колющее кожу раздражение. Он бы с удовольствием встал и поплелся за пачкой «Космоса», если бы в ногах не ощущалось отвратительной ватности.       — Чего ты тут? — Дарина появилась в комнате так же незаметно, как и покинула её. Рома хотел было съязвить, обвинить её в нерасторопности, но закусил язык, когда ему передали кружку — тёплую, почти горячую. Пахло чем-то травяным.       — Чай?       — Ага. Ромашковый, — кровать скрипнула, когда Дарина уселась рядом, плечом к плечу. Соприкоснулись колени. Дарина столкнулась с недовольством, застывшим в глубоких смоляных глазах. — Не смотри на меня так. Он успокаивает.       — Я и без этого спокоен.       — Ты себя со стороны не видел просто.       Вот и поговорили. Рома не нашёл в себе сил спорить: слова не складывались в предложения, а остроумные комментарии превращались в бред до того, как успевали сорваться с языка. Он умудрился обжечь чаем нижнюю губу, но даже не сморщился — настолько опустошённым был. Мысли растекались по черепной коробке расплавленным воском.       — Рисунки у тебя красивые, — стараясь нарушить неловкую тишину, Дарина снова взяла в руки блокнот. — Природа в основном, — она вглядывалась в каждую линию: кривую и ровную, жирную и тонкую.       В этих линиях, нанесенных на бумагу простым карандашом, был весь Рома.       — Тут рисовать нечего, — он пожал широкими плечами и сделал очередной глоток. Заинтересованность в разговоре несла с собой успокоение. — Ну, город только если. Но он мне глаза мозолит.       Не было ничего хорошего в том, что Рома взялся за карандаш после перерыва в несколько лет. Это указывало только на одно: психика сбоила, как пузатый телевизор, а много ненужных мыслей лезло наружу, будто сочащийся из раны гной. Рома вспоминал учебку: его спасением стали просьбы сослуживцев — нарисовать портрет, открытку, понравившееся место.       Повторяющиеся действия дарили успокоение. Рома брался за рисование до невозможности охотно: знал, что поможет себе не только разгрузив голову, но и получив пачку сигарет. Хорошо бы, конечно, сапоги — те, что были у него, сдирали кожу в кровь, не подходили по размеру, — но мечты — по крайней мере в Термезе — не сбывались.       — Уехать хочешь куда-нибудь? — взгляды пересеклись.       Волнение, застывшее в чёрных зрачках, вспороло глотку ржавым ножом. Рома ненавидел этот взгляд: предельно внимательный, под кожу проникающий. Дарина, как опытный патологоанатом, вскрывала его без особого труда и перекатывала в пальцах тёплые внутренности. Такая открытость могла стоить многого — стабильного существования, как минимум. Но Рома давно принял присутствие Дарины в своей жизни. Тем более, что это он мог завалиться в её квартиру посреди ночи избитый и ничего толком не соображающий.       Так кто кого принимать должен?       — Я мелкую на Кордон свозить хотел.       — Кордон? — искреннее изумление отразилось на взволнованном лице, и Рома сначала такой реакции не понял. Она и правда не знала?       — А, ну да, — он, первые несколько секунд нахмуренный, махнул рукой, будто что-то осознал. Чай оказался допит одним глотком. — Тебя ж не было тут ещё, когда его сделали, — он отставил кружку в сторону, совсем не побоявшись, что от одного неловкого движения все остатки чая окажутся на кровати. — Это пляж, короче. Тихо, спокойно. Чё ещё надо для отдыха?       Короткая усмешка разрядила напряжённую обстановку.       — Меня с собой возьмёте?       Ответ был очевиден. Даже если Рома не хотел бы этого — Динка исканючится так, что придётся возвращаться обратно. Искреннюю детскую привязанность Рома губительной не находил — пусть. Всяко лучше, чем стылое безразличие или колючий страх.       — Возьмём.       В таких моментах была неимоверная ценность — Рома чувствовал её кислинкой на кончике языка. Не обременённый делами банды и общением с людьми Ильфатея, — с которыми, как оказалось, при желании можно сработаться, — он чувствовал тягучее умиротворение. Дарина не задевала болезненных тем, а ромашковый чай сглаживал острые углы психики.       — Завтра поедем, — он принял решение быстро и не советуясь. Пока были свободные дни — ими надо пользоваться, ведь когда нужно будет в очередной раз сорваться в Снежинку, Рома не знал.       — У меня купальника нет.       — Ниче страшного. Футболку возьми, какую не жалко.

***

      Прихватить с собой Дарину оказалось хорошей идеей: Динка полностью сосредоточилась на ней, и Рому, расположившегося у самого края берега, никто не трогал. Разве что песок, нагретый за весь день солнцем, неприятно забивался куда только можно, но ради спокойствия и отсутствия людей приходилось терпеть. В конце концов, он не так часто возил куда-то сестру, а она того явно заслуживала.       Рома, отхлёбывая пиво с горла, сморщился. Тёплое — не такое вкусное, но здесь, где не то что пивных ларьков — кабинок для переодевания не было, он довольствовался тем, что имел. Солнце клонилось за горизонт. Ветер, к вечеру ставший прохладным, приятно гладил кожу.       Динка смеялась — заливисто и громко, по-настоящему счастливо, — и у Ромы от этого смеха внутри всё пережимало. Ровно так же, как и из-за волнения: дно было неглубокое, песчаное, Дарина не выпускала Динку из рук ни на секунду, но Рома, как и полагалось старшему брату, переживал. Всё, что касалось малой, он подвергал тщательному контролю — какие-либо поездки, отношения с ребятами в группе и даже отношения с матерью — Рома не упускал ничего, относясь к ней так, как не относился, наверное, ни к кому за всю свою жизнь.       Он её вырастил, в конце концов. И имел право на то, чтобы следить и защищать. А защитить иной раз хотелось очень сильно.       Он бы глотку завязал в мёртвый узел каждому, кто посмел бы её обидеть.       — Ну всё, кончайте плескаться! — бутылка, сверкнув стеклом под светом уходящего солнца, оказалась воткнута в песок. — Дарёх! — привычная форма имени сама соскользнула с губ. — На берег её давай!       — Ну Рома-а! — Динка, до этого барахтавшаяся в воде под чутким наблюдением Дарины, замерла в её руках и повернула голову на звук. — Ну ещё чуть-чуть! Пожалуйста!       — Я отсюда вижу, что губы синющие! На берег!       — Давай уплывём, — Динка, руками обнимая Дарину за шею, а ногами зацепившись за её талию, повисла, шепча на ухо хитрым, заговорщицким шёпотом: — Мы далеко будем, пока он доплывёт.       — Думаешь?       Детская непосредственность и желание перехитрить отзывались в сердце теплотой. Дина определённо пошла в своего брата: была такой же упрямой, временами немного капризной и озорной. Дарина, может, была бы и рада поддаться озвученной затее, но недовольство Ромы очень часто — всегда — несло за собой если не скандалы с громкими криками, то настолько убийственные взгляды, что от них иной раз хотелось закопаться поглубже в землю — лишь бы не увидел.       Так что предложение Дины оказалось отвергнуто — ещё никогда и никто не звал Дарину предательницей с такой эмоциональностью и живостью, — и на берег пришлось возвращаться.       Но сюрпризы не кончились.       Едва Рома накинул на детские плечи полотенце, за которым ходил до машины, как Динка, развернувшись к нему спиной, бросилась прочь вдоль песчаной полосы.       — Догони, догони, кучерявые штаны!       — Жучка!       Наверняка у Ромы на языке крутилось слово позабористее, похлеще, но выкрикивать его он не рискнул — не хотел, чтобы Динка нахваталась изречений отнюдь не литературных. Бросился следом.       Спокойствие места было нагло нарушено образовавшейся сумятицей. Рома, стремительно сокращая расстояние, проклинал свою дыхалку на чём свет стоит, а ещё зарёкся не курить — мысленно, конечно же. И также мысленно скрестил пальцы.       Он схватил её в тот момент, когда Динка стала разворачиваться: звонкий смех оборвался коротким вскриком и зазвучал вновь. Дина вертлявым ужонком крутилась в хватке Ромы, который, насупив чернявые брови, держал её одной рукой, а второй старался отряхнуть налипший на пятки песок.       — Заноза.       — Дурак! — не церемонясь, Динка показала ему язык и застучала ладошками по крепким плечам. — Пусти! Ну пусти, Ром!       — Ты в кого такая вредная? — покрепче сжав её в своих руках, Рома направился к машине быстрым шагом — не ровен час, как Динка — мелкая зараза — выскользнет и снова кинется бежать.       — В тебя, — уверенное спокойствие в голосе вынудило притормозить. — Мне так Дарина Бахтияровна говорила.       Что из этой ситуации было более нелепым и смешным, — то, что Дина вне детского сада внезапно назвала Дарину по имени-отчеству или то, что шок отразился на лице самой Дарины уж очень явно, — Рома не знал, но, взглядывая на оторопевшую Дарину Бахтияровну с плутоватым прищуром, вдруг спросил:       — А что ещё Дарина Бахтияровна, — звать её подобным образом было... Непривычно. Да, определённо так, — тебе про меня рассказывала?       Динка выложила всё. Рома усмехнулся, кивнул и не проронил больше ни слова — держал интригу. Лишь когда они добрались до города и машина затормозила у киоска — ещё успевали по времени, вот удача-то! — он качнул головой и соизволил заговорить:       — Мороженое будете? — получив короткие кивки, Рома выскользнул из «восьмёрки».       Дарина откинулась на спинку сиденья, прикрывая глаза. Приятная расслабленность растекалась по телу, укутывала. Дарина чувствовала, как клонило в сон. После купания всегда так: если не хотелось есть, то обязательно хотелось спать — организм требовал восстановления энергии.       — Слушай, — не тут-то было. Дина, вцепившись пальцами в сиденье Дарины, потянулась вперёд. — А ты бы вышла за Рому замуж?       Сон сняло как рукой. Дарина едва ли не поперхнулась, выровнялась и заговорила после молчания в несколько долгих, мучительных секунд:       — Знаешь... — слова на языке слипались, превращаясь практически в неподъёмный ком. Сердце, судя по ощущениям, готово было выскочить из груди. — Это очень серьёзное решение. Люди, ну... Они обычно обсуждают такие вещи, а мы не обсуждали, — неловкая усмешка расчертила губы. — Да и Рома как-то не зовёт.       — Жалко, — беззаботность оставляла за собой растерянность. Как прост был мир в пять лет. Динка тряхнула кудрявой макушкой. — Я хочу, чтобы вы поженились. Ты хорошая.       За сердцем теплело.       Хорошая-хорошая-хорошая.       Детям определённо жилось проще, легче: мир делился на «добро» и «зло», серости не существовало. Дина не утруждала себя сложными моральными дилеммами, не строила планов на будущее — её время ещё не пришло. И Дарине бы очень хотелось, чтобы детство осталось в её памяти ярким пятном.        — А вот и он, — Рома шёл к машине, держа в руках три сливочных рожка.       Открылась дверь.        — Ну чё, — плутоватая улыбка привычно легла на губы. — Налетай.

***

       — Так я, значит, вредный? — дыхание обожгло чувствительную кожу между шеей и плечом. Рома, уткнувшись носом, прикрыл глаза: ком из возбуждения, смешливости и лёгкой игровой задиристости царапал глотку кусочками стекла.       Он слышал, как за сводом рёбер билось её сердце: гулкое, шумное. В такт участившемуся дыханию мелко подрагивали пальцы, сжатые на его плечах — то ли попытка оттолкнуть, то ли попытка зацепиться.       Кровь шумела в ушах. Цепляясь за бёдра до того сильно, что белела кожа, Рома подтянул Дарину ближе к краю стола и поудобнее встал между широко раздвинутых ног, подвинулся впритык. В горле, совсем как у оголодавшей зверюги, собиралась слюна — солоноватая от прикушенной слишком сильно внутренней стороны щеки и горьковатая от выкуренных сигарет.       В черноте зрачков тлела похоть. Ей-богу, он бы лично надкусил кожу её шеи до такой степени, чтобы стало больно — вырвал, обнажил пульсирующие артерии и вылизал языком.       Дарина гладила его по затылку. Незамысловатая ласка пускала по телу дрожь вперемешку с покалыванием на кончиках пальцев — Рома, вдыхая до боли в лёгких, нехотя приподнял голову, чтобы заглянуть глаза в глаза.       — И вспыльчивый?       — И вспыльчивый, — Дарина отодвинулась назад, чтобы не соскользнуть и не упасть, вжалась губами во вспотевший висок. — А ещё бессовестный. Потому что за стенкой у нас твоя пятилетняя сестра и мать, которая в случае чего даже слушать не станет, а мы...       — Не читай мораль, Дарина Бахтияровна. Тебе не идёт.       Он, хитрый как лиса, утопил толком-то и не озвученное возмущение в поцелуе. Целовался Рома пылко и жадно, словно пытался если не сожрать, то хотя бы надкусить. Дарина, скрестив лодыжки на его пояснице, зарылась во всклокоченные волосы пальцами.       После Кордона в нём будто бы что-то поменялось: Дарина сначала это видела, подмечая изменившийся язык тела, затем стала чувствовать: очень хорошо и очень ярко. Что-то неотвратимое густело в воздухе.       Хорошо было знать, что это всего лишь вожделение — не помутнение рассудка и не очередной приступ.       От напористости и грубости начинали саднить губы, но Рома не останавливался: его большие пальцы легли на линию нижней челюсти, придавили. Дарина чувствовала во всём теле сильную слабость. Она кое-как оттянула его за волосы, и прерывистый выдох застыл внутри.       Глаза у Ромы напоминали два чёрных уголька — смотреть страшно. Диковатые, с окостенелым желанием, немигающие. В этот момент Дарина подумала, что сейчас он бы, наверное, и правда мог убить.       Спасением стала телефонная трель.        — Я не хочу туда идти, — голос Ромы оказался до безумного хриплым и тянущимся, как карамель. Он снова вжался ей в шею, помотал головой. — Нахер надо.        — А если что-то важное? — хватка на волосах ослабла, перетекла в мягкое поглаживание. — Возьми, Ром. Вдруг и правда что-то случилось.       И Рома, пусть и недовольный до жути, всё-таки пошёл. После осипшего «алё» воцарилась тишина — тягучая, играющая на кончике языка сталью и порохом. Пугающая.       Даже не видя Рому, Дарина ощущала его напряжение: сильное сжатие телефона пальцами и боль в натянутых мышцах, упершийся в одну точку взгляд.       Она собралась спрыгнуть со стола, как коридорную тишь прервало выразительное:        — Твою мать, — и это не сулило ничего хорошего.