Глава 1. Годовщина.

10 декабря 842 года.

      Зима нынче выдалась хмурая, скупая на снег и радость. Однако скудная погода не мешала жителям стен проводить дни в подготовке к празднику зимнего солнцестояния. Люди слепо искали повод лишний раз забыться в ощущении счастья, молили Богинь подарить им своё благословение взамен подношений, которые готовились к празднеству. Традиционно дома украшали венками из лещины с вплетенной зеленой нитью, символом плодородия. Человек хотел верить, что пара сухих веток, кусок плетённой ткани и молитвы, что без устали сыпались со всех сторон, могут что-то изменить. В этом был смысл — успокоение. Возможность надеяться, что божественная сила смилостивиться и снизойдёт до смертных. Но чем глубже внутрь стен, тем веры было меньше, а вот с деньгами и благами всё наоборот. В Сине в подношениях и кем-то придуманных ритуалах не нуждались. Хотя праздник всё равно устраивали, повод для веселья найдётся всегда. Дважды в год, на праздники зимнего и летнего солнцестояния, совет Стохеса устраивал благотворительный бал, на него приглашали почетных жителей городов, что находились в стенах Роза и Мария. Особыми гостями были главы трех подразделений армии, и, конечно, верховный главнокомандующий. До празднования оставалось двенадцать дней. Жизнь вокруг кипела, хотя на фоне угрюмой зимней атмосферы казалось, что люди пытаются забыться или сбежать. Ранним утром, ещё когда первые лучи не коснулись каменных улочек, карета, управляемая худощавым кучером, облачённым в синий велюровый жакет, неспешно двигалась к главному штабу военной полиции. Копыта лошадей, везущих повозку, лениво ступали среди слякоти, что оставил ночной дождь. — Если я хочу продвинуться в этом деле, мне нужны союзники. Те, кто будет заинтересован в работе и не предадут при удобной возможности. — девушка обреченно вздохнула и перевела взгляд на своего спутника. — У нас нет никаких доказательств, за четыре года ни одной зацепки. Я топчусь на месте, и это дико раздражает. — Блейк, я ведь предлагал, у меня есть доверенные люди, которым можно поручить расследование внутри компании Бауэра. Они ни коем образом не связаны с тобой, подозрений не вызовут, да и в случае провала, я уверен, не выдадут твоего имени. — Нет. Мы это уже обсуждали. Если выясниться, что я или тот, кто работает на меня, подослал Харману шпионов, будет скандал. Его поддерживают другие члены совета, дойдёт до окружения короля, и я после не отмоюсь. — Гроссман начинала раздражаться от этого разговора. Дело об убийстве брата не двигалось с мёртвой точки. Матиас предлагал оставить пустые попытки, что выводило её из себя, или поручить работу кому-то со стороны, что выводило ещё сильнее. Блейк никому не доверяла. Иногда даже себе, что уж говорить о посторонних. Матиасу хотелось доверять, но развивающаяся паранойя нашёптывала остерегаться даже собственной тени. Больше, чем найти убийцу брата, Блейк жаждала сохранить собственную жизнь. Она из принципа должна выжить и стать кем-то большим, чем есть сейчас. Кем-то большим, чем были главы «Гросс» до неё. — В любом случае, я что-нибудь придумаю и докажу, что Харман убил Леона. Он ответит за содеянное. — Блейк, нет доказательств, что он убил или кого-то нанял для убийства Леона. Меня беспокоит твоя зацикленность в этом вопросе. Я любил Леона, он был мне братом, пусть и не кровным. Но он мертв, этого не изменить. Я не хочу похоронить ещё и тебя. Прошу, Блейк, живи дальше. — Матиас наклонился к девушке и взял ту за руку, которую она тут же вырвала. — Хватит об этом! Я не могу жить дальше, зная, что убийцы моего брата не ответят за содеянное. И если не хочешь мне помогать, твоё дело. Живи дальше своей жизнью. — Блейк поправила форменный китель и ударила кулаком по стене, что разделяла её с кучером. — Останови повозку! До штаба военной полиции оставалась пара кварталов, но находиться в замкнутом пространстве было уже невозможно. Извозчик остановил карету, и Блейк вышла на свежий воздух, оставляя Матиаса с тяжелыми мыслями одного. Она говорила правду. Осознание, что убийцы брата живы, сводило с ума, но больше не давала покоя мысль, что они доберутся до неё. Инстинкт самосохранения, страх смерти или просто желание жить вопреки тем, кто хотел от неё избавиться, не важно, как это называется. Величественное здание главного штаба военной полиции только начинало оживать, показалась первая полоса света на горизонте. Блейк угрюмо всматривалась себе под ноги, а в голове продолжали крутиться мысли о брате. Сегодня годовщина его смерти. Ровно четыре года, как она пообещала себе, что найдёт виновных и отомстит. Но жизнь распоряжалась по-другому. Через пару недель после похорон Леона, Блейк и Летиция пригласили нотариуса, который озвучил его последнюю волю. Всё имущество, активы, деньги, место главы компании «Гросс» перешли во владение Блейк, её мать, по последней воле своего единственного сына, приняла на себя управление благотворительным фондом, который основал её свёкор. И, несмотря на ужасную трагедию, Летиция будто ожила, она отдавала все свои силы на работу в фонде, считала, что так память о Леоне проживёт дольше, она стала исцеляться от ран. Решила исправить ошибки прошлого и теперь не оставляла дочь одну, стараясь помогать и поддерживать её. Однако Блейк не оценила попытки матери быть ближе, она злилась, что Летиция слишком поздно решила проявить материнские чувства. Бремя ответственности за детище их семьи, в котором она абсолютно ничего не смыслит, и служба отнимали львиную долю времени суток. Первые пару лет: сон урывками за рабочим столом в фамильном особняке или в маленьком кабинете военного штаба, скудное питание, отсутствие прогулок на воздухе, всё это сделало из молодой девушки ходячий озлобленный труп. Обмороки, постоянная тошнота от переутомления и вспышки агрессии. Трижды за два года её кабинет в особняке требовал ремонта и замены мебели. В приступах ярости от усталости и осознания, что у неё не получается руководить компанией и найти преступников, убивших Леона, Блейк безразборно крушила все, что попадалось под руку, била окна, бросалась стульями в слуг и даже собственную мать. Казалось, она сама на грани наложить на себя руки, тогда на короткие мгновения приходила мысль, что Леон и правда не смог так жить. Но время шло, Блейк смогла передать компанию управленцам, которые смыслят в ведении бизнеса. Джонатан Румен и Дрейк Кобальт работали по договору найма, исходя из которого любое нарушение секретности дел, которыми они заведуют, кража, взяточничество и действие не в интересах компании, карается неустойкой немыслимых размеров, плюс щедрая плата за работу. Блейк утешала себя, что Румен и Кобальт будут верны, пусть не ей, но своим нажитым капиталам. Рискнут продать её и лишатся всего, только если она останется жива. Гроссман не верила им, но другого выхода не видела, времени и знаний не хватало. Джон и Дрейк внесли достаточно в процветание компании в предыдущие два года и многому научили саму Блейк, так что пока она могла сосредоточиться на службе и расследовании, вникая в дела компании только для отслеживания результата.

***

      Зал торжеств штаба военной полиции был прекрасен. Он ничем не уступал залам, в которых совет Стохеса устраивал приёмы и балы. Большое помещение из светлого камня. Окна в пол наполняли пространство светом и уютом. Величественные колоны будто удерживали высокий потолок от падения. Сегодня солдаты собрались здесь, чтобы некоторые из них стали важнее, чем вчера в рамках армии. — Званием капитана награждается Доминик Коллинз. — Найл Док, командующий военной полицией, встретился взглядом с идущим к нему мужчиной. Когда Доминик подошёл достаточно близко, Док протянул ему руку для рукопожатия и вручил нашивку со званием капитана. — Поздравляю. Служи с честью, во благо короля и народа стен. — Благодарю, командующий. — Коллинз отдал честь старшему по званию и спустился с небольшой сцены, где возвышался Док. Среди собравшихся в зале прошёлся гул аплодисментов. Хотя некоторые не столь воодушевились награждением этого коррумпированного куска дерьма. Звание капитана военной полиции получить сложно. К сожалению Блейк, солдаты элитного подразделения армии не дохнут, как мухи, в отличии от разведкорпуса. Она держала вспотевшие ладони за спиной, скрещенными в замок, и с упоением ждала, когда Док назовет её имя. Всё было, как в тумане, Блейк знала о назначении за месяц до церемонии. Мысленно примеряла новое звание, но сейчас происходящее будто нереально. Сердце глухо стучит в висках, а отяжелевшие ноги приросли к каменному полу. — Званием лейтенанта награждается Блейк Гроссман. Она сделала шаг вперед. Такой одновременно долгожданный, но непростой шаг. «Наконец-то» И снова шаг. Как долго она ждала повышения до звания лейтенанта. Это младшее армейское звание, которому позволено руководить солдатами ниже рангом. Ещё один шаг на пути к её цели. Блейк поднялась по ступенькам, приближаясь к нашивке, которую ждала три года. Теперь она перестанет быть адъютантом командующего и займётся серьёзной работой. — Поздравляю, лейтенант Гроссман. – Найл протянул Блейк руку и пожал её. — Служи с честью, во благо короля и народа стен. — Благодарю, командующий Док. — девушка отдала честь, сжимая в кулаке у груди заветную нашивку. Глухой стук сердца в висках и шершавая ткань нашивки, сжатая в кулаке, навсегда отпечатались в её воспоминаниях об этом дне.

***

      Гроссман перебирала вещи в своём маленьком кабинете, который прилегал к кабинету командующего. Хотя коморкой это крошечное помещение с небольшим окном и затхлым запахом называть будет правильнее. На рабочем столе стояло несколько коробок, в которые Блейк складывала книги, рабочие тетради, папки и некоторые безделушки для создания уюта, которыми обживала кабинет почти пять лет. Каждый предмет аккуратно протирался от пыли и перемещался в коробку для переезда на новое рабочее место. Официального рапорта о её назначении в отдел не было, да и не важно куда, лишь бы подальше отсюда. — Дождалась? — Док без стука зашёл в кабинет пока еще своего адъютанта и вальяжно развалился в кресле, которое расположилось в углу кабинета, рядом с торшером и шкафом для книг. Он всегда так делал — нагло, даже по-хамски, заваливался к ней в кабинет. Никакого уважения к личному пространству подчинённых. Для Блейк это было чудовищно раздражающим. Она, привыкшая к жизни в окружении слуг, да и членов семьи, которые с детства не позволяли себе вот так нарушать её границы, еле сдерживалась, чтобы не высказать Доку, что он невоспитанный безродный кусок говна, который возомнил себя чем-то важным в то время, когда его подчинённые выжимают из жителей стен деньги за расследования дел или наоборот закрывают глаза на доказательства преступлений и садят в тюрьму невиновных. Сколько смертных казней было совершенно над невинными людьми, не счесть. — Дождалась. — Блейк исподлобья глянула на Дока, перебирая рабочие тетради. — Куда-то собираешься? — Я теперь лейтенант, решила не ждать рапорта и заранее собрать вещи, чтобы быстрее приступить к новым обязанностям. — девушка развернулась спиной к командующему, пересматривая корешки книг, чтобы выбрать, что ей может ещё пригодиться. Библиотеку она собрала неплохую, но минимум книг были редкими экземплярами, что стоило брать с собой. — Ты мой адъютант, перевода не будет. Останешься на своём месте. — Док говорил медленно, лениво растягивая слова. Он не был злодеем или садистом, наоборот, Блейк считала, что он слаб, чтобы быть командующим военной полицией. Здесь управляет не он, ему позволяют руководить, наслаждаться материальными благами и лаврами командующего элитного подразделения армии, взамен на его молчание и закрытые глаза на громкие дела. Одним словом, трус, с высокой самооценкой. И, обычно, Блейк была очень терпима к выходкам Найла, он не плохой человек, пусть наглый, но всегда добр с ней. Если опустить то, что она его презирает, у них были тёплые рабочие взаимоотношения. Звучит странно, но это так. Однако сейчас Гроссман была вне себя от ярости. Блейк ударила ладонями по поверхности стола, удерживая опору руками: — Какого дьявола? Я пять лет была девочкой на побегушках! Ни один лейтенант не был адъютантом! — Светлые брови сошлись в переносице, а поджатые губы сложились в тонкую полоску. — Тише, Блейк. Не забывай кто перед тобой. — Док был всё так же расслаблен, он ожидал подобную реакцию от своего адъютанта. — Ты не девочка на побегушках, ты личный помощник командующего военной полиции. Некоторые готовы на многое, чтобы быть на твоем месте. А те, кто был до тебя, с гордостью носили это звание. — Господин командующий, не заговаривайте мне зубы. Когда тебе восемнадцать, и ты только выпустился из кадетского училища, безусловно, это честь. Как же? Командир выбрал тебя. Ха! Но мне двадцать три, формально я лейтенант военной полиции, а фактически секретарша из разряда «принеси-подай». Вот уж спасибо! — пальцы Гроссман давили на столешницу с такой силой, что от перенапряжения начали неметь. Слова вылетали сквозь сжатые зубы, она их буквально выплевывала. — Ты умная и организованная, но твоя неспособность держать себя в руках обнуляет все твои заслуги. — Вот только не надо втирать мне, что я всё еще на побегушках из-за того, что могу немного вспылить. Чушь! — Немного? Тебе напомнить последнее собрание офицерского состава в прошлом месяце? Из-за чего ты начала орать, что они продажные свиньи, и их нужно расстрелять? Можешь не утруждаться, я отвечу — тебя попросили принести кофе! — Именно! То что я твой адъютант, не значит, что эти мерзкие рожи, могут мне приказывать их обслуживать! — девушка начала повышать тон и даже и не заметила, что перешла на неформальное обращение. Обычно она держала с командующим субординацию в рабочих вопросах и спорах. Бывали моменты, если они до поздна засиживались за бумажной работой, их разговоры переходили на обыденные темы, Найл позволял ей расслабиться в неформальной беседе. — Блейк, ты мне нравишься. Не хочу, чтобы ты всё испортила. В такие моменты твой мозг начинает работать хуже обычного, поэтому я кое-что проясню, а ты внимательно слушай и не смей перебивать! Во-первых, это первый и последний раз, когда ты повысила тон в мою сторону. Во-вторых, подумай хорошенько, во всей военной полиции нет ни одного человека, который находится ко мне так близко, как ты. Никто не осведомлен о моих делах и переписках, как ты. В конце концов, ни один солдат рангом ниже капитана не присутствует на собраниях офицерского состава. Я вижу в тебе потенциал. Когда придёт время, и я посчитаю, что ты готова, что твоя юношеская спесь утихла, ты станешь капитаном и будешь руководить подразделением. А пока учись тому, что я позволяю изучать. — Найл следил, как с каждым его словом Блейк выглядела всё более удивлённой. Всё время их совместной службы он ждал, когда она поймёт, что даёт ей нахождение в лице адъютанта рядом с командующим. Но Гроссман втемяшила себе в голову идею о том, что она только прислуживает ему, без возможности карьерного и личностного роста. — Хорошо, согласна. Под этим углом я не оценивала ситуацию. Но я хочу другой кабинет, эта коморка меня душит. — Гроссман села в рабочее кресло и устало откинулась на спинку. Ведь Найл прав, под её носом всё это время было столько конфиденциальной информации. И сколько всего она знала, только благодаря нахождению на собраниях офицерского состава. В момент монолога командующего стало неловко. Такое чувство — редкость для Блейк. — Будет тебе новый кабинет. Заканчивай со сбором вещей, жду тебя у себя. — Найл поднялся со своего места, в пару шагов преодолев расстояние до двери. Когда его рука оказалась на ручке, чтобы открыть дверь, он слегка повернул голову, снова обращаясь к Блейк, — с днём рождения, лейтенант Гроссман. Блейк улыбнулась кончиками губ и благодарно кивнула: — Спасибо, командующий. За всё.

***

      Это был долгий рабочий день. Он прошёл в мыслях о разговоре с Доком. В погоне за званиями Блейк действительно не замечала очевидных вещей, на которые сегодня указал командующий. Когда она выходила из здания штаба, где уже ждала карета, в голове крутились последние года, что она работала у Дока, он посвящал её в столькие дела, иногда просто рассуждая в слух, иногда анализируя, позволял Блейк поделиться своими мыслями и поправлял её, если та заблуждалась в выводах. Он что же, учил её? Действительно. Наверное, он прав, излишние эмоции мешают здраво мыслить. Это всегда было её слабым местом. — Эрик, добрый вечер, мы едем на центральное кладбище. Юноша поздоровался с Гроссман и кивнул на её распоряжение. Та, расположившись в карете, снова погрузилась в мысли о разговоре с Доком и том, что ей нужно работать над собой. В штабе её, мягко говоря, недолюбливали за излишнюю грубость и вспыльчивость. Особенно это касалось офицеров. Ещё бы, субординация в армии была жестким требованием. Дорога до кладбища заняла около получаса. Начал моросить дождь, а солнце почти скрылось за горизонтом. Блейк неуютно поёжилась от противной мороси и сильнее укуталась в форменный зелёный китель. Теперь бы еще вспомнить куда идти от центральных ворот. Она не была здесь со для похорон Леона и не могла ответить себе, почему приехала сегодня. Её мнение не изменилось: смысла в посещении кладбища нет. Её брат и отец никогда не узнают приезжала она навестить их или нет. Сумерки полностью опустились на улицы города, видимость значительно снизилась. Можно было подойти к сторожу и взять у того керосиновую лампу, но видеть кого-либо не было никакого желания. Девушка шагала по узким дорожкам, напрягая мозг, чтобы вспомнить, правильно ли она идёт. С каждым шагом задумка казалась всё более глупой и импульсивной. Кроме тяжести на сердце, от угнетающей атмосферы кладбища она ничего не испытывала. Хотя может была грусть. Блейк гнала её от себя все эти годы, упиваясь жаждой мести за смерть брата и ненавистью к отцу, что, по её мнению, бросил их. Не хотелось копать глубже. За грустью была спрятана боль, что разрывала сердце. Она так скучала по отцу и брату, что кажется не существовало слов, чтобы описать это терзающее чувство. Блейк пряталась в работе, заботах о компании и презрением к окружающему миру, потому что признаться себе, что она всё еще чувствует боль от утраты, было сродни самоубийству. И сейчас тоже не смогла. В какой-то момент она осознала, что не готова видеть их надгробия, не выдержит этих удушающих чувств. Гроссман развернулась и чуть ли не бегом помчалась к карете. Мёртвые не узнают, а она не готова.

***

      В особняк Блейк вернулась, когда на небе уже во всю расцвела луна в окружении сотен звезд. Противный дождь закончился, и прохладная ночь стала чудным завершением этого тяжелого дня. Она ждала весну, когда садовник засадит их сад, и легкий запах самых разных цветов будет встречать её вместе с закатом у дома. В гостиной Эфи встретила Блейк, помогая той снять китель, чтобы забрать его. — Госпожа, Ваша матушка ждёт Вас с гостем в столовой. — миниатюрная девушка перекинула китель через предплечье и уже намеревалась уйти. — Что за гость? — Блейк вопросительно приподняла бровь, заправляя пряди светлых волос за уши. — Мистер Бауэр. — служанка знала, что юная госпожа на дух не переносит этого человека и намеренно сразу его не назвала. Хоть Эфи больше остальных нравилась Блейк, и меньше других нарывалась на грубость и агрессию, ей не хотелось испытывать судьбу. — Вот как. Набери мне ванную с лавандой, да погорячее. Спасибо, Эфи. — Блейк твёрдо решила научиться держать себя в руках, этот мерзкий червяк не выведет её из себя. Но терпеть его в своём доме она не намерена. Гроссман вошла в столовую, прерывая милую беседу Хармана и Летиции, они уже закончили ужин и сейчас потягивали красное вино за разговорами. — Добрый вечер, мистер Бауэр. Мама. — Блейк недовольно взглянула на мать и вернула внимание к гостю. — Что Вас сюда привело? — Блейк, я решил лично поздравить тебя с днём рождения и передать подарок. — Харман слащаво улыбнулся, развалившись на стуле. Он потянулся во внутренний карман пиджака и выудил оттуда бархатную черную коробку. Мужчина неспешно поднялся и подошёл к имениннице, на ходу открывая коробку. На мягкой подушке лежала увесистая золотая брошь в виде солнца и молодого месяца. Брошь была усыпана жёлтыми и белыми драгоценными камнями. — Тонкая работа, лучший ювелир Сины изготовил эту брошь специально для тебя. «Засунь себе её в жопу, мерзкий старикашка!» — Благодарю вас, мистер Бауэр. Не стоило так себя утруждать. «И приходить сюда тоже не стоило, дерьма ты кусок.» — Прошу меня извинить, но сегодня был очень трудный день, и я вынуждена попросить Вас покинуть мой дом. — Блейк забрала у Хармана коробку с брошью, небрежно её захлопнула и передала служанке. — Нора, проводи нашего гостя до выхода и отнеси его подарок к остальным. Доброй ночи, мистер Бауэр. Харман скривился в недовольной гримасе, но перечить не стал. Он поцеловал руку Летиции на прощание и кивнул Блейк. В то время, пока Харман шёл к выходу и надевал пальто, напряжение между матерью и дочерью росло с невероятной скоростью. Как только дверь за неприятным гостем закрылась, самообладание Блейк полетело к чертям. — Мама, какого хера, этот ублюдок делал в моём доме? — девушка выжидающе уставилась на мать, всем своим видом показывая на сколько она раздражена. — Милая, он был другом твоего отца, хотел поздравить тебя. Что в этом такого? — Летиция не справлялась со скверным характером дочери и давно перестала предпринимать попытки его обуздать. — Мы обсуждали это тысячу раз! Я не желаю его видеть! Это мой дом! Мои правила! — Блейк шаг за шагом приближалась к матери, от слова к слову переходя с крика на угрожающий шёпот. — Если будешь их нарушать, пойдёшь жить к Харману, раз тебе так нравится вор и убийца собственного сына! — Не смей! Это твоя паранойя, ты вбила себе в голову, что Харман убил Леона. Я понимаю, тебе сложно принять самоубийство брата, но нет никаких доказательств, что его убили. Я больше не хочу оскорблять память сына этими ссорами! В конце концов это и мой дом тоже, не смей мне угрожать. — Летиция не хотела показывать, как её задевают слова дочери о Леоне и о том, что она в этом доме никто. Если Блейк захочет, она может её выгнать, хотя никогда не сделает подобного. По крайней мере, Летиции хотелось так думать. Блейк прекрасно понимала, что перегнула палку с угрозами, но отступать не собиралась. Извинится потом. — Мама, последний раз говорю, Хармана здесь не будет. Никогда. Запомни это. — Гроссман развернулась чтобы уйти к себе в спальню. — Блейк, посиди со мной, сегодня твой день рождения. Я распорядилась, приготовили твои любимые блюда. Давай не будем портить вечер. — женщина поднялась с места и шагнула к дочери, протягивая той руку. — Прошу. — Он уже испорчен, а блюда испробовал тот, кого я ненавижу и презираю больше, чем кого-либо. Спасибо, мама.