XI. Обнажение

Terra incognita.

      

      Выйти на работу не получилось.       Ни через день после возвращения, ни через пару — Дарина температурила. Отоспала ночь в стенах тётушкиной квартиры, проснулась — показалось, что сгорит живьём. Ленка — что бы Дарина без неё делала? — выбила не больничный, а небольшой отгул.       Светлана осталась недовольна. Да разве была виновата Дарина в собственном состоянии? Был ли хоть кто-то виноват? Ответа не нашлось.       Болезнь вела себя странно — будто не болезнь вовсе. Бросало из жара в холод и обратно, мелко колотило, вынуждало кутаться пледом, но ни насморка, ни даже лёгкого першения в горле не наблюдалось. Общая слабость, сонливость, подташнивание и иногда головная боль — главные спутники.       Поход к врачу тоже пришлось отложить до лучших времён.       Что до Фатимы? Ходила надутая, не разговаривала какое-то время, потом оттаяла, посматривала неодобрительно: Дарине снова семь, и она испортила новое платье.       Стыд оседал невысказанностью. Единственное, что спасало от полного самоистязания — отсутствие прямого конфликта, молчание вместо тысячи вопросов и нотаций. Дарина — душевная сломанность, ноющая и отзывающаяся болью от макушки до самых пят.       Ломота в теле — издевательство. Примириться не получалось — ныло, крутило оборотами такими, что выворачиваться приходилось изнаночно, пригибаясь к постели, сжимаясь-сминаясь попорченностью тетрадного листа. Она накрылась одеялом в нелепой попытке спастись, вздохнула — кошачий бок грел поясницу.       Клеопатра привыкла быстро, обосновалась в квартире с хозяйской горделивостью — полюбилась и Фатиме тоже.       Жаль только, что отвлекала от кипящих внутри сомнений лишь на уровне частичности.       Звонок в дверь — кусучая внезапность. Дарина, собрав себя настолько, насколько возможно, соскреблась с постели. Набросила одеяло на макушку, завернулась-закрутилась — морозило.       От комнаты до входной — наэлектрилизованно-проволочная ажитация, минное поле. У Дарины ноги не гнулись: волочились, перебитые и фантомно-сломанные в нескольких местах. Вздох — попытка решиться. По ту сторону двери — неизвестность.       Открыла. Не оно. Глаза видели уже знакомое.       Дышащая мертвенность; запрятанное в трещинках на губах отчаяние и сколотость выцветшего взгляда. Неестественная бледность и вихрастость, что не «часть образа», а «слишком».       — Привет, — тише, чем обычно. Затуплено и глухо, со знакомой грубоватой, но дрогнувшей в моменте нотой.       Рома — надрывность. Пережёванное, но не переваренное. Велика горечь на языке.       Дарина — шоковость, отшатнувшаяся назад, чтобы он пройти мог. Дверь хлопнула за спиной — и мир замкнулся. Он в абсолютном молчании стянул обувь, она — в абсолютном молчании провела до комнаты. Сбросила на кровать одеяло.       — Заболела, что ли? — смешок — превосходная в своей отвратительности игра. Дарина чувствовала подкожностью: внутренне он выглядел ещё хуже, чем внешне. Нож, что не резал — затупился — рвал. Обозначился перед ней, на кровати завалившейся. Занял самый край. — Нехер было шляться не пойми где… — ругань — для видимости. Сил на действительность и додавленность Рома не находил.       — Прям уж? — неуместная ироничность. Дарина глянула через плечо. Рома ничего не ответил: вдруг вытянул руки, обхватил сопящий всё это время шерстяной комок и с надтреснутым «как зовут?», утянул к себе на колени. Короткое мяуканье — возмущение. — Клеопатра.       — Клёпа, значит, — движения ладони по шерсти — сплошная дёрганность. Не привычная глазу плавность — оголённая проводочность.       Дарина чувствовала напряжение на уровне инстинктивном. Рому пошатывало и немного трясло. Она заражалась следом.       Молчали. Долго и тягостно — вечность. Рома всё гладил и гладил улёгшуюся на его коленях Клёпу — ей действительно подходило больше, — и Дарина только удивлялась, как у животного не возникало желания сбежать, обусловленного самосохранением. Она прислушалась к себе, стараясь поймать за хвост хоть какую-то мысль: пустота. И где-то глубоко — чётко очерченное понимание.       Говорить ему об этом не надо — и без того взвинченный, почти прозрачный и диковатый.       Рома выпустил Клёпу из рук, она — метнулась к тюли. Ругать никто не стал.       Дарина села, настраиваясь на диалог. Взгляды — перехлёст-перкрёст.       — Ты Фатиму напугала.       — Знаю. Извинилась перед ней.       — Это хорошо.       Что ещё сказать? Дарина искала в себе хоть что-то, что могла бы выдавить из глотки. Нашла.       — Ты ударил меня, — мутность его взгляда — напряжение во хребте.       — Не помню, — так честно, что дрожью прошибающе.       Дарина завершила толком-то и не начавшуюся нелепость кивком головы и смутным «понятно», когда на самом деле всё совсем не так. Ничего из происходящего не было понятным. Ни мелкая дрожь, ни озирающийся взгляд — сдержанная истеричность. Рома никогда не был мягким, не имел плавности черт, но сейчас — сплошная угловатость. Болезность в самой своей пиковости. Заострившаяся линия нижней челюсти и впалость щёк — айсберговая верхушка.       Клиническая симптоматика.       — Выглядишь паршиво.       — Знаю.       — Нет, я серьёзно. Прям хреновенько, Ром.       Он не ответил. Сжался весь, становясь едва ли не точкой на разлинееном листе — замер между собственными страхами и полным непониманием происходящего. Носом — в колени: до зажмуренных глаз и сорванного дыхания. Дарина, перебирая пальцами чернь волос у затылка, вдруг поняла: его хитин рушился, откалываясь крупными кусками. Рома — нерв, оставшийся без оболочки. Свежая рана, которую вовремя не перетянули повязкой: воспалённое всё, гниющее. По уровню боли очень даже соответствующее.       Он так и застыл: согнутый-сгорбленный. Прячущийся. Дарина не просила его повернуться, взглянуть — боялась натолкнуться в черноте зрачков на то, что выбьёт хлипкую почву из-под ног. Впервые рядом с Ромой она чувствовала себя сильнее. В глубине души — тихо радовалась, полная осознания, что будь ему безразлично — не пришёл бы. Не уткнулся бы в колени, показывая своё слабое.       Теперь — ненадёжно спрятанное.       Но как ему помочь, она не знала. Не предполагала даже. Единственное, что могла — гладить горячий затылок да такую же макушку. На уровне бессознательного она сама себе призналась: Рому хотелось ковырнуть. Сейчас — особенно сильно.       Чтобы вскрылся, наконец, окончательно — глубже, чем вздымающиеся от резких вздохов бока и капли пота на висках. Но дальше — нельзя. Рома уже кровил.       — А можно я задам тебе вопрос? — полушёпот — проникающе-вкрадчиво. Преломляя не тишину — почти линию жизни. — Только ответь на него, пожалуйста, честно.       Молчание — не знак согласия, но принятие неизбежного. Дарине показалось, что Рома на мгновение дышать перестал — время растянулось, совсем пропадая за пределами комнаты. Больше в квартире ничего — и никого — не осталось.       — Я слышала про Московский рынок, — Рома вдруг заворочался, приподнимаясь. Дарина натолкнулась на немой вопрос, отобразившийся на сетчатке глаз вместе с его тревогой, но говорить не перестала. — Ты там был?       Выстрел в упор. Чёткое попадание — поразительно ловко для человека, который оружия никогда не держал.       Рома подался назад, вжимаясь спиной в мягкость настенного ковра, и играющие под кожей желваки — проявление задавленных эмоций — привлекли внимание. Дарина ждала. Просто ждала любого из исходов: обидного слова; повышенного тона; взгляда, прибивающего к полу и отбивающего желание расспрашивать раз и навсегда.       Вместо этого — обречённо-безразличное — скрывающее страх — «зачем?». Дарину дёрнуло гарпуном за живое.       — Потому что важно, — сковывающая руки — хорошо, что не язык — заминка. — Ты там был?       Очередное зрительное столкновение. Без злобы или неуместной иронии — открытое. Рома сглотнул горчащие слова — дрогнул кадык. Обратно вернулось рвотным рефлексом:       — Был.       Ужас — всполох огня, чётко дающий понять: он был. Действительно там был. И с ним что-то случилось. Это «что-то» откинуло Рому назад: куда-то туда, откуда он всеми силами пытался выкарабкаться и куда ни за что бы не хотел вернуться. Дарина не знала что это за период его жизни, не имела конкретного представления, но догадывалась.       И одна догадка — хуже другой. Ярче, красочнее. Слова топили — его, её. Но Дарина чувствовала: это не всё. Она обязана узнать, докопаться до правды, пусть правда по ощущениям — холод ножа под ребром. Рома много утаивал и сейчас тоже. Казалось бы, куда дальше?       Говорить всегда тяжело и страшно. Себя приходилось выжимать-выкручивать-разрушать. Дарине чувство знакомо не понаслышке. Роме?..       Да бог его знает.       — Убили там кого-то важного. Лидер он, что ли…       Она подбиралась ближе к сути — дрожащему и мешающему нормально жить. Рома смотрел сначала потерянно: старался переварить смысл сказанного, не дать мыслям растечься. Не получалось — Дарина видела, как приоткрылись пересохшие губы, сотрясая воздух мертвецко-тихим: «я». Последняя буква алфавита — последний пазл к полному пониманию.       Дарина слушала. Прятала вылезшую из ниоткуда опаску — рядом убийца — и слушала. Рома раскрывался не только через слова — он показывал всё своё существо.       — Случайно, — смешок истеричный — живая абсурдность. Полное осознание того, как это всё звучало.       Дарина молчала. Ей ничего другого не оставалось. Мысли — монолитные, не обтекаемые, — прочно заседали внутри с вероятностью никогда не уйти. Парадигма мира Дарины давно разрушилась, но одно дело — представлять, что близкий мог лишить кого-то жизни, другое дело — знать точно.       Дарина предпочла бы не знать, но судьба не спрашивала. Ощутила возможность продавить — получай последствия. И Рома эти последствия принёс.       Пуля, предназначенная всем и никому одновременно, оборвала жизнь Ташкента. Дарина мало смыслила в улице и её понятиях, — там, где варился Рома — серьёзнее, но даже она понимала: убийство главаря так просто не оставят. Ход мурашек по хребту — тараканьи бега.       Разве расскажешь ему о возможном ребёнке?       Чтобы что? Разломать окончательно? Страшно.       Дарина впервые в жизни осознавала с удивительной чёткостью: это решение — конкретно её. И безмолвной тревоги становилось больше.       — Мне потому сгаситься на неделю пришлось. Приметный сильно. И ещё кой-че решить.       — А сейчас? Не ищут?       — Ищут.       Он это знал. Знал и то, что обязательно найдут — Дарина видела: процесс запущен. Кто это будет — милиция, ищущая всех причастных к побоищу, или те, что остались без руководящего — большой разницы не играло. Достаточно было простого понимания: плохо будет в любом случае.       Поэтому Рома вернулся: было кого терять. И безопасного места, как по итогу оказалось, не было нигде.       Иначе его домашние точно бы ютились не этажом ниже.       Молчание образовывало пропасть — огромную, непреодолимую и бесконечную. Падать можно смело: удара не произойдёт. Дарина вздохнула шумно, и Рома, дрогнувший не только телом, но и тем, что глубже упрятано, снова к ней прижался. В этот раз не к коленям — уткнулся носом в грудь, зажмурился.       Не из пошлости — из попытки найти защиту.       В нём пропало напускное. Ни нахального взгляда, ни лисьей ухмылочки с лихорадочным, сальным блеском тёмных глаз — страх-страх-страх. Рома уже давно был им переполнен, сдерживал из последних сил, но сталь треснула, а теперь — рассыпалась. Перекалка — главная его ошибка.       Никакой Рома не сильный — бутафория. Ничего из настоящего — полностью придуманные черты.       Колик — попытка защититься среди враждебного и опасного. Дарина это принимала как нечто неоспоримое — аксиому. Перед ней сейчас не бандит, не «мужик» с боевым опытом за плечами, не бравый воин. Не рыцарь и не тот, кто спасёт от накатывающих проблем.       Просто Рома. Мальчишка с самым разгаром болезни, о которой уже не получалось молчать: не глушили ни водка, ни девочки, ни даже дела Домбыта — всё становилось хуже, отбрасывая дальше и дальше от начальной точки — куда-то, где всё обострялось.       Дарина слушала терпеливо — привитая с детства привычка. Рома едва говорил, сдерживаясь, чтобы не стереть зубы в крошку — настолько не хотелось гнойник ворошить. Лучше бы молчал. Вместо этого — признавался: в том, как плохо ест и спит, как мучается мелкой тряской каждую ночь и головными болями. И тревога — постоянная, удушающая, всё никак не оставляла в покое. Дарина понимала на уровне генотипа.       У неё — слабее. Не легче.       — И чешется всё, — вздох обжёг кожу в районе декольте, и Дарина поморщилась: Рома надавливал головой слишком сильно, вызывая тянущуюся боль. Она вцепилась пальцами в плечи — отвела его назад. Рома — удивительно — понял без слов. Приложился щекой. — Так, сука, будто аллергию схватил. Или лишай, — сорванный смешок. Неумелая попытка разрядить обстановку.       — А чешется где?       — Шея. И башка.       Дарина вгляделась в названные участки: отогнула ворот олимпийки, раздвинула волосы, добравшись до кожи головы, и озадаченно нахмурила брови. Ничего. Ни сыпи, ни зуда, ни малейшего покраснения. Грешить на сладкое не получится — не тот случай. Не в нём проблема.       Подушечка пальца коснулась виска ласково.       — Ром.       — Чё? — невнятное бурчание, осевшее выдохом на верхней части груди.       — У тебя седина.       Если не присматриваться — не увидишь. Дарина присмотрелась.       — Старею раньше времени, — Рома смеялся. Сбивающе, натужно и отчаянно-злобно. — Песок скоро сыпаться начнёт.       Дарине не смешно. Страшно, потерянно и потряхивающе — пальцы брал тремор, — но не смешно. Ему двадцать три. Всего двадцать три…       Целых двадцать три. Сознание смазывалось и схлопывалось. Он вдруг потянулся до хрустнувшего позвонка, сел и обнял — передавило грудную. Дарина вся зажмурилась, зацепилась за лопатки, обтянутые тканью олимпийки, и вмазалась лбом в плечо. Вздох дрогнул, оборвался.       — Прости, — лязганьем по ушам. Дарина замерла в попытке переварить услышанное. Послышалось?       Нет. Что-то треснуло и развалилось — пацанские понятия вперемешку с непомерной гордостью. Сопливо-хлипкое, несуществующее. Испаряющееся сразу после того, как придавливало. Картонный мирок, иллюзия всевластия.       У кого повыше власть, может, была. У блохастых щенков, держащихся где-то у обочины и думающих, что пронесёт — никогда.       Дарина поняла: Рому не пронесло. Заносило.       Потому он и выламывался изнутри: никаким пацаном или бандосом, ведущим нелегальный бизнес, никогда не был. Винтик в огромном механизме, который можно заменить. Идиоадаптация — к выживанию желателен, однако значительных изменений не принесёт.       Шут. Как есть шут.       — Что?       — Прости.       Ну точно не послышалось.       Дарину перебило. Выжгло его честностью, придушило обнажённостью. Она ничего не ответила — рот сшивался нитками. Растерянность раскачивалась над ней висельником. Силы нашлись только на то, чтобы кивнуть — устало и раздроблено.       Ноющая боль в спине — напоминание, что стоило бы лечь. Дарина не шелохнулась. Рома упёрся лбом в её макушку, и вздох — очередной за этот разговор — сказал намного больше слов, к которым все привыкли.       Рома заплутал на линии жизни.       Искал что-то, но что — не говорил. Он вообще мало говорил, больше — отшучивался. Дарина теперь чётко видела грань и понимала, что дело не в ветряной натуре — ему сложно. Им сложно.       Не научили и не показали как надо. Не привили, не объяснили. Не-не-не — красной ниткою с утробы матери и до могилы.       Им больно друг на друга смотреть.       Дарина стекла — молчаливая — на кровать, вжалась в матрас лопатками, и Рома, смиряясь с внешним и внутренним, с сидящим поверхностно и глубоко, уронил голову на её живот — Дарину дёрнуло коротким вздрагиванием. Было во всём происходящем что-то правильное и в то же время чужеродное.       Пальцами — в волосы. Перебирать их, гладить — не дёргать.       Дарине хотелось.       Цепануло растерянностью. Ввинтило в напряжённую голову.       Рома-слабость. Рома-мальчик-пожалей-пожалуйста. С перерезанной крылатостью и петлёй у горла.       Она не́жила. Задаривала морозной лаской, смотрела изредка и коротко — он не двигался. Рома замер в своём пожирающем, и почти невесомое поглаживание бока большим пальцем давало Дарине напоминание: живой. Настоящий.       А лучше бы снился.       Дарина о своих мыслях молчала. Как молчала и о возможном результате их сосуществования. Не из любви возник — из болючести.       — Мне тоже жаль, что всё так.       «Так» — обобщённость определения. Никакой конкретики. Для Дарины удивительно, что Рома ничего не требовал и не злился: вместо этого невнятно гукнул — показал, что слышит, и продолжил лежать. Дарина, смелея, скатилась рукой ниже — дальше, чем макушка-затылок-загривок. К лопаткам и позвонкам — неровностям.       Вздохнула.       — Ты похудел, — Рома скривился от этих слов, будто они не были очевидными. — Отощаешь.       — Да хрен там плавал, — почти гавкающе. Непринятие сложившейся ситуации сверкало позолотой и попахивало гнилью. Дарина возражать не стала, и Рома стих, унимая пыл.       Молчать — лучшая тактика. Не потому что страшно говорить, а потому что нечего говорить. Дарина не могла ни поддержать, ни успокоить. Она уже вообще ничего не могла. Максимум — улыбнуться атрофированными лицевыми мышцами и гладить-гладить-гладить.       Уродство.       — Сама-то жрёшь? — Рома прижался ухом, и Дарина вдруг испугалась. Испугалась, что он может почувствовать из чрева то, о чём знать не должен был. По срокам — рано. Но чуйка — она сильнее любого срока и врачебного слова.       И всё же?       Рома на неё вдруг посмотрел. Упёрся подбородком где-то выше пупка, вперился глазами — перерезал артерии. Дарина так и замерла, врастая позвонками в матрас. А взгляд был долгий, но не испытывающий — разводы грязи на кафеле.       — Мне Фатима на тебя жаловалась, — звучало как предательство. — Ты чё устроила, пока меня не было?       Волновалась.       — Тётку решила до больнички довести?       — А сам? — парирование без энтузиазма. Дарина прикрыла глаза. Жгло под веками — поднималась температура. — Не я пропала на неделю.       — Дела были. Решить надо было.       — Решил?       Рома не ответил. Его попытка прикусить обернулась против него же — обломались зубы. Дарина — не сталь, но у Ромы — цинга, и всё вокруг него утлое, и сам он такой же. Даже яблока не прожевать.       Битая стекольность.       Эмоциональная стёртость. Костная труха.       Дарина подтянула его выше — взвалила на себя ненужным грузом. Рома налёг сверху, носом ткнувшись в изгиб между шеей и плечом, и вздох задребезжал на коже, заменяя слова.       Всегда «где-то» и «между», никогда «конкретно». Не то чтобы удивительно — разочаровывающе. Прийти и ничего не рассказать — знакомая цикличность, одно и то же из раза в раз. Не обидно — смешно. Но Дарина не смеялась — улыбнулась гранично-остро, сбиваясь на вдохе. Рома не увидел.       — Ты, может, поесть хочешь?       — Фатима где? — резковато и невпопад. Для Ромы привычно.       — Придёт скоро.       Он снова молчал.

***

      Запрятанное вылезло наружу в самый неожиданный момент. Рома — дрожащий ком плоти и костей, прибитый к кровати ни то гвоздями, ни то порушенной постуральностью. Скрученный, не разгибающийся, частично собранный. Дарина видела, как его переламывало. Боялась-злилась. Ничем не могла помочь.       Налечь сверху — наилучшее решение.       — Тихо… Тихо… — она замерла, вслушиваясь в сорванность и судорожность дыхания. В полумраке комнаты Рома — эмбрионичная свёртываемость в пределах кровати — бледный. И с виска у него стекала капля пота — холодная. Дрожал подбородок. — Ты меня слышишь?       Вместо внятного ответа — мычание сквозь стиснутые зубы, зажатая меж пальцами вытянутой руки простыня. Рома не мог ни повернуться, ни разогнуться, ни даже раскрыть рта — позвоночные бугорки била дрожь. Дарина сглотнула слишком шумно для нависшей тишины.       — Ты можешь на меня посмотреть? — нулевая реакция.       Дарина гладила плечо, и видела, как от разницы температур по коже Ромы ползли мураши. Дыхание — шумное, свистящее. Она считала внешние признаки, дотронулась до побелевших костяшек всё ещё сжатой руки, и Рому, что всё это время лежал на боку, дёрнуло.       Дрожал-дрожал-дрожал. Для глаз — достаточно видимо, для Дарины, навалившейся сверху — ощутимо.       Происходящее — уровень дурного сна, нескончаемый кошмар. Одеревенелость тела Ромы вводила в ступор и панику. Дарина надавила на плечо подушечкой пальца — остался побелевший след. Мышцы — натянутая скованность. Дарина вскинула голову, вглядываясь в профиль лица. Не человек — восковая фигура.       Дай волю — треснул-лопнул бы. Развалился.       И было во всём этом что-то одуряюще-страшное.       Дарина не помнила окончание минувшего дня, после разговора с Ромой остальное — размытое пятно, но ночь — незаживающая рана памяти, открытая окончательно и навсегда, с неровностью изогнутых краёв и их рваностью. Дарине было тяжело дышать. Под грудиной сдавливало до пронзительности.       Гнойно-нарывное.       Она не медик даже близко и никогда им не была — впервые задумалась о том, что зря по малолетству встала поперёк отцовскому слову, — но чувствовала чем-то звериным, расползающимся и расходящимся: проку от неё было бы больше, окажись за плечами не педагогический. Но разве нужно было размышлять об этом сейчас? Три года жизни не воротишь.       Дарине стабильность — крошкой меж пальцев. Железной стружкой, разрезающей кожу.       Рома не закрывал глаз, и Дарине казалось, что она видела линии покрасневших капилляров — куперозные ниточки. Чёткость собственного зрения, вдруг обострившаяся до предела, поражала. Дарина прижалась губами к виску, и пульсация заставила отпрянуть почти мгновенно.       Если голова не болела сейчас — точно заболит позже. Спрашивать у Ромы она не стала — не ответит.       А время тянулось — замирающее — и всё вокруг накаляло напряжённость. Дарина не понимала куда себя деть от ломаного страха и постоянного «почему?». Почему вот так? Почему с ними?       Неужели Рому — олицетворение несобранности — и впрямь придётся соскребать с постели? Мысль показалась идиотской и в другой ситуации вызвала бы искрений смех.       Дарине хотелось реветь. Потому что с Ромой происходили страшные вещи, а она была задушена беспомощностью.       И беспомощность перешибала позвоночную линию. Вскрывала, отодвигала кожу, как конфетную обёртку, проводила кончиками пальцев по костным выпуклостям — Дарину тоже сковывало мелкой тряской, но не от синдромности — от личностного. У Ромы — проявление болезни, чистая физика; у Дарины же — частица человеческая. Не лечить — принимать и работать с тем, что имелось.       Дарина не находила сил на работу. Смотрела на Рому: залом в человеческом теле. Смятое-перетоптанное, но дышащее: бок продолжал подниматься-опускаться, как при нехватке воздуха. Разумным решением было приподняться — она так и поступила. Уселась рядышком: не отходить, не оставлять, не отмахиваться — и ещё много-много подобных «не». Ладонью — к ощутительной рёберной линии, под майку — сразу к коже.       Рома холодный настолько, что страшно.       На губах — заметные трещины. Кожа слезала.       Не глаза — чернющие провалы. Пустотность. Он лежал, запертый во внезапно возникшей — вместе со вскриком после пробуждения — параличности, и не слышал её. Не узнавал. Дарина чувствовала, как тремор чесал пальцы.       — Ну, — не поцелуй — лёгкое прикосновение вмазалось во взъерошенную макушку. В этот раз Дарина не отстранилась, принимая тот факт, что пульсация будет ощущаться сильнее, чем ожидалось — то кипел мозг, не выдерживающий происходящего и готовый растечься. — Ром?.. — словом-исцелением, словом-укутыванием — глубже оцеплённого обострением восприятия.       Подкожно проникающим шепотком налаживать контакт, иначе — крах.       Дарина замкнула круг на вкрадчиво-ласковой нелепице: тихо-тихо, на ухо, не тормоша — подталкивая: молодец-всё-будет-хорошо-слушай-меня-я-рядом.       Рома обмяк, и дрожь сходила постепенно. Дарина чувствовала, как расслаблялись его мышцы и исчезала занемелость. Её попытка выровнять тело, привести в положение прямее кончилась успешно: он оказался податливым, как размягчённый и отогретый в руках пластилин.       Слёзы незамеченными не остались. Дарина не стала что-либо говорить.       — Блять… — хрипотца голоса ударила по ушам. Дарина нахмурила брови. — Пиздец?..       Вопросительная интонация несколько удивила. Пожимая плечами, Дарина не сдержалась и отняла руку от его рёбер — коснулась влажности на щеке, вытерла. Рома вдруг зарылся лицом в подушку, прячась и закрываясь.       Уязвимость как пункт из того, что «постыдно» — красной ручкой написано и несколько раз обведено. Дарина не цепляла его за обнажённо-болезненное, позволяя свыкнуться с мыслью о том, что произошло — или, может, вспомнить.       Откуда ей знать о работе его головы?       — Дариш, — новое «обзывательство» простреливало голову. — Воды принесёшь?       Хорошо, что без «пожалуйста» — иначе бы точно можно было подумать, что подменили. Дарина бы поверила в любую сказочную теорию.       Проходка от комнаты до кухни — время на «подумать». Дарине и хотелось, и в то же время было боязно к нему возвращаться: осознание произошедшего накатывало постепенно, придавливало, вынуждая зарываться в мыслительном процессе. Кружка в руке подрагивала.       Когда Дарина застыла в дверном проёме, так и не решившись войти, Рома оказался уже сидящим. Не человек — раздробленная базальтовость; смазанность. Рядышком — Клёпа, резво его обнюхивающая.       Но вместо умиления — желание сбежать. Потому что Рома — несобранная взъерошенность, отягощающая на уровне энергетическом, а у Клёпы шерсть дыбом и глаза испуганные. Ей тоже от него страшно.       — Держи, — отдать кружку — не проблема. Проблема — остаться и наблюдать, как даже самое простое действие человек выполнял через силу, почти со скрипом — старый и заржавевший механизм. Дарина села рядом: другой исход она сама себе обрубила ещё в тот момент, когда решилась зайти.       Рома пил, и вода текла мимо — с уголка рта по подбородку, шее, пропитывала майку. Он даже не вздрогнул.       — Ну всё, давай, не цепляйся, — разговаривать со взрослым парнем на уровне пятилетнего несмышлёныша — почти анекдот, но Дарина слишком боялась повторения приступа, а потому избрала такую тактику. Не ошиблась: он отдал кружку безропотно, но глаза в глаза не смотрел — точно вниз, под ноги.       Если бы взглянул на неё — случилось бы нечто непоправимое. Дарина чувствовала это на уровне глубинном — дальше, чем подсознание.       Дальше, чем то, что человек мог объяснить.       — Я её не разбудил? — буквы в слова собирались с непосильной тяжестью, битым стеклом царапали рот.       Кто такая «её» спрашивать не пришлось. Они оба знали ответ.       Она начиналась на «ф», заканчивалась на «а». Шесть букв, шесть звуков и бесконечная любовь к ним — «малолетним балбесам».       Дарина ответ из себя выскребла.       — Нет.       — Хорошо. Стыдно было бы.       Дарина не видела поводов для стыда, но спорить не стала.       Фатима приняла бы любым, но Рома этого то ли не понимал, то ли не признавал.       С детства упрямый там, где хватало сил и смелости оскалиться не надо. Дарина с ним больше не тягалась — устала, и теперь просто смотрела, как Рома, подтянув Клёпу к себе, приподнял и уткнулся кончиком носа между черепаховых ушей. Вздох получился глубоким, хрипящим — внутри него что-то дребезжало. Клёпа — обычно непоседливая и игривая — в его руках вела себя поразительно тихо. Посмотрела только на Дарину понимающе.       Слишком разумно для животного.       — И чем пахнет? — подкол остался то ли проигнорированным, то ли непонятым. Рома ответил серьёзно:       — Теплом, — пожимание плечами, очередной вдох. — Шерстью. И домом.       Дарина улыбнулась — перетянуто и неестественно. Она была сторонним наблюдателем, старалась оставить картинку на сетчатке глаз: странная до невозможного беспечность. В образовавшейся тягостной атмосфере — неправильная.       Рома Клёпу сюсюкал, задаривал поглаживаниями и не переставал лыбиться — Дарина слышала, как трещала кожа похудевших щёк. Ещё чуть-чуть — разорвётся, являя миру страшное и для глаз противное.       Чтобы обязательно от уха до уха — не иначе.       Клёпа продолжала тихушничать, и это напрягало. Пока не вырвалась в один момент, не кинулась из комнаты прочь — исчезла за приоткрытой дверью. Рома провожал её долгим взглядом — не моргал.       В зрачках что-то мутно блеснуло. Он пожаловался:       — Голова болит.       — Мне таблетку найти?       Рома поджал пересохшие губы и качнул головой из стороны в сторону. Они в очередной раз молчали, и в квартире что-то шелестело — не тараканы и не мыши с крысами. Мысли разбегались по углам черепа, оставляя мелкие борозды. Думать было больно.       Думать было страшно.       Но игнорировать больше не получалось. Дарина хотела о многом спросить — не стала. Рома и без её вопросов держался кое-как. Она вглядывалась внимательно.       От Колика ничего не осталось. Рома Николаев тоже стирался, уступая место бессильности. Никогда бы Дарина не подумала, что увидит его таким.       Увидела — легче не стало.       Ни ликования, ни радости от вернувшегося бумеранга — молчание. Обрубленная конечность, фантомная боль.       Дарину притупило.       Он встал, пошатываясь маятником — не знал покоя — и, упираясь ладонью в стену, пошёл — медленно-медленно, едва переставляя ноги. Было в Роме что-то от старика.       Седые виски и взгляд-помутнение — достаточно.       Дарина подскочила с кровати, одёргивая ночнушку, и, ведомая волнением, сорвалась, заменяя отсутствие слов на наличие, прекращая общую молчаливую круговерть:       — Ты куда?       — Поссать схожу.       А потом его пошатнуло, но удержаться Рома сумел: вдавил в стену плечо — единственная точка опоры. Дарина чувствовала, как леденели конечности от подступающей паники.       Рому, кашлящего так громко, что закладывало уши, рвало желчью и желудочным соком.