Часть 16 «Убей меня, исцели меня»

      Кёджуро оставался почти неподвижным, чувствуя, как время замерло в его груди. Взгляд охотника был прикован к одной точке — в тщетной надежде найти ответы на свои многочисленные вопросы. День только начинался, но для мечника он уже казался бесконечно длинным и шумным. Вокруг суетились люди: отец метался по коридорам, нервно теребя край хакамы, мать с беспокойством хлопотала на кухне, поднося еду, а Сенджуро не унимался, снова и снова спрашивая, когда же придёт Миюки.       Лишь сейчас мечнику удалось отыскать уединение в своей комнате.       Истребитель зажмурился, стиснул зубы и резко мотнул головой, пытаясь отогнать прочь тягучие мысли. Но они, словно назойливые мухи, продолжали кружиться в его разуме, сплетаясь в плотную сеть и вызывая ноющую боль в висках, от которой не было спасения. Всё вокруг, казалось, трещало по швам. Человек, которого Кёджуро встречал каждое утро на протяжении многих лет, мог оказаться совсем не тем, кем он его себе представлял. Проклятье.       Кёджуро медленно поднялся и подошёл к сёдзи, ведущим во двор. Тонкие створки заскрипели, когда он отодвинул их в сторону. Ледяной ветер хлестнул по щекам охотника, разметав его светлые волосы, которые, словно густая волна, спадали на его широкие плечи. Помнится, Миюки всегда обожала играть с его волосами, и сколько он себя помнил, она часто наматывала его шелковистые пряди на палец, весело хихикая. Если бы она только знала, как после таких невинных жестов его сердце начинало бешено стучать, а по шее пробегала волна мурашек…       Он глубоко вдохнул, наблюдая за уныло покачивающимися кистями глициний, и устремил взгляд в серое небо, раскинувшееся до самого горизонта… Тоска. Погода сегодня была такой же хмурой, как и его настроение.       Впервые Кёджуро оказался в растерянности, не зная, куда идти и что делать дальше. А что, если Миюки не вернётся из-за всего случившегося? Что, если она испугается и исчезнет так же внезапно, как и появилась в его жизни? Конечно, мечнику не терпелось сразу же броситься на поиски подруги в поместье Кавасаки, однако отец решительно остановил его, коротко убедив пока не вмешиваться. Увидев, насколько напряжён и встревожен был глава дома, истребитель неохотно согласился подождать. И вот, оставшись наедине со своими мыслями, он наконец-то смог избавиться от назойливого шума и осознал, что никогда не слышал от Миюки ни слова о её семье, ни намёка на прошлое. Её «сторона» Кавасаки оставалась для Кёджуро загадкой. Только сейчас он понял, что на самом деле не знал, каким человеком она была за пределами его поместья — он просто принял её, не раздумывая, как свою. Как частичку своей души.       Вот почему, в конце концов, ему не за что было винить Миюки. Он сам открыл ей своё сердце, не задавая вопросов: «Кто ты?»       Может быть, потому что ему было всё равно.       Даже если бы она оказалась древним чудовищем, обитающим в глубинах гор, это не изменило бы его чувств. Потому что она уже стала для него всем. Она стала его светом. Домом для его души.       Однако желанная тишина оказалась недолговечной. Поток мыслей охотника прервал тихий голос главы дома:       — Можно войти?       Кёджуро безучастно обернулся и увидел, как Шинджуро неловко задвинул сёдзи.       «Ты и так уже вошёл», — с усмешкой подумал охотник.       — Как ты поступишь с Миюки, отец?       Вопрос прозвучал спокойно и без эмоций, но глава дома всё равно растерялся, будто не ожидал, что Кёджуро сам решится заговорить об этом вслух. В любой другой ситуации это могло бы показаться неуместным, но Миюки была не просто гостьей в их доме — она значила для их семьи гораздо больше.       По крайней мере, так думал Кёджуро. И ещё он подозревал, что поступок подруги детства не был лишён оснований: возможно, у неё не оказалось крыши над головой, и она поэтому поселилась в пустующем поместье Кавасаки, или, быть может, Миюки была незаконнорожденной, спрятанной от чужих глаз в их уединённом доме. Причин могло быть множество… Как и вопросов. Например, если второй вариант верен, что станет с Миюки? На кого ей надеяться, если не на Ренгоку? Кёджуро помнил, что рядом с ней всегда была её «тётя», но она не внушала ему никакого доверия — она то появлялась, то исчезала, изредка мелькая в его поле зрения, а в последние годы о ней и вовсе не было ни слуху, ни духу. И хотя Миюки утверждала, что «тётя предпочитала оставаться дома», Кёджуро подозревал, что всё не так просто, как кажется. Но он предпочитал хранить свои подозрения при себе.       А что, если в случае подтверждения кровного родства её попытаются «передать» другой семье? Выдать замуж против её воли, превратив в разменную монету? От этой мысли у охотника пробегал холодок по спине.       — Я? — сухо переспросил Шинджуро, подойдя к сыну на несколько шагов. — Я что-то должен сделать?       От такого ответа у охотника нервно дёрнулась бровь.       «Да, должен», — пронеслось в голове Кёджуро, но вместо слов он лишь болезненно прикусил кончик языка.       Он пристально посмотрел отцу в глаза, едва прищурившись. Между ними повисло ощутимое напряжение, и было заметно, как оба Ренгоку постепенно накалялись, переполненные эмоциями. Кёджуро сжал кулаки и тяжело выдохнул. Его не столько злила ситуация с Миюки, сколько безучастность семьи. Лучше бы они разразились упрёками и гневом к «ложной» Кавасаки, чем молчали, словно это не их проблема. Истребитель покачал головой, отвернулся и начал мерить шагами комнату, сжимая кулаки и взвешивая в уме каждый возможный вариант развития событий. Шинджуро, в свою очередь, отводил взгляд, не зная, куда деть себя.       — Я боюсь, что после всего случившегося Миюки просто исчезнет, — сказал охотник, озвучив свои самые страшные опасения.       Наконец, глава дома тяжело выдохнул, сдавшись, и медленно опустился на пол, скрестив ноги. Кёджуро замер, а затем присел напротив.       За это короткое время столько всего случилось, что охотник едва успевал реагировать на события: Миюки… Странный сон с неким Кадзуто, его слова, пугающие видения — всё это казалось нелепой фантазией, от которой невозможно было отмахнуться. Но самое ужасное в том, что Кёджуро не мог ни забыть, ни отвергнуть эти мысли и образы. Они постоянно крутились в его голове, сменяя друг друга, не давая ни минуты покоя.       Шинджуро молчал, внимательно изучая сына. После чего он нахмурился, почесал затылок и устроился поудобнее.       — Послушай меня. Я понимаю твою тревогу. Но вмешиваться в дела Кавасаки так просто не получится. Всё может оказаться так, что они лишь притворяются, будто не знают её.       — И что с того? — Кёджуро уже не скрывал своего раздражения. — Неужели тебе действительно всё равно? Она же столько лет была рядом с нами!       Шинджуро скривил губы, явно чувствуя укол.       — Мне не всё равно! — воскликнул он. — Но я прежде всего отвечаю за вашу безопасность. Эти люди обладают огромной властью и ресурсами, чтобы одним движением уничтожить нас при малейшем намёке на угрозу. Прежде чем действовать, мы должны понять, с чем имеем дело.       — Отец, — горячо возразил охотник, — наша семья веками сражалась с демонами. Мы повидали столько, что страх перед какими-то людьми уже должен казаться нам нелепым.       Шинджуро опустил взгляд. В тишине слышалось лишь его мерное дыхание. В этой ситуации каждый был в чём-то прав. Шинджуро, как глава семьи, стремился защитить родных от опасности и избежать гнева влиятельной семьи. Он уже не был таким молодым, сильным и пылким, как десять лет назад, и не мог позволить себе ввязываться в рискованные ситуации. Кёджуро же, как мужчина, желал уберечь от беды дорогую ему женщину…       — Я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь, Кёджуро, — глухо начал глава дома. — Наверняка думаешь, что я бесчувственный старик, которому нет дела до судьбы Миюки. Но, знаешь, это не так. За эти годы она стала мне как дочь. Погоди, не перебивай. Просто выслушай. Я тоже хочу, чтобы она была в безопасности. Однако я не могу принимать импульсивные решения, не разобравшись в ситуации. Сначала я должен позаботиться о вас, о своей семье. И как только я буду уверен, что вы в безопасности, я помогу и Миюки, если она будет нуждаться в моей помощи. Не принимай необдуманных решений, Кёджуро, ты уже давно не ребёнок. Ты должен осознавать последствия своих действий.       Кёджуро слушал, напрягшись всем телом, а в голове его роились возможные решения.       «Семье… — мысленно повторил он, зацепившись за слова отца. — Если бы Миюки была настоящей частью нашего дома, а не просто гостьей…»       Точно. Всё стало бы гораздо проще, если бы Миюки приняла фамилию Ренгоку. В таком случае она всегда могла бы оставаться в их доме. Рядом с Кёджуро… И тогда у неё появился бы свой родной уголок, и никто не смог бы её забрать, а тем более насильно выдать замуж.       Хватило одной секунды, чтобы принять решение, которое уже давно зрело в сердце мечника. Решительно взглянув на отца, Кёджуро твёрдо произнёс:       — Я женюсь на ней.       В глазах Шинджуро мелькнула мгновенная растерянность.       — Ты уверен?       — Да. Это самый надёжный способ помочь ей. Пусть это будет лишь формальностью, но тогда она окажется под нашей защитой. Отец, я беру на себя всю ответственность за последствия и сделаю всё, чтобы это никак не отразилось на всех вас. Как бы влиятельны ни были Кавасаки, они уже ничего не смогут потребовать от замужней женщины. Это если Миюки действительно как-то связана с ними. В противном случае у неё просто будет свой дом, опора, место, куда она всегда сможет вернуться. Я понимаю, что ты встревожен, отец. Но я способен защитить себя, вас и мою Миюки.       Решение сына явно озадачило главу дома. Он долго задумчиво потирал подбородок, устремив взгляд в одну точку. Кёджуро сжал губы — не так он представлял себе получение отцовского благословения на брак. В его мечтах это выглядело куда менее напряжённо.       После длительной паузы Шинджуро кивнул.       — Фиктивный брак? — уточнил он.       — Сначала помолвка, — согласился Кёджуро, — а дальше посмотрим…       Ну… как фиктивный, конечно. В мечтах мечника всё начиналось с формального союза, но со временем… всё могло перерасти в более крепкие и нежные отношения. По крайней мере, охотник на это надеялся, хотя вряд ли бы признался в этом вслух.       — Смотри, не пожалей об этом, — сухо предупредил старший Ренгоку.       — О чём именно? — спросил истребитель, слегка наклонив голову.       — О том, что всё может остаться лишь формальностью.       Кёджуро неловко улыбнулся, и на его щеках проступил лёгкий румянец. Заметив это, глава дома с усмешкой закатил глаза.       «Главное, чтобы Миюки согласилась…»       Переключив своё внимание обратно на главу дома, охотник нервно облизнул губы.       — Отец, — осторожно спросил он, чувствуя, как сердце замирает, — а ты злишься на Миюки?       Шинджуро вопросительно поднял бровь, а затем впервые мягко и тепло улыбнулся.       — Нет.       Кёджуро почувствовал, как по его груди разлилась волна облегчения.       — Я тоже никогда не буду злиться на неё. Ни за что.       Кёджуро был уверен: что бы ни сделала Миюки, он простит ей всё. Лишь бы она оставалась рядом, не исчезала из его жизни и не смотрела на него холодным взглядом, как в том сне. Как странно. Только сейчас мечник осознал, что образ Миюки с ушами и хвостом почему-то казался ему таким… привычным? Словно это было неотъемлемой частью её самой.       Судорожно втянув носом воздух, охотник попытался отогнать ненужные мысли — не стоило размышлять о подобных глупостях. Ведь это был всего лишь обычный сон.       Правда ведь?       Истребитель резко поднялся на ноги, отряхнув одежду, и в его глазах моментально сверкнула решимость. Заметив его боевой настрой, глава дома довольно хмыкнул.       — Хорошо, — сказал Шинджуро. — А теперь иди и найди её. Но будь осторожен и не ввязывайся в неприятности. И помни, что теперь ты несёшь ответственность за свой выбор. Однако… Если почувствуешь, что ситуация выходит из-под контроля, — отступи и возвращайся домой. А я поговорю с Рукой, уверен, она тоже беспокоится о Миюки. Всё обязательно образуется.       Кёджуро уверенно кивнул и, не оглядываясь, направился к выходу.

⋇⋆✦⋆⋇

      Вечерело. На одинокую, сереющую гладь леса опустилась зловещая тишина, лишь изредка нарушаемая едва уловимым шелестом листвы и осторожной поступью Миюки, которая, словно тень, скользила между деревьями. Наико шла быстро, не желая после всего пережитого снова сталкиваться с Лисом. И всё же, порой ей казалось, что такие встречи были неизбежны — чем упорнее она сопротивлялась, тем настойчивее судьба сводила их вместе.       Ни дня без тревог… То инцидент с пробуждением «Амариска», то волнения из-за Кёджуро усиливались, да и собственное здоровье трещало по швам, а прошлое неумолимо стучалось в дверь.       Кто бы мог подумать, что среди людей наико будет безопаснее? Однако, учитывая нестабильность её состояния, оставаться рядом с ними, возможно, было наилучшим решением. Для Миюки было куда легче защититься от человеческого клинка, чем потерять контроль и позволить нелюдям воспользоваться собой. Такое могло закончиться не просто сближением, но и чем-то гораздо более опасным, учитывая очевидное желание нечисти завладеть постом хозяйки гор — о таком грешно было не мечтать. Конечно, кошка могла бы навязать свою компанию Вороне, но та мудро направила наико к людям — у мастерицы маскировки были свои дела, и она не могла постоянно присматривать за Миюки. В конце концов, где бы ни находилась наико, она всё равно подвергала себя опасности, просто сейчас выбирала меньшее из зол.       «Интересно, что бы на это сказал Кадзуто? Наверняка бы он нашёл слова, чтобы утешить. Он всегда умел сказать самое важное в нужный момент. Прямо как Кёджуро».       У Миюки непроизвольно дёрнулся уголок рта, и она болезненно улыбнулась. Сколько можно их сравнивать? Когда же она прекратит терзать себя этими мыслями? Они просто схожи, самую малость, совсем чуть-чуть — ни больше, ни меньше. Так совпало. Никакого скрытого смысла здесь нет…       Хозяйка гор закусила губу, чувствуя, как её глаза заволокло пеленой слёз. Когда она успела стать такой плаксой? Начала так бурно реагировать, откликаться, оттаивать, словно очеловечилась. Утерев слёзы рукавом, Миюки шмыгнула носом. Интересно, а страдала ли по кому-нибудь Ворона? Они столько лет были друзьями, но что-то сокровенное, касаемое сердца мастерицы маскировки, оставалось для хозяйки гор недоступным. Сама птица ничего не говорила, лишь изредка шутила, а Миюки, в силу своего характера, не лезла той насильно в голову.       Из глубин леса донёсся завывающий ветер, достигая ушей хозяйки гор и разметая в стороны её алые кудри ледяными порывами. Наико на короткий миг прикрыла глаза, судорожно втянув носом воздух, и почувствовала знакомые потоки магической силы. Точно. Она и забыла на фоне всех этих переживаний о кое-чём важном.       О сестре.       Природа загудела, и следом за ней раздался свист, сопровождаемый резким ударом тонкой струи ветра, хлестнувшей в опасном предупреждении по рукам и ногам кошки. Та отпрыгнула в сторону, резко обернувшись, и устремила свой взгляд к ветвям могучего дерева, от которого тянуло знакомым привкусом магии. Наико замерла, её тело напряглось как струна, а сердце пустилось в бешеный вальс.       Взгляд сразу нашёл её.       На ветке, в почти неподвижной позе, балансировала знакомая фигура. Розовые, пышные кудри слегка развивались от дуновения ветра, тая в покрывале заката. Белоснежные худые ноги чуть выглядывали из-под подола шёлкового кимоно, усыпанного тонкими узорчатыми линиями. Это была она. Сакура. Первая сестра наико. Зелёные глаза кошки холодно сощурились, и на её губах появилась язвительная улыбка.       — Давно не виделись, сестричка, — с пугающей лаской произнесла старшая сестра.       От её слов внутри Миюки всё сжалось, и в один миг она почувствовала себя беспомощной и слабой, словно снова стала маленьким, пугливым ребёнком, заглядывающим в глаза ужасающему ночному кошмару.       Она позабыла, какими были и остаются её сёстры — по их желанию, одного взгляда или слова было достаточно, чтобы внушить страх любому, будь то человек или нелюдь. И Миюки ощутила этот страх — липкий, мерзкий, подступающий к горлу и сдавливающий его. Прямо как тогда — в прошлом, когда она была крохой и с благоговением, любовью и страхом взирала на своих сестёр.       Заметив реакцию младшей наико, Сакура снисходительно покачала головой и добавила:       — А я посмотрю, ты всё такая же бестолковая.       Наико спрыгнула с дерева, мягко приземлившись на траву в нескольких метрах от Миюки. Та, мельком бросив взгляд на девять пушистых хвостов сестры, невольно скривила губы.       — Зачем ты пришла ко мне? — спросила Миюки, пытаясь придать своему голосу уверенности.       Улыбка старшей сестры медленно исчезла, и её лицо приобрело холодное и непроницаемое выражение. Взгляд Миюки сделался стеклянным, зрачки сузились в острые вертикальные полосы, и её лицо превратилось в безэмоциональную маску. Несмотря на всю любовь к своей семье, Миюки отчётливо понимала, что любой из них мог бы без труда от неё избавиться. Чудом было то, что она всё ещё дышала после случившегося с Кадзуто, чудом было, что ни одна из сестёр не пришла с ней расправиться за такой позор, и что матушка никак не отреагировала… И всё же, в этом было немного печали — как только Миюки покинула поместье матери наико, никто не захотел выйти с ней на связь.       Однако сейчас важнее всего было другое. Главное заключалось в том, что от Сакуры исходила угрожающая аура, как у хищника, готового в любой момент наброситься на свою жертву, и невыносимо ярко веяло жаждой убийства, направленной прямо на Миюки. Словно что-то, что до этого сдерживало её, внезапно исчезло, и всё содержимое её сердца выплеснулось наружу.       — Потому что я ненавижу тебя, — низко произнесла она, едва шевеля губами.       Не успела Миюки и глазом моргнуть, как пространство между ними наполнилось резким, плотным потоком магии. Воздух сжался и с силой отбросил Миюки назад. Младшая наико вскрикнула, её тело выгнулось и закружилось в воздухе. В момент приземления она едва успела вытянуть руки, чтобы смягчить новый удар, нанесённый Сакурой. Короткий выпад — и когти младшей оставили неглубокий порез на лице Сакуры. Та отпрыгнула в сторону, не отрывая пристального взгляда от Миюки. Быстрым движением руки девятихвостая кошка коснулась щеки когтистой ладонью, и её глаза вспыхнули злостью. Однако в её взгляде промелькнуло и нечто иное, отдалённо напоминающее сомнение, словно Сакура не могла до конца определиться с собственными чувствами. Её черты исказились, и на мгновение показалось, что она готова вот-вот отступить, но затем лицо наико вновь ожесточилось.       «Почему?» — хотела спросить Миюки, но не успела, когда сестра, не замечая ничего вокруг, в очередной раз ринулась на неё.       Сакура стремительно сократила расстояние между ними и, оказавшись рядом с Миюки, схватила её за шею, закружив в воздухе с пугающей лёгкостью. Мир на мгновение превратился в вихрь, небо смешалось с землёй. А затем — удар. Спина Миюки пробила тонкий ствол дерева. Её тело отлетело в сторону, но она ловко вывернулась и снова встала на ноги, выставив вперёд руки. На кончиках пальцев Миюки вспыхнули фиолетовые искры, и она с болью, едва ли не до крови закусила нижнюю губу, почувствовав, как магия болезненно двинулась по венам, неохотно подчиняясь ей. Обычно потоки силы легко струились по её телу, трансформируясь в мощь, но сейчас они словно застывали, превращаясь в болото, застревая в жилах и не поддаваясь контролю. Наблюдая за попытками сестры сотворить хоть что-то похожее на волшебство, Сакура презрительно захохотала.       — Вот поэтому я и терпеть не могу тебя, — едко выплюнула она. — Жалкое, бестолковое существо, которое не имеет права звать себя хозяйкой гор. Как ты вообще можешь жить как ни в чём не бывало?       Сакура зарычала, и в её голосе послышалась не только ярость, но и отчаяние. Миюки окинула её беспомощным взглядом, чувствуя скорее не панику от ужаса происходящего, а необъятную тоску. Неужели спустя годы разлуки она заслужила услышать в свой адрес именно такие слова? Но времени на раздумья у Миюки не было, как и шанса разобраться, что происходило с её телом. Сакура не дала ей ни минуты передышки. Она опять атаковала, используя как физическую силу, так и потоки магии, не щадя Миюки ни на йоту. Если бы лживая «Кавасаки» была обычной нелюдью, то давно бы погибла. Но, несмотря на свою магическую слабость, физически она ещё могла отбиваться, уворачиваясь от атак и слабо задевая когтями Сакуру. Другого Миюки попросту не оставалось.       Воспользовавшись моментом, когда сестра использовала слишком много магической силы для атаки, Миюки отскочила в сторону и взметнулась на ветку дерева, чтобы дать себе возможность отдышаться. Вокруг не было ни души — более слабая нечисть не рисковала вмешиваться в разборки двух наико, а до поселения людей было далеко, чтобы их заинтересовать разворачивающимся шоу. Оставалось надеяться, что Ворону не привлечёт эта битва, а чего похуже — Лиса. Потому что первая могла пострадать, а второй, с учётом его поведения, мог даже не встать на сторону старшей наико.       В общем, ситуация была дерьмовой, и текущая хозяйка гор даже не понимала, как со всем этим разбираться.       Тяжело выдохнув, Миюки попыталась заговорить со старшей наико, пока та, стараясь отдышаться, переводила дыхание, неотрывно буравя хозяйку взглядом.       — Сакура, — коротко произнесла Миюки.       Однако её слова лишь вызвали у кошки оскал, и девять хвостов за её спиной недобро шевельнулись.       — Не смей называть меня этим мерзким именем, данным грязными человечишками!       Миюки на мгновение прикрыла глаза. Точно, она и забыла, что для нормальной нечисти считать людей и всё, что они делают, мусором — в порядке вещей.       — Сестра… — осторожно начала она. — Объясни… В чём моя вина? Я всегда стремилась быть достойной, почему ты так зла на меня? Что я сделала не так?       «Ведь ты уже приходила ко мне, когда я была в поместье Ренгоку… но не напала… Что произошло с тобой сейчас? Почему ты так злишься?»       На короткий миг слова Миюки, казалось, отрезвили Сакуру, и в её зелёных глазах вспыхнули непонятные чувства. Но старшая наико резко встряхнула головой, снова нацепив на лицо маску ярости. Однако от Миюки не ускользнуло то, что вся эта злоба, весь этот гнев были напускными, пропитанными фальшью. Но что же заставило старшую сестру так себя вести? Создавалось впечатление, будто она действовала под влиянием неконтролируемого импульса, под напором эмоций, которые вырвались наружу. Такое уже случалось в детстве — она могла взорваться на ровном месте, если что-то выводило её из себя. Но чем же Миюки успела её разозлить?       Наконец, Сакура заговорила:       — Достойной? Кто ты такая, чтобы думать о таком? Как ты вообще смеешь считать, что можешь быть с нами на одном уровне…       Неописуемая боль пронзила грудь Миюки. Сколько она себя помнила, всегда чувствовала холодность своих сестёр. Она пыталась убедить себя, что это их природа, их сущность. Но, заглянув в глаза Сакуры, она осознала: нежеланной была именно она, и только она одна. Чем она заслужила такое отношение? За все прожитые годы Миюки не совершила ничего безрассудного, если не считать случая с Кадзуто… Но даже до этой роковой ошибки родные обходили её стороной. Почему? За что? Ответов она так и не находила.       Она скучала. Безумно. Бесконечно и всегда. Сгорала в своём одиночестве, но в то же время держалась в стороне, выработав с годами болезненную привычку — как бы ей ни было горько, она должна была оставаться одна. Ибо зависеть от кого-то было неправильно для нелюди. Проявлять чувства было неправильно. Любить было неправильно… И она действительно пыталась так поступать. По крайней мере, поначалу. Стремясь быть примерной дочерью и сестрой… Чёрт возьми, Миюки просто хотела быть принятой, хотела быть нужной кому-то. Если бы у неё была семья, если бы у неё были близкие, она бы не искала тепло в других… в людях. Почему её вообще постоянно тянуло к людям? Словно она с рождения была бракованной, словно с рождения была чужой миру нелюди.       Честно? Ей никогда не нравились забавы мира нечисти, но ей приходилось притворяться, чтобы от неё попросту не избавились — ведь нелюди искореняли опасные и инородные объекты, представляющие для них угрозу. А хозяйка гор, которую тянуло к человеческим радостям, была для них как бельмо на глазу. Вечно чужая среди нелюдей, вечно чужая среди людей. Где же ей найти покой и умиротворение?       — Если я так неугодна вам, то почему вы раньше не избавились от меня? — горько спросила Миюки, и на её глазах выступили слёзы. — Сестра…       — Заткнись! — выкрикнула Сакура. — Просто заткнись, ничтожество. Ты должна быть благодарна за то, что тебе дали. Проклятый ребёнок с фиолетовыми глазами, из-за тебя начались все наши беды.       После этих слов в Миюки что-то надломилось, треснуло и рассыпалось на мельчайшие осколки. Каждое слово, сказанное сестрой, вонзалось клином в её сердце. Кошка с горечью взглянула на Сакуру, чувствуя, как по груди прокатилась волна невыносимой печали. Хотелось ответить, защитить себя словами, нанести ответный удар когтями, но Миюки не нашла в себе сил ни для того, ни для другого. Вместо праведного гнева она лишь позволила слезам обжечь её румяные щёки, вспоминая моменты прошлого — когда она была в поместье матери наико. А ведь… следовало бы принять и осознать всё ещё тогда, когда она, оставаясь в одиночестве, издалека наблюдала за играми и смехом других кошек. Как она стремилась подступиться к ним, но вместо улыбок наталкивалась на леденящее презрение и колкие взгляды, пропитанные отвращением.       Надо было принять это ещё тогда, вместо того чтобы вновь и вновь протягивать руки к сёстрам. Надо было просто осознать, что она никогда не найдёт принятия. Никогда не будет желанной. Никогда не будет любимой.       Что бы она ни предпринимала, она всегда возвращалась к исходной точке — к холодному мраку поместья наико, к пустой комнате, в которую врывались весёлые крики сестёр со двора. Она неизменно оставалась той самой жалкой и никчёмной младшей наико, от которой сторонилась её собственная семья. Той, кого запирали под замок в маленькой, мрачной комнате, лишённой ярких красок. Той, которая каждую ночь молилась и плакала, чтобы мать погладила её по голове так же, как и сестёр. Той, которая мечтала хотя бы раз понежиться в объятиях мамы и услышать добрые слова. Той, которая жаждала улыбки от старшей сестры. Той, которая годами подавляла себя, стремясь стать достойной хозяйкой гор, а потом пала ниц и сыскала ласку в объятиях человека.       Той, которая в конечном итоге выбрала собственную смерть, чтобы защитить того, кто должен был стать её добычей. Той, что навлекла на себя позор, чтобы хотя бы на мгновение ощутить себя счастливой.       Вот такая она — ничтожная хозяйка гор.       А может, и правда пора сдаться? Перестать бороться? Перестать унизительно вырывать зубами крохи счастья? Ведь если Миюки не станет, многим действительно будет лучше — сёстрам, матушке, Кёджуро… Эта мысль, словно ледяная стрела, пронзила сердце Миюки. В какой-то момент она перестала защищаться, позволяя Сакуре всё чаще и всё яростнее наносить удары. Внутри наико словно погас огонь, оставив лишь пустоту и безразличие. То, что она строила в себе с рождения, рухнуло в одно мгновение.       Всего за пару вздохов она потеряла всякое стремление к жизни, борьбе или даже надежде. Всё, чего Миюки хотела, — это покой и хоть какое-то облегчение от невыносимой тоски.       — За что… — прошептала она, обращаясь к самой себе, к своей сестре, к миру, который, казалось, никогда не слышал её крик о помощи.       — Лучше бы ты умерла той багряной ночью, — рявкнула Сакура, — лучше бы матушка тебя не спасала. Я жалею, что ты стала моей сестрой, ты фальшивка, ты никогда не была настоящей, ты не одна из нас.       Больно. Больно. Больно. Эти слова стали последней каплей, переполнившей чашу её терпения и разбившей остатки сердца. Миюки подняла голову, её глаза, полные слёз, встретились с полными ненависти глазами Сакуры. И в одно мгновение она развела руки в стороны, приглашая сестру завершить начатое.       В этот короткий миг, перед самым ударом, в её памяти мелькнул улыбающийся силуэт Кёджуро. Это была лишь мимолётная вспышка, но её хватило, чтобы Миюки слабо улыбнулась. Даже здесь, в самый тяжёлый момент, мысли о нём приносили ей утешение.       И тогда она произнесла то, о чём, возможно, не решалась сказать всю свою жизнь.       — Я люблю вас, — прошептала она. — Всех вас. Тебя, сестёр и матушку.       Сакура, охваченная яростью, замахнулась для удара, её тело двинулось, подчиняясь инерции гнева. И в тот миг, когда удар уже был неотвратим, её глаза на мгновение расширились от внезапного удивления и непонимания из-за услышанного. Однако было уже слишком поздно. Удар пришёлся в грудь, по сердцу, и Миюки отлетела в сторону, безвольно скользя спиной по земле. Кровь стремительно растекалась под ней, окрашивая землю в багряный цвет, унося с собой остатки её жизни. Наико сипло выдохнула, её взгляд затуманивался, а окружающий мир постепенно мерк. Единственное, о чём она сожалела в этот момент, — что не уделила достаточно времени Вороне и семье Ренгоку, тем, кто, не будучи её кровными родными, всё же стал ей настоящей семьёй…       В ушах раздавался неприятный шум, и всё вокруг начало становиться далёким и незначительным. Щурясь, Миюки с трудом различала очертания перед собой, почти не слыша и едва соображая. Возможно, поэтому она не заметила, как стремительно к ней подлетела Сакура, падая на колени. Как горячие слёзы сестры упали ей на лицо. Как она склонилась над ней. Как её голос дрожал от боли и отчаяния, а лицо искажалось от гнева, боли и сожаления.       — Из-за тебя… из-за тебя матушка умирает… — шептала Сакура, в отчаянии сжимая окровавленный подол одежды Миюки. — Если бы она только не взяла на себя грех, чтобы ты могла быть здесь и дышать! Она пожертвовала собой ради тебя, ради твоего существования! А теперь… Умирает. Моя мама умирает. Из-за тебя.       Старшая наико уже не была прежней — в ней не осталось и следа жажды убивать. В один миг она превратилась в растерянную и беспомощную кошку, склонившись над полубессознательной Миюки. Уши Сакуры были прижаты к голове, хвосты безжизненно свисали, губы плотно сжаты, брови нахмурены, а из глаз лились слёзы. Но Миюки уже ничего не понимала и не различала. Её сознание было окутано плотным туманом, и слова Сакуры доносились до неё, словно далёкое эхо, лишённое всякого смысла.       — Прости меня… Прости, прости, прости… — голос сестры был едва различим. — Я была в ярости из-за матушки и не смогла сдержаться… Я хотела нормального разговора, но всё пошло наперекосяк… Чёрт возьми… Я просто хочу, чтобы всё вернулось на свои места. Чтобы всё было как раньше… Прости… Прости…       После этого Миюки почувствовала, как жгучая боль в её теле начала отступать. Глубокие раны, казавшиеся смертельными, начали медленно затягиваться. Это была магия Сакуры — её способность исцелять, жертвуя собственной энергией ради других. Но это было не просто исцеление; это было искупление, попытка исправить то, что, казалось, не подлежало исправлению.       — Я не хотела, чтобы всё закончилось так, — продолжала Сакура.       Миюки ощущала, как её тело наполняется теплом, исходящим от Сакуры. Это была магия, которая не только залечивала её раны, но и возвращала её к жизни. Однако наико не хватало сил до конца осознать это. Вскоре вливаемые потоки энергии иссякли, мягкое тепло исчезло, а присутствие сестры растворилось. Лишь напоследок что-то нежно коснулось щеки и волос Миюки, словно сестра на мгновение погладила её, но, возможно, ей это только показалось.       Миюки ещё какое-то время оставалась в плену густого тумана боли и забытья, не различая ничего вокруг. Раны, хотя и глубокие, благодаря магии Сакуры не были смертельными. С огромным усилием, преодолевая слабость, наико повернула голову, и в этот момент что-то хрупкое на её волосах тихо хрустнуло. Заколка, некогда подаренная мастерицей маскировки, треснула, и воронье перо выпало, лишив Миюки возможности скрывать по желанию свой истинный облик. Теперь она была полностью уязвима как для взора нечисти, так и для людского взгляда — с кошачьими ушами и хвостом, лежащая на земле в луже собственной крови.       Раздались шаги, и в дымке она различила чей-то силуэт.       С огромным усилием приоткрыв рот и с трудом разлепив веки, наико едва шевелила губами.       — Сестра… это ты…? — спрашивала она, постепенно теряя сознание. — Нет…? Ворона…?       Однако ответа не последовало, и тогда её веки медленно опустились, и наико погрузилась в забытье, не видя, с каким выражением лица на неё сейчас смотрел Кёджуро Ренгоку.