Пролог. Первый снег.

      Крупные, пушистые хлопья снега мягко кружили в воздухе, укрывая серые улочки Стохеса. Отрицательные температуры и осадки зимой внутри стен — большая редкость, однако этот день выдался по-настоящему сказочным. С восходом солнца город ожил, люди выходили из домов и, словно завороженные, поднимали глаза к небу, утопая в мягких лучах солнца, наблюдая за плавным танцем снежинок. Матери кутали своих детей в шарфы и шапки, пока сорванцы стремились выбежать на улицу, чтобы насладиться настоящей зимой: поиграть в снежки, слепить снеговика, сунуть за шиворот несносного мальчишки, как можно больше снега, пока он будет верещать от холода и восторга. В то утро жизнь большого города будто замедлилась. Не хотелось никуда спешить, не хотелось возвращаться в суровую реальность стен. Сказка окутала всех и каждого. Блейк стояла на балконе третьего этажа своего дома, опираясь ладонями на холодную металлическую ограду. Её глаза лениво следили за танцем снежинок, и она будто не ощущала неприятное покалывание от порывов морозного ветра. В голове, как и на душе, было абсолютно пусто, будто кто-то запретил ей думать. Ни одной мысли, ни одного чувства, ничего. Терзающая, давящая, всепоглощающая пустота. Ей следовало плакать. Рыдать навзрыд, крушить всё вокруг, пытать себя мыслями о потере любимого брата. Но ничего. В спальню Блейк зашла миниатюрная служанка, одетая не в привычную форму слуг дома Гроссман, а в траурное чёрное платье похожее на то, в которое часом ранее облачилась Блейк. Эфи, так звали служанку, подошла к балконной двери и поёжилась от порыва холодного ветра. — Госпожа, прибыл нотариус, и гости давно собрались для прощания. Ожидают Вас и Вашу матушку, — миниатюрная служанка, говорила мягко, её тихие слова едва можно было уловить. — Я пыталась пригласить госпожу Летицию, но, боюсь, не в моих силах... — Эфи, иди к гостям. Госпожи скоро спустятся. — Матиас, нагло прервавший говорившую девушку, кинул ей одобряющую улыбку и двинулся на балкон, прикрывая за собой дверь. — Я слушала её рыдания всю ночь, — голос Блейк дрогнул, когда юноша накинул на ее продрогшие плечи свой пиджак. — Она потеряла сына, Блейк. Её поведение оправдано. — Матиас сжал ладонь младшей сестры своего почившего друга. — Тебе нужно быть рядом с матерью. Вы остались одни. Блейк горько усмехнулась, но промолчала. Она не винила мать в смерти брата. По крайней мере, старалась убедить себя в этом. Смерть Леона стала непосильной ношей. Ему было всего двадцать три года. Молодой, амбициозный, с доброй, открытой душой, он не заслужил такого конца. По официальной версии военной полиции, Леон совершил самоубийство. Те, кто знал семью Гроссман, приняли эту версию. Они решили, что молодой мужчина не справился с грузом ответственности, что оставил ему покойный отец. Четыре года назад Аберард Гроссман, одиннадцатый командующий разведкорпусом, погиб в одной из экспедиций за стену, оставив после себя безутешную вдову, девятнадцатилетнего сына и пятнадцатилетнюю дочь, которая только поступила в кадетский корпус, чтобы пойти по стопам своего храброго отца. С того дня изменилось все. Летиция, любящая и нежная женщина, не в силах выдержать потерю мужа, чуть не лишилась рассудка. Ушла в себя, перестала посещать помпезные вечера, на которых собиралась знать Сины, и долгое время даже не говорила со своими детьми, которые остались полными сиротами при живой матери. Хотя жизнью Летиция не могла назвать свое существование. Леон стал главным наследником своего отца. Большая часть его имущества и семейный бизнес, которым владела семья Гроссман с момента основания стен, попали в руки совсем еще юнца. В таких семьях отцы с детства готовят своих детей к управлению семейным делом. Однако Аберард был очарован мыслью об уничтожении титанов и освобождении земель за стенами. Дома практически не бывал, а бизнес передал в управление своему близкому другу — Харману Бауэру. Харман — человек практичный и алчный, его помыслы были чисты только на словах. Боги знают, сколько денег он украл, пока Гроссман старший тщетно пытался добиться успеха за стенами. Однако, когда Леон взял управление в свои руки, Бауэр был отстранен от дел семьи Гроссман. Алчный старикан пытался давить на Леона, аргументируя тем, что он слишком юн и неопытен. Ему точно потребуются напутствия давнего друга, его почившего отца. Но Леон был непреклонен. Слишком тяжелую ношу он на себя взвалил. Дела шли неладно, юношу не воспринимали всерьез, но держался он достойно. Как глава семьи, он должен выстоять перед проблемами. Блейк перенесла потерю отца чуть ли не хуже всех. Она была намертво привязана к отцу и брату, а после смерти первого возненавидела его той жгучей ненавистью, о которой ранее не могла помыслить. Как он мог променять свою семью на призрачную мечту спасти человечество от великанов? Почему кто-то был дороже его семьи? Он их бросил из-за своей идиотской мечты и гордыни. Он оставил их медленно погибать среди шакалов, которые мечтали сжить со свету всех членов семьи Гроссман и растерзать их имущество, строительную компанию, активы, золото и большое количество земель, расположенных за тремя стенами. Поступая в кадетское училище, Блейк жила мечтой выпуститься и стать разведчиком, спасти мир под началом своего храброго отца. Но вместе с ним погиб и героический образ Аберарда, которым так восхищалась его дочь. К чёрту блядских людей! Есть она, брат и мать, остальные пусть хоть в адском пламени сгорят. Хотя Летиция стала ещё одним поводом для ярости дочери, Блейк не пыталась понять мать, как женщину, что потеряла любимого мужа. Он умер. Да, это ужасная трагедия, но Летиция была нужна детям, чтобы помочь пережить это нелёгкое время. Пережить его вместе, сплотившись. Помочь юному Леону вынести бремя ответственности, которым отец наградил его по оставленному завещанию. И эта чёртова бумажка, заверенная нотариусом, стала ещё одним поводом глубокой ненависти Блейк к своему отцу. Он знал, что не проживет долго, поэтому оставил завещание. Знал, но все равно раз за разом шёл на верную гибель, невзирая на боль, которая придёт вслед за его кончиной. Юная Гроссман выбрала военную полицию, которую презирал её отец, и теперь ненавидела себя. Она должна была бросить обучение в кадетском корпусе. Мертвым незачем что-то доказывать. Она должна была быть рядом с братом, поддерживать его, защищать. А теперь его нет. Тело Леона нашла домоправительница в луже крови и испражнений, с открытыми, безжизненными глазами, в утро, когда его сестре исполнилось девятнадцать. Блейк несколько раз крепко зажмурилась, отгоняя наплывшие мысли о трагедиях последних лет. — Я пойду, попытаюсь привести мать в чувство. — Девушка стянула с себя чёрный пиджак и передала другу, расправляя складки на траурном платье. — Матиас, спускайся в гостиную. Мы скоро. Стараясь придать походке твердости, Блейк быстрым шагом двинулась к спальне брата. Приближаясь, она отчётливей слышала вой и стенания матери, что заставляли её сильнее хмурить брови и поджимать губы. Нужно держать себя в руках, нечего устраивать скандал в день похорон. Хотя внутри безжалостно поднималась волна ярости, хотелось подлететь к матери, схватить её за шкирку и как следует встряхнуть. Где она была четыре года, когда Леон нуждался в матери? Топилась в алкоголе и самобичевании? Браво! Любящая мать, чтоб её. В щель приоткрытой двери было видно, как сотрясается тело матери, потерявшей своего единственного сына. Она сидела на коленях у изголовья кровати, сжимая подушку Леона, которая еще пахла им. Смесь слез, слюней и соплей пятнами разметалась по подушке вместе со светлыми локонами Летиции. Безмолвные рыдания и тихий скулеж эхом раздавались в темном помещении. — Мама, — Блейк застыла над сотрясающимся телом матери, вглядываясь в постаревшие ладони, сжимающие ткань подушки, — нам пора проститься с Леоном. Ты должна встать и пойти со мной. — Я не могу, не могу. Как же так?! — тело Летиции затрясло сильнее, пальцы побелели от давления на ткань. Женщина уткнулась лицом в подушку сына и завыла пуще прежнего. Её окутала непроходимая боль. Перед глазами мелькали картинки, словно калейдоскоп. Рождение Леона, маленький свернутый кряхтящий комочек, с пучком светлых волос на голове. Синюшного цвета, но такой красивый. Он сделал её матерью, впервые подарил это прекрасное нежное чувство, безграничную любовь и смысл. Его первые шаги, когда он впервые отпустил опору и шагнул за игрушкой, а следом шлёпнулся на задницу и заревел. То ли от боли, то ли от испуга, то ли потому, что не достал игрушку. Первое чёткое слово — «Мама». Летиция рыдала от счастья. Леон давно лепетал, и проскальзывало что-то похожее, но в тот день он осознанно позвал маму, даря этим незабываемые ощущения. Множество других моментов сменяли друг друга, напоминая матери, что новых воспоминаний не будет. Последнее, что она запомнит о сыне — его застывший взгляд и зловонья, когда она прибежала на крики домоправительницы. — Мама, твое горе не унять. Понимаю, но ты должна проводить сына в последний путь — это твоя обязанность. Возьми себя в руки и сделай это. — Блейк присела рядом с матерью, силой повернула её голову, обращая на себя внимание. — Ты будешь рядом, Блейк? Я не выдержу это одна. Пожалуйста. — жалобный вой сопровождал каждое слово Летиции. Дочь твердо ей кивнула и помогла подняться. — Приведи себя в порядок, буду ждать у двери. — Младшая Гроссман пригладила растрепанные волосы матери и коротко обняла, прежде чем выйти за дверь.

***

      Стоя в гостиной, где было организовано прощание с Леоном, Блейк перебирала глазами шныряющих туда-сюда людей. Все были одеты в черное, многие пришли семьями, некоторые притащили с собой детей. Идиоты. В окружение Гроссман входили состоятельные люди, которые могли позволить себе няню. Даже не так. В их семьях была прислуга, которая делала всю работу за своих хозяев, в том числе ухаживала за детьми. На кой чёрт тащить мелких спиногрызов на похороны? Блейк обреченно закатывала глаза, когда в очередной раз перед ней выросла семья Рихтер, во главе с Лотаром Рихтером, его жена и трое детей, от шести до одиннадцати лет. В то время, пока Лотар соболезновал матери и сестре почившего, его дражайшая супруга, не заметно, как ей самой казалось, одергивала детей, чтобы те стояли смирно. Блейк безучастно кивала Лотару, раздражаясь от постоянного шиканья его супруги в адрес детей. В момент, когда Летиция сквозь всхлипы ответила благодарностью семье Рихтер, взгляд её дочери зацепился за нотариуса, стоявшего в компании Хармана Бауэра. Светлые брови сошлись в переносице, образуя морщинку. Блейк двинулась в сторону мужчин, позабыв об окружающих и обещании матери быть рядом. — Мистер Дэвис? Не ожидала Вас сегодня увидеть. — Блейк перекинула косу, что лежала на плече, и протянула руку нотариусу, нагло игнорируя присутствие Хармана. — Мисс Гроссман, примите мои искренние соболезнования, я... — Да, да. Что вы здесь делаете? — Девушка не желала слушать пустые слова о соболезновании. Плевать на слова, на душе и так тошно. А эти блевотные высказывания, только усугубляли и без того шаткое настроение. Говард Дэвис что-то невнятно буркнул и покосился в сторону Хармана. — Мистер Бауэр, прошу нас извинить, — Блейк подтолкнула нотариуса к лестнице и жестом указала следовать за ней. Дэвис не был другом семьи, она видела его один раз на похоронах одного из членов совета пару лет назад. Его предшественник, мистер Доул, был нотариусом её отца, и для девушки было непонятно нахождение Дэвиса на похоронах брата. Затянув мужчину в гостевую спальню подальше от любопытных глаз, Блейк пригласила Говарда присесть на софу, располагаясь напротив него в кресле. — Мисс Гроссман, я здесь, чтобы огласить волю почившего, — Дэвис потянулся в свой кейс и выудил оттуда коричневую папку. — Мистер Гроссман оставил завещание, — прочистив горло, мужчина продолжил. — У вас будут какие-либо предпочтения, как и когда лучше огласить последнюю волю вашего брата? — Завещание, значит. Давайте его сюда, — тон Блейк стал ниже, губы сжались в тонкую линию, выражая её недовольство, она протянула руку и молча уставилась на нотариуса, ожидая, когда он выполнит то, что велено. — Прошу прощения, мисс Гроссман, но я не могу отдать Вам оригинал завещания, Вы не единственная его участница. Для ознакомления нужна Ваша матушка. — Хорошо, я направлю Вам письмо с приглашением, когда Ваше появление будет уместно. А сейчас, будьте любезны, покинуть мой дом. Вам здесь не место. — младшая Гроссман резко встала со своего места и направилась к двери, чтобы открыть её для гостя, недвусмысленно показывая, что ему пора убраться. — До встречи, мисс. — Нотариус приподнял шляпу, оголяя поредевшую шевелюру, и слегка склонил голову. Не удостоившись даже кивка, мужчина поспешно удалился. Блейк захлопнула за ним дверь и метнулась к столу, пиная тот от безысходности. — Леон, твою же мать! Какое к чертям собачьим завещание?! — Гроссман игнорировала пульсирующую боль в ступне после удара о стол. Она и предположить не могла, что её брат оставил завещание. Для чего? Ему было двадцать три, никаких проблем со здоровьем. Что за чертовщина? В комнату осторожно постучали, прежде чем открыть дверь, Блейк оторвала взгляд от осколков перевёрнутого стола и обернулась к вошедшему: — Чего тебе? — Ты в порядке? — Матиас шагнул к сестре друга, закрывая за собой дверь. — Клянусь, если кто-то ещё хоть раз спросит, в порядке ли я, или выскажет своё никому ненужное соболезнование, я прострелю ему башку. — шипение Блейк вызвало у Матиаса грустную ухмылку. Он понимал её состояние. Вопрос действительно глупый. Какой тут порядок? — Нам пора на кладбище.

***

      Полуденное солнце нещадно грело первый и такой редкий снег Стохеса. Прекрасные пушистые снежинки, что еще несколько часов назад кружились в воздухе и покрывали серую землю и камень мягким белоснежным ковром, превращались в непонятную жижу. Леон любил снег. Как жаль, что он застал такое чудесное утро мёртвый, когда его тело лежит в дубовом гробу и ожидает погребения. Благо не все, пришедшие утром на прощание, потащились на кладбище. Хотя Харман в окружении своего сына и прихвостней всё же стоял неподалеку от остывшего тела Леона и скучающим взглядом следил за воющей Летицией, что сгорбилась над телом сына. — Матиас, окажи услугу, отведи маму подальше. — Блейк кивнула в сторону гроба и неуютно поёжилась от порыва ветра. Альт аккуратно подхватил Летицию под руку и что-то ей шепнул, отводя в сторону Хармана. Гроссман повернулась в сторону дубовой коробки, что станет последней постелью её брату, но мужества сделать к ней шаг у неё не нашлось. Она видела труп Леона мельком в день его смерти, после чего к её горлу подкатил непроходимый ком боли, неверия и чувства обреченности. Её тошнило весь день, буквально выворачивало наизнанку. Она сидела в углу своей спальни, обнимая свои колени, пытаясь выдавить из себя хотя бы слезинку, в надежде, что спасительные рыдания помогут избавиться от удушающих чувств. Стенания и вой матери через стену в спальне брата сводили с ума, но своих собственных слёз так и не было. Потом пришла пустота. Она была спасительницей и одновременно с этим — палачом. Но сейчас, стоя в двух метрах от гроба брата, она чувствовала, как начали гореть пересохшие глаза, будто в них кинули раскалённый песок, а в груди загорелся огонь ненависти и желания мести. Блейк зажмурилась и в пару шагов преодолела расстояние до гроба. Она сжала задрожавшие губы и с выдохом открыла глаза. Труп. Ебучая пустая оболочка, бледная, с синими губами и блёклыми волосами, что лишились своего блеска. Страшное зрелище. При жизни Леон был красив — светловолосый, высокий, поджарый. Он был умен, прозорлив и добр. Легко находил с людьми общий язык. Любимец женщин. Хороший друг и сын. Замечательный брат. Несправедливо и слишком больно. — Брат, я знаю, ты бы себя не убил. Ты любил жизнь, а она любила тебя. Кто бы это не сделал, он ответит. Клянусь тебе, Леон, за твою смерть они отплатят сполна. — Блейк положила холодную ладонь на ледяной лоб брата, и горькие слёзы наконец вырвались из её глаз.