Часть 17 «Грех»

      Отправившись на поиски Миюки, Кёджуро не мог избавиться от зловещего предчувствия — каждая клетка его души скрипела, протестуя и предупреждая о надвигающейся беде.       Как ни старался он избавиться от демонов тревоги, ничего не помогало: ноги, словно подчиняясь невидимой силе, уносили его всё дальше от жилых домов. Вскоре охотник оказался в самом сердце леса, где мощные кроны деревьев сомкнулись над головой. Лишь здесь, в глубине чащи, он встряхнул головой, словно вынырнув из мутной воды, и освободился от мучительного наваждения.       Но облегчения после этого не последовало: в груди сразу шевельнулась липкая тревога, пробуждая воспоминания о детстве — о том, как его, будучи ребёнком, похитила нечисть и уволокла во тьму. Помнил он мало: лишь горькие, смутные чувства, рвущие сознание на части. Но даже этого хватило, чтобы при взгляде на деревья по затылку бежали мурашки.       Ренгоку медленно моргнул, чувствуя, как веки наливались свинцовой тяжестью. Он уже был готов развернуться и уйти, но, втянув носом воздух, неожиданно уловил едкий, тяжёлый запах — запах, который он не мог спутать ни с чем другим.       Запах чужой крови.       Разум охотника отчаянно взывал: бежать прочь и не вмешиваться в тайны леса. Но душа упорно нашёптывала обратное. Борясь с самим собой, Кёджуро наконец сдался — тяжелый вздох вырвался из его груди, и осторожными шагами, будто крадущийся зверь, он двинулся вглубь чащи, подчиняясь внутреннему зову.       Нечто неведомое манило охотника в этот лес, и всё его естество — то, которому истребитель доверял всю свою сознательную жизнь — неумолимо подталкивало его вперед. Такие ощущения он не мог игнорировать — ведь именно они не раз выручали его из самых опасных ситуаций в прошлом.       «Всего лишь проверю и сразу вернусь», — подумал он.       Уверенной поступью охотник следовал по узкой, протоптанной тропе, стараясь не задумываться о том, кто прошел по ней до него. Обычно даже опытные истребители обходили этот лес стороной — не то что простые местные жители. Все знали: в лесу обитала нечисть и, что гораздо страшнее, сама повелительница гор…       Разумеется, находились и скептики, не верившие в её существование, считавшие предания всего лишь древней сказкой, передающейся из уст в уста, чтобы пугать непослушных детей. Но что-то в глубине души Кёджуро всегда отзывалось на истории о загадочной владычице гор.       Каждый описывал её по-разному: одни видели в ней прекрасную хозяйку гор в облике юной красавицы. Другие считали её уродливой ведьмой с заостренными, как у кабана, ушами и алым хвостом. А кое-кто называл её бесформенной тенью с пугающе сияющими фиолетовыми глазами. Интересно, действительно ли она могла исполнить любое желание, как гласила легенда?       В голове Ренгоку мелькнул образ Миюки из сна — и охотник резко встряхнул головой, прогоняя навязчивые видения.       Его отчего-то манило зловещее чудо из легенд, но сокровенных мечтаний, ради которых стоило бы рискнуть жизнью, у него не было. Кёджуро обладал всем, чего желал: крепкой любящей семьей, кровом над головой, хлебом и водой — и счастьем любить ту, что каждый день дарила ему тепло.       Миюки.       И когда же он начал любить её?       Казалось, что он и вовсе любил её всегда — сквозь время, жизни и века.       Она просто была ему нужна — и больше никто другой. Разумеется, подобное осознание пришло к нему не сразу… — далеко не сразу, гораздо позже, когда он стал значительно старше. До этого охотник, как слепой котёнок, метался и терялся, не зная, как быть с самой дорогой сердцу женщиной.       Он даже не понимал, за что именно любил её. За её звонкий, мелодичный смех? За нежную улыбку? За ласковое прикосновение рук, от которого по телу бежала волна мурашек?       Хотя, наверное, и не нужна была причина — любить Миюки можно было просто так.       Он любил, любил безудержно, и мечтал хоть на миг уловить в её глазах каплю взаимности. Большего он и не смел требовать. Хотя в самых отчаянных и дерзких мечтах позволял себе желать большего: ревностно притягивать её, сливаться в томительном поцелуе, изливать в жадных прикосновениях всю пылкость, любовь и страсть, годами сдерживаемые в сердце.       Ах, если бы Миюки только могла представить, как тяжело ему было каждый раз сдерживаться, глядя на её манящие губы и твердя себе: «Она не моя». И это, пожалуй, был тот самый секрет, который Ренгоку бережно хранил за десятью замками в своём сердце. Впрочем, было и ещё кое-что, о чём никто не знал и никогда не узнает — то самое липкое, гадкое «но», которое Кёджуро унесёт с собой в могилу. Как бы ни были ужасны обстоятельства с домом Кавасаки, охотник был всего на толику, на маленькую каплю, на незначительную крупицу рад, что у него появился шанс сделать Миюки своей женой… И это была поистине мрачная, гнусная, отвратительная мысль, зародившаяся на окраинах сознания, но тут же убитая грубыми пинками самого Ренгоку. Проклятье. Какой же он эгоист, что на мгновение порадовался таким событиям.       Однако все мысли истребителя рассеялись, когда он ступил на обширную поляну. Его взгляд мгновенно заметался по кронам деревьев, изуродованным когтями, и глубоким выбоинам в земле. Не нужно было быть мудрецом, чтобы понять: здесь недавно разыгралась схватка, вероятно, нелюдей.       Осознав, что здесь больше нечего делать, Кёджуро уже собирался повернуть назад, когда его взгляд внезапно выхватил неподвижную фигуру в центре поляны и подозрительно знакомую копну алых волос.       Охотник судорожно сглотнул, почувствовав, как сердце пропустило тяжелый удар в груди. Несколько мгновений он стоял как вкопанный, сверля взглядом безжизненную фигуру, словно пытаясь убедить себя в обратном, а затем на негнущихся, будто деревянных ногах, двинулся в её сторону.       Затылок пронзило острой, ноющей болью, протянувшейся до висков, и истребитель нахмурился, ощутив, как его одновременно сковывали слабость и боль. В голове повисла ватная пелена, а тело, точно подчиняясь чужой силе, двигалось по инерции, пока мечник не остановился прямо перед лежащей у его ног фигурой.       Ренгоку сжал кулаки, вглядываясь в бледное лицо, отказываясь верить в увиденное…       Перед ним лежала Миюки.       Его Миюки…       Не веря своим глазам, охотник часто заморгал, но видение никуда не исчезло. И только тогда весь ужас происходящего обрушился на него волной — ноги Ренгоку подкосились, и он рухнул на колени прямо перед Кавасаки.       — Миюки… как же… так… — его голос охрип, и в одно мгновение бравый мечник превратился в беспомощного, растерянного мужчину, взирающего на свою израненную родную.       Его взгляд скользил по её испещрённым телу ранам, зависая на алой крови, слипшейся в разметавшихся волосах, пушистых ушах и хвосте… В другой ситуации он, возможно, заострил бы внимание на последнем, но сейчас важнее было то, что его любимая женщина была в опасности.       Он шумно вдохнул, стараясь обуздать свои чувства и утихомирить мысли, вновь и вновь возвращающие его в прошлое. Пальцы охотника дрогнули, когда он протянул руку к её лицу, не зная, как помочь Миюки и осторожно поднять её, чтобы не причинить боли.       Растерянность, боль, ярость — весь этот спектр чувств захлестнул Ренгоку. Кто осмелился причинить боль его Миюки?       Однако, когда между кончиками его пальцев и её лицом оставалось всего несколько миллиметров, воздух резко сгустился от едва уловимого, но опасного напряжения. Охотник вздрогнул, и, не успев прикоснуться к нежной щеке Миюки, инстинктивно потянулся к рукояти клинка. Лезвие со свистом рассекло воздух, отражая внезапную атаку. Прошла секунда — и в вытянутый клинок впились чёрные, острые когти существа, которое намеревалось нанести охотнику удар.       Существо отпрянуло в сторону, злобно сверкая глазами на мечника. Кёджуро, подавшись вперёд, попытался сквозь пелену поднявшейся пыли рассмотреть неожиданного врага, лихорадочно соображая, как быстро расправиться с нечистью и забрать Миюки.       Нападающее существо явно было нелюдью — отдалённо напоминало женщину. За её спиной распахнулись длинные, чёрные крылья, а в полураскрытой пасти сверкали острые клыки. В глазах, чёрных как угли, читалась холодная решимость разорвать охотника на куски.       И только когда он всмотрелся в очертания её лица, истребитель не сразу, но всё же осознал: перед ним стояла та самая «тётушка», что когда-то представлялась родственницей Миюки.       Одного мгновения хватило, чтобы невольно окинуть взглядом нелюдь, а затем перевести его на Миюки — и всё встало на свои места.       Он всё понял. Всё.       Но даже несмотря на это, он нашёл в себе силы сказать:       — Постой! Это не я навредил ей… Я хочу помочь… Помочь Миюки…       «Тётушка Кавасаки», чьё имя, к своему удивлению, он либо не знал, либо забыл, замерла на мгновение. Её взгляд сузился, изучая каждую деталь в облике охотника, как будто она отчаянно пыталась вспомнить, кто он. Затем что-то изменилось в её глазах — черты лица смягчились, напряжение спало с плеч, а взъерошенные перья на крыльях улеглись. Она медленно выпрямилась, сменив агрессивную стойку на более расслабленную.       — Это ты. Тот самый человек, — раздался её низкий, с ноткой пренебрежения голос.       Охотник повёл плечами и процедил:       — А ты, как я понимаю, её «тётушка».       На её лице мелькнула неожиданная, почти язвительная усмешка. Лишь теперь охотник понял, что невольно вытянул руку, словно щитом защищая лежащую без сознания Миюки.       «Тётушка» пошевелила крыльями, взметнув пыль, и в несколько широких шагов, почти порхая, оказалась рядом. Мечник нервно стиснул пальцами рукоять клинка, но ничего не предпринял — чувствовал, что эта нелюдь вряд ли причинит вред его дорогой Миюки.       «Птица» торопливо опустилась на колени, полностью игнорируя Кёджуро. Лишь тогда он заметил тень волнения на её лице: нахмуренные брови, дрожащие губы, взгляд, отчаянно изучающий тело пострадавшей.       Наблюдая за ней, охотник приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но она грубо перебила:       — Не мешай. Дай мне осмотреть её.       Она чуть приподняла руку Миюки, задумчиво нахмурившись, и провела невесомо ладонью по её животу. Что-то бормоча себе под нос, нелюдь внимательно следила за малейшей реакцией тела. Кёджуро молчал, затаив дыхание, ожидая, когда нечисть что-то скажет. Лишь когда она прекратила осматривать раненую, охотник осмелился спросить:       — Что с ней?       Она раздражённо махнула рукой.       — Я не знаю, — призналась она. — Я пришла слишком поздно, почувствовав неладное… Но, честно говоря, без моих лекарств она долго не протянет. Однако, если я заберу её к себе, другая нечисть почувствует запах её крови. Тогда даже моих сил не хватит, чтобы отбиться. Нужно унести её как можно дальше от леса. К людям.       Пернатая нахмурилась, выдернув из крыла длинное чёрное перо с синеватым отливом, и аккуратно спрятала его в складках одежды Миюки. Вскоре у Миюки исчезли уши и хвост. Кёджуро удивлённо вскинул брови, но быстро принял серьёзный вид, вновь обратив взгляд на собеседницу.       — Я готов помочь. Отнесём её в моё поместье.       В ответ она одарила его долгим внимательным взглядом.       — И что, даже не спросишь, кто она?       Охотник ответил моментально, не раздумывая:       — Мне всё равно.       — А ты мне нравишься.       Птица ухмыльнулась, но улыбка эта была нервной, почти болезненной. Затем она поднялась и отряхнула одежду, после чего сделала несколько плавных движений рукой, и её облик начал стремительно меняться — крылья за спиной растворились, пропали и длинные когти на руках. Сама она ссутулилась и стала ниже ростом, и уже через несколько мгновений перед охотником стояла седовласая, пожилая женщина с глубокими морщинами на лице.       В ней Кёджуро узнал лекаря, служившую одной из богатых семей их поселения. И если бы Ренгоку не знал правды, он бы подумал, что перед ним самый обычный человек. Что самое странное, он даже не ощущал присутствия нелюди. Но времени на удивления у охотника не было — он ловко подхватил Миюки на руки, стараясь не навредить ей, и бросился к дому, а его пернатая спутница ринулась за ним следом. Небо быстро затягивалось серыми тучами. Раздался гром, пара капель оросила иссушенную землю, и уже в следующий миг разразился ливень.

⋇⋆✦⋆⋇

      Больше всего на свете Кёджуро боялся, что родители сразу прознают истинную сущность Миюки, как только увидят её на пороге в его объятиях.       Но опасность миновала, и самозванка Кавасаки теперь восстанавливалась в комнате для гостей. По словам «тётушки», худшее осталось позади, и пострадавшей требовалось лишь исправно принимать лекарства и проходить регулярные осмотры у пернатой.       Хотя поначалу всё висело на волоске. Когда они ворвались в поместье Ренгоку, посыпался шквал ожидаемых вопросов, и поднялась самая настоящая паника. К счастью, «тётушка» очень ловко убедила домочадцев, что обнаружила Миюки в лесу, пока собирала лечебные травы у обрыва. По её словам, Миюки поскользнулась, получила серьёзные раны и потеряла сознание. Затем, пытаясь позвать на помощь, лекарь выбежала на тропу, ведущую к селению, где и встретила Кёджуро, который как раз искал Миюки.       Эта версия выглядела вполне убедительно: на фоне недавних событий Миюки могла, отчаявшись, скрываться от преследования и неудачно навернуться. Это согласовывалось как с тем, что она могла быть настоящей Кавасаки, так и с версией о её самозванстве. В любом случае, Ренгоку решили помочь Миюки и никому не рассказывать о случившемся. К тому же, им повезло с ливнем: из-за непогоды все оставались дома, и никто не заметил, как они перенесли Миюки к себе в дом.       Конечно, всё ещё было страшно, что домочадцы поймут истинную природу и Миюки, и её «тётушки», которая, оставшись наедине с Кёджуро, просила называть её Вороной. Но, похоже, сила нелюдей оказалась намного сильнее человеческого чутья — и никто из семьи Ренгоку, кроме Кёджуро, не заподозрил неладное.       Сейчас, сидя рядом с Миюки и нежно поглаживая её по руке, охотник не мог не размышлять о случившемся. Наконец-то выдалась свободная минута, чтобы обдумать происшествия. Однако, как он ни пытался привести мысли в порядок, в голове царил полный сумбур.       Миюки не человек. В этом он был уверен без тени сомнения. Значит, не из рода Кавасаки — и она просто лгала о своём происхождении. Но зачем такой, как она, вообще иметь дело с Кёджуро?       «Ворона называла её котёнком», — подумал он, горько усмехнувшись, наблюдая, как Миюки во сне смешно сморщила нос.       И правда, самая настоящая своенравная кошка…       Кошка…       В мыслях охотника мелькнул образ соседской кошки по имени Мию. Он слегка мотнул головой, стараясь подавить невольный смешок. А вдруг…       «Не может быть. Я ведь сам видел, как Миюки когда-то приходила ко мне с этой кошкой на руках».       Но, вспомнив, как Ворона ловко меняла облик, охотник уже ни в чём не был уверен. А вдруг кошка по имени Мию тоже была замаскированной нечистью? Где гарантия, что это не так?       Истребитель снова внимательно посмотрел на спящую Миюки. Его пальцы нежно скользнули по её волосам, слегка накручивая вьющийся локон на указательный палец.       — Кошка, да, — тихо прошептал он, вновь и вновь возвращаясь мыслями к одной-единственной, примечательной нечисти-кошке, обитающей в их краях.       Горной наико, исполняющей людские желания. Правда, с девятью хвостами, но где была гарантия, что легенда не лукавила?       Истребитель сосредоточил взгляд на пере, которое покоилось в одежде Миюки. Он тяжело вздохнул, и в глубине его печального взгляда мелькнула горькая догадка, которую он тут же отмёл в сторону. Нет, ему всё равно. Она может быть кем угодно.       Ему. Всё равно.       Поддавшись неудержимому порыву, он склонился над Миюки — так низко, что его кожа уловила трепет её прерывистого дыхания. Несколько длинных прядей его волос упали ей на лицо, а взгляд, хоть и затуманенный, оставался цепким и внимательным, изучая каждую черту её лица.       На несколько мгновений он замер, неподвижно созерцая её лицо, а затем наклонился ещё ниже — настолько, что в любой момент мог коснуться её губ в жадном, полном недосказанности, томительном поцелуе.       — Я готов продать душу и тело нелюдям, лишь бы ты была со мной, — прошептал он, опаляя дыханием её чуть приоткрытые губы.       И, Господь, каких нечеловеческих усилий ему сейчас стоило отстраниться и выпрямиться.       «Может, предложить ей в будущем сбежать, чтобы никто не заметил, как она не стареет… Хотя, нет, Миюки же как-то росла все эти годы рядом с нами. Получается, так менять внешний облик — для неё не проблема… Как же мне ей помочь… Защитить её… А вдруг на неё снова кто-то нападёт? Отыскать бы какое-нибудь безопасное для неё место, чтобы она жила спокойно и счастливо… Чтобы её не обижали ни люди, ни нелюди… Родным как-нибудь объясню, придумаю, а сам отправлюсь за ней следом…»       Ренгоку с грустью улыбнулся, отстраняясь, и, не удержавшись, перехватил её ладонь. Поднеся её к своим губам, он мягко и бережно коснулся тыльной стороны в поцелуе, надеясь, что она простит его за этот своенравный поступок.       — Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива, — произнёс он, едва шевеля губами. — Я без раздумий пожертвую собственным сердцем ради тебя.       Шумно выдохнув, охотник нехотя поднялся. Окинув напоследок свою любовь взглядом, в котором смешались тревога и нежность, он вышел из комнаты, бесшумно задвинув сёдзи, осторожно передвигаясь по коридору. Не хотелось беспокоить остальных обитателей поместья — последние часы были непростыми. Лишь недавно всё успокоилось, когда Ворона завершила обработку ран. Теперь каждый отдыхал в своей комнате, доверившись словам Кёджуро о том, что он позаботится о «Кавасаки».       Выйдя на крыльцо, охотник облокотился на дверной косяк, обводя усталым взглядом внутренний двор. Проведя ладонью по лицу, он сделал несколько шагов к фигуре лекаря, застывшей у старой глицинии. Ворона стояла к нему спиной, почти сливаясь с тенью дерева, долго и внимательно вглядываясь куда-то вдаль.       «Интересно, есть ли в этих краях ещё нечисть, принимающая облик людей? Возможно, лекарь, которым прикидывается Ворона, тоже никогда не была человеком?» — подумал истребитель, ощутив, как от переизбытка информации у него кипел мозг. Всё происходило так стремительно и хаотично, что он едва успевал осмыслить происходящее. Например, то, что та, кого он знал много лет, оказалась вовсе не человеком…       Не оборачиваясь, Ворона заговорила низким, чуть хрипловатым голосом:       — Она скоро поправится. Не говори ей, что всё знаешь. Так будет лучше.       Истребитель машинально кивнул. Возможно, они обсудят это с Миюки однажды, но точно не сейчас.       Наконец, с новым порывом ветра Ворона медленно обернулась, глубокие морщины на её лице стали разглаживаться, а седые пряди постепенно обрели чёрный оттенок.       — Мне пора, — произнесла она после продолжительной паузы.       — Куда? — невольно вырвалось у мечника, и его голос, доселе твёрдый, неожиданно дрогнул от волнения. — А как же Миюки? Вдруг ей станет хуже…       Улыбка, не достигающая глаз, скользнула по её губам.       — Я хочу во всём разобраться. Нужно понять, что произошло. Я обязательно вернусь, чтобы проверить её, но позднее. Сейчас ей не угрожает опасность.       Истребитель непроизвольно сжал кулаки, игнорируя нарастающий вой ветра.       — Хорошо, я понял. Но, несмотря ни на что, я всё равно буду защищать Миюки.       Взгляд Вороны смягчился, и в её глазах впервые мелькнуло едва заметное тепло.       — Верю.       Она слегка наклонила голову, обратив внимание на воробья, который уселся на её запястье. Птица быстро и тревожно защебетала, устремив взгляд на «тётушку». Та, кивая, с горечью скривила губы, всё чаще хмурясь. Затем она устало вздохнула, и воробей, взмахнув крыльями, взмыл в небо.       Кёджуро невольно отступил на шаг, когда Ворона резко щёлкнула пальцами. В мгновение ока её стройный силуэт окутала серая дымка, из которой вылетела чёрная птица, взмахивая сильными крыльями. И, не оборачиваясь на Ренгоку, нелюдь взмыла в небо следом за воробьём, растворяясь в серости пейзажа.       Мечник завороженно проводил пернатую взглядом, всё ещё не веря во всё происходящее, даже не заметив, как его дом обогнула чья-то маленькая тень со взмывшей в воздухе копной розовых волос и старой книгой в руках.       Тень быстрым, неслышным шагом, незаметно для всех обитателей поместья, метнулась в комнату, где спала Миюки. Всего на краткий миг та позволила себе пролить пару слёз и провести ладонью по щеке спящей наико, после чего, опомнившись, одёрнула руку и осторожно положила книгу рядом с головой кошки. Секунда, вторая — и тень так же быстро выскользнула на улицу, исчезнув, словно её никогда не было, лишь напоследок прошептав: «Мне так жаль», и дёрнув девятью пушистыми хвостами.

⋇⋆✦⋆⋇

      Миюки резко распахнула глаза, недоумённо глядя на бескрайнее голубое небо, усыпанное медленно плывущими облаками. Наико рассеянно моргнула и потёрла глаза тыльной стороной ладони, привыкая к ослепительным лучам света. Опираясь на ладонь, она плавно поднялась, чувствуя под собой примятую, душистую зелёную траву.       Нахмурившись, кошка принюхалась, втягивая носом густой, нагретый тёплыми лучами солнца воздух. Оглядевшись по сторонам, хозяйка гор поняла, что находилась в поле, богато усыпанном цветами и травами. Вокруг — ни домов, ни деревьев, только волны цветов, колышущиеся до самого горизонта. Её взгляд метнулся на собственные руки, затем на ноги, а потом снова устремился к линии горизонта.       — Сон? — пробормотала она.       Но, судя по всему, это действительно были грёзы — учитывая, что совсем недавно она схлестнулась в ожесточённой битве, а сейчас на ней — ни царапинки.       Миюки не любила сны, потому что они всегда открывали перед ней врата к недобрым предзнаменованиям. Хотя, быть может, она и вовсе умерла — и это было последнее видение, которое могло выдать её воспалённое сознание. Ведь, кажется, в той схватке она всё же проиграла.       «Досадно», — подумала наико, однако на сердце у неё было пусто — ни боли, ни сожалений, ни отчаяния, ничего. Лишь необъятная, леденящая пустота.       Выпрямившись и поднявшись, она медленно пошла вперед, ступая по мягкому полю, ощущая, как босые ступни слегка зудели от прикосновения лепестков растений. Трава тихо шелестела, слегка касаясь её бедер и нежно обвивая колени, лаская хозяйку гор. Время в этом сказочном месте текло неравномерно: то растягивалось, то стремительно пролетало мимо. Миюки шла без цели, не зная куда, не зная сколько и зачем.       Так продолжалось до тех пор, пока её слух не уловил чей-то звонкий, заливистый смех. Хозяйка гор резко обернулась, её взгляд сузился, внимательно всматриваясь в источник звука. Позади неё, бежали два детских силуэта, стремительно нагоняя её. Один принадлежал маленькой девочке с алыми, заплетёнными в косу, кудрями, другой — мальчишеский, с золотистыми, развевающимися на ветру волосами.       Дети бежали, звонко, мелодично смеясь, совсем не обращая внимания на наико. Кошка уже открыла рот, чтобы что-то сказать — однако в тот же момент дети прошли прямо сквозь неё, пробежав мимо, оставив после себя лишь леденящий порыв ветра. Удивлённо обернувшись, кошка проводила их взглядом, почувствовав, как по коже пробежал холод. В считанные секунды силуэты детей исчезли, растворившись в ослепительном сиянии солнца.       Не успела она опомниться, как в следующий миг из пустоты начал проступать силуэт красноволосой женщины в пёстром кимоно с длинными, ниспадающими до земли рукавами, украшенном традиционным узором давно минувшей эпохи. Красавица медленно плыла по воздуху, смущённо и с любовью поглядывая на светловолосого мужчину рядом. Пройдя мимо, образы вспыхнули и растворились в дымке, как прежде исчезли дети.       Воздух затрещал, и калейдоскоп образов начал стремительно сменять друг друга, окружив Миюки со всех сторон. В изумлении задержав дыхание, наико наблюдала, как сменялись кадры, но с одними и теми же действующими лицами — всегда в центре повествования была красноволосая героиня и её светловолосый спутник. Вот они смеялись, сидя рядом и любуясь закатом. В другом кадре они были детьми, держась за руки, а в следующем — и вовсе были одеты в странную, незнакомую для Миюки одежду, произнося не менее странные слова, как «электронная почта» и «латте с солёной карамелью». Наико оставалось лишь наблюдать со стороны за параллельными мирами до тех пор, пока кадры не закончили сменяться, и остался один-единственный, от которого у кошки защемило сердце.       Перед ней стояла её точная копия, обнимающая Кадзуто.       Миюки протянула руку, но образ развеялся, закручиваясь вокруг кошки пылевым вихрем, который начал стремительно разрастаться. Раздался гром, затем ещё один, и по равнине пронёсся вой, неся с собой голос воспоминаний из глубин мироздания. Он прозвучал в голове Миюки, и наико содрогнулась, невольно обняв себя за плечи, трепеща от величия стремительно меняющегося мира грёз:       — В царстве душ существует красная нить, связывающая сердца, предназначенные друг другу. Она пронизывает время и пространство, оставаясь неразрывной.       Воздух разрывали грохот барабанов, рев голосов и яростный крик природы. Хозяйка бросилась вперёд, стремясь пробиться сквозь завесу пыли, но тщетно — вихрь продолжал расти и кружиться вокруг неё, поднимаясь к небесам.       — Если ваши нити сплелись, вам суждено быть вместе, — звучал голос в сознании наико. Но она, всё же, зажала уши руками, надеясь, что это остановит поток мыслей.       Барабанный ритм уступил место таинственной мелодии, и на стенах водоворота вспыхнули танцующие огненные силуэты зверей, людей и загадочных существ. Изумлённо раскрыв глаза, Миюки с замиранием сердца наблюдала, как пыльная темница оживала, расцвечиваясь рыжевато-золотистыми линиями, обретая очертания и формы.       — В каждом воплощении ваши души будут находить друг друга, как две половинки единого целого, обречённые на вечную любовь…       Последний раскат грома отгремел, и голос в её голове внезапно смолк, как и пылевой водоворот. Всё разом успокоилось и улеглось, но легче от этого не стало. Растерянная наико сжалась, осознав, что уже слышала эти слова раньше, но времени на размышления не было. Всё её внимание полностью захватил мужчина, стоявший в нескольких метрах и неотрывно смотревший на неё с неизменной лаской и родным теплом.       Её Кадзуто.       На этот раз она не спешила протягивать руку, опасаясь, что образ мог рассеяться, как и предыдущий.       — Здравствуй, моя драгоценность, — коротко сказал он.       У Миюки подступили к глазам слёзы. Они собрались на дрожащих ресницах, не падая какое-то время, и лишь спустя пару секунд скатились вниз по щекам, оставляя влажные дорожки. Сердце наико застучало так громко, что зазвенело в ушах. Она поджала губы, замерев на месте, чувствуя, как внутри неё вновь опасливо зашевелились горькие демоны сожалений.       Тем временем Кадзуто сделал шаг навстречу — потом ещё один, подступая медленно, будто боясь её спугнуть. Хозяйка гор лишь слегка дрогнула, неотрывно следя за каждым его движением.       Остановился он лишь тогда, когда между ними оставалось расстояние одного шага. Слов не требовалось — хватало того, что бушевало в их глазах.       Сейчас, смотря на Кадзуто, Миюки по-прежнему испытывала необъятную тоску, боль, ностальгическую привязанность, но вместе с тем — и горькое смирение, пришедшее на смену отчаянию. Как бы ей ни хотелось признавать, но Кадзуто больше нет и не будет рядом. Его краткий век закончился давным-давно, пора было отпустить его и двигаться дальше, но отчего-то — всякий раз она неизменно тянулась и цеплялась за призраков прошлого.       Кадзуто вытянул ладонь и мягко, почти невесомо, коснулся пальцами её румяной щеки. Миюки на краткий миг прикрыла глаза, почувствовав холод его руки.       — Ты снова здесь… Кадзуто…       В ответ на её слова он печально покачал головой. Открыв глаза, она продолжила:       — Всякий раз приходишь и изводишь меня тем, что тебя больше нет рядом.       — Поверь, моя родная, я всегда рядом и намного ближе, чем ты думаешь… — раздался его едва слышный шёпот.       Удивительно, как непредсказуема порой бывает жизнь — раньше Миюки и представить не могла, что в её сердце найдётся место для других душ. Тех, кого она встретила на своём пути случайно, словно по загадочному велению судьбы, и кому открыла себя настоящую.       Это вовсе не означало, что Миюки перестала ценить Кадзуто — она всегда будет бережно хранить в памяти мгновения, проведённые с ним. Однако со временем пришло осознание, что помимо него она трепетно держалась и за других. Когда-то давно Миюки не была готова впустить в свой мир кого-то ещё, кроме Кадзуто. Но вскоре скорлупа, оберегающая её израненное сердце, дала трещину, и через неё начали проникать новые лица, обнимая её ранимое нутро.       Прошлое постепенно прекращало тянуть хозяйку гор на дно — новые, дорогие сердцу огоньки преображали наико. И хоть давно ушедшее неизменно причиняло Миюки боль, раны на её сердце постепенно затягивались благодаря целительной силе… любви.       Благодаря дружеской любви Вороны.       Благодаря семейной любви обитателей поместья Ренгоку.       Благодаря любви к…       Кёджуро?       Кадзуто нежно погладил её по щеке, не отнимая ладони, словно нарочито растягивая эти мучительные, до одурения бесценные минуты близости.       — Судьба всегда забирает меня у тебя слишком рано…       Наико пристально всмотрелась в глаза Кадзуто, ощущая на языке горечь прошлого. Её чувства к нему были трепетными, согревающими и ностальгическими, но постепенно угасали с каждым вздохом, как огонь под нарастающим дождём. В то время как к Кёджуро это пламя разгоралось — жаркой, необузданной страстью, обволакивающей всё её существо. Думая об этом, Миюки ощущала себя неправильно. Имела ли она право вообще после Кадзуто вновь кого-то впускать в своё сердце?       Пока она размышляла, алый шарф мягко лёг на плечи Кадзуто. Слегка наклонившись к ней, он продолжил говорить тихо и вкрадчиво:       — Однако, вопреки всему, этот мир не может отнять у нас впереди идущую вечность, сквозь которую я всегда находил и буду находить тебя. Фортуна слишком жестока к нам за выбор, который мы не делали. Но расплачиваться за чужие ошибки приходится нам. Мне — кратким веком, а тебе — одиночеством. Прости, что оставил тебя, прости, что в прошлый раз не сделал тебя счастливее. Но в этот раз всё будет иначе. Ты же мне веришь?       — Я всегда тебе верю, — искренне ответила Миюки на одном дыхании, а потом, чуть задумавшись, с усмешкой добавила: — Даже если ты говоришь мне откровенную чушь, Кадзуто.       Как бы ей ни хотелось удержать воспоминания о Кадзуто в своём сердце навечно, время неумолимо стирало их, превращая в прах под ногами. Нужно было двигаться вперёд — и, хотя наико не желала этого, она должна была продолжать путь ради тех, кто сейчас был ей дорог. Пора было отпустить Кадзуто. Раз и навсегда.       Словно уловив направление её мыслей, Кадзуто криво улыбнулся уголком губ.       — Мне жаль, — прозвучал его печальный голос, и хозяйка гор внимательно посмотрела на него.       — Почему?       — Потому что я больше не смогу приходить к тебе. — Она хотела ответить, но он приложил палец к её губам. — Это отнимает слишком много сил у моей души. Сейчас я — маленькая частица, отделённая от большого механизма. Но так не может продолжаться вечно. От прежнего меня почти ничего не осталось, прошлое стирается, уступая место новому… Но не переживай. Независимо от того, в каком времени я нахожусь, моя душа неизменна. Я всегда буду рядом с тобой, по ту сторону…       Слушая его, наико шумно втянула носом воздух, её брови сошлись на переносице, создав глубокие морщинки. А потом, в порыве отчаяния, она попыталась отпрянуть на шаг, но Кадзуто не позволил ей этого — его руки мгновенно переместились на её лицо, удерживая и вынуждая заглянуть ему в глаза, в которых отражались тысячи вселенных.       — Я не понимаю, совсем ничего не понимаю, — сбивчиво прошептала она.       Какое-то время они стояли в тишине, глядя друг на друга. Ветер мягко трепал их волосы, усиливая напряжение, которое витало в воздухе. Взгляд Миюки был полон тревоги в ожидании последующих действий от Кадзуто, и, заметив её реакцию, он сделал настолько печальное выражение лица, что она едва не взвыла.       — Как жаль, что я не смог осчастливить тебя в прошлой своей жизни.       Секунда, ещё одна — и бешеный ритм сердца начал разрывать грудь хозяйки. Она вцепилась пальцами в его ладони, отчаянно заглядывая в глаза Кадзуто, в которых за краткий миг что-то вспыхнуло, заискрилось и зажглось. Она не понимала происходящее, но чувствовала — что-то надвигалось.       — Что бы ни произошло, я всегда буду рядом с тобой. В любой жизни, моя драгоценность. Моя Миюки. Моя луна… — сказал он, и глаза Миюки расширились от удивления, когда черты его лица начали стремительно меняться, искажаться, обретая новые знакомые очертания. — Наши души давно сплетены воедино, нам предначертано с самого начала быть вместе, и чтобы ни произошло — во всех воплощениях мы будем находить друг друга.       Миюки едва не задохнулась, смотря, как медленно перед ней вместо Кадзуто возник Кёджуро, становясь всё более отчётливым. Её уголки губ задрожали и сползли вниз, а к глазам вновь подступили слёзы.       — Душа… Хах. Как же жестоки ко мне мои грёзы, — с болью прохрипела она. — Терзаете меня тем, чего я никогда не смогу заполучить.       Она с нарастающей яростью вонзила острые когти в ладони появившегося Ренгоку, но тот лишь покачал головой, сам не отпуская её.       — Скоро всё встанет на свои места, и каждый получит ту реальность, которую заслуживает, — прошептал он. — Доверяй своему сердцу, дитя с фиолетовыми глазами, сошедшее со страниц давно забытой истории. И прощай, моя родная…       Терпение Миюки лопнуло, и она поддалась вперёд в попытке покарать жестокое сновидение за ту боль, которое оно посмело причинить ей. Но не успела — Кёджуро оказался быстрее, нежно обняв её и прижав к себе. Миюки удивлённо распахнула глаза, не веря в происходящее, но вместо того, чтобы оттолкнуть «Кёджуро», она почувствовала, как её медленно, но болезненно вытягивала из грёз жестокая реальность.       Хозяйка гор просыпалась, возвращаясь туда, где её ждало множество неразрешённых загадок.

⋇⋆✦⋆⋇

      «Ненавижу».       Пожалуй, именно это слово Сакура произносила чаще всего слух, смотря на других нелюдей, смотря на своих сестёр, смотря на матушку, смотря на саму себя в зеркале, словно на чужую тень. Вся жизнь Сакуры, старшей сестры наико, состояла из едкой, всепоглощающей ненависти, которая разъедала её изнутри ядом.       — Ненавижу, — вырвалось у старшей из сестёр наико.       Сакура часто заморгала, чувствуя себя неуютно в длинном вытянутом коридоре поместья матери наико. Одежда неприятно липла к телу от пота, гаденько тянулась при каждом движении, вызывая мерзкие мурашки. Несколько прядей волос упало на лицо, мешая видеть, и она нетерпеливо смахнула их рукой. Пальцы сжимались в кулаки до побеления костяшек, а каждый шаг казался слишком шумным в тишине затухающего поместья.       Когда-то, много лет назад, здесь кипела жизнь, слышался чужой смех, разговоры, всё играло яркими красками — сейчас же поместье превратилось в мрачное, невзрачное место, напоминающее медленно умирающий организм с вырванным сердцем.       Сакура до боли прикусила губу, стараясь не начать вновь крушить дом, в котором провела своё детство.       Сакура часто бывала здесь, несмотря на то, что уже давно выросла и имела под рукой свои собственные земли. Наверное, от того, что никак не могла отпустить и смириться с прошлым? Или от того, что прошлое не отпускало её?       Наико резко отодвинула массивные деревянные створки, врываясь в просторное помещение: стены, обтянутые шёлковыми панно с золотым шитьём, отражали свет бумажных фонариков, развешанных под потолком. На полу лежали идеально ровные татами, пахнущие свежескошенной соломой. В углу комнаты виднелась ниша токонома с каллиграфией на свитке и антикварной вазой, украшенной кобальтовыми драконами. На полках возвышались фарфоровые статуэтки, старинный чайный сервиз и древние реликвии, каждая из которых была ценностью, соразмерной тысячам людских душ.       Жаль, что всё это великолепие оставалось нетронутым, годами покрываясь пылью, так и не найдя применения у своей хозяйки…       Взгляд Сакуры скользнул к низкому лакированному столику, за которым безучастно сидела женщина. Длинные, когда-то нежно-розовые волосы у сидящей теперь поблекли. Кожа стала болезненно бледной, под глазами залегли сине-фиолетовые тени. Зелёные глаза, раньше яркие, как изумруды, теперь смотрели вдаль пустым, безжизненным взглядом.       Сакура едва сдержалась от того, чтобы не закричать от мысли, что время сделало с великой наико.       Её драгоценной матушкой.       Нет, это была не её мама — её мама была другой. Она ярче всех улыбалась, звонко смеялась, весело шутила и была той самой звездой, освещающей дорогу заблудшим путникам. Матушка была той, на кого Сакура всегда равнялась, кем она восхищалась всем сердцем, кого ценила больше всего на свете.       Сейчас же — это пустая оболочка, лишённая страха, боли и надежды.       И всё из-за неё. Той девчонки.       Сакура приблизилась и плавно опустилась рядом с матерью на татами. Её хвосты, обычно гордо вздымавшиеся и обвивавшие тело, теперь безжизненно распластались по полу. Мать не повернула головы — даже не удостоила взглядом свою дочь, её взор всё так же продолжал бесцельно смотреть вдаль, заглядывая в пустоту.       Но старшая дочь наико, стараясь не обращать внимания на недуг матери, поспешила завязать разговор:       — Матушка, ты снова ничего не ела, — сказала она, и её голос всё же предательски дрогнул.       Однако, как и ожидалось, матерь наико молчала.       — Как же так, ты же совсем останешься без сил, тебе надо выздоравливать, — не унималась старшая дочь.       И снова тишина. Губы Сакуры задрожали, и она отвернула голову, чтобы вновь не расплакаться. Сколько она уже выплакала слёз? Она не знала наверняка, но чувствовала, что их пролито уже достаточно, чтобы наполнить целое озеро. Матушка всегда учила её смиренно принимать свою судьбу — но настолько ужасный и убогий финал для своей матери Сакура принимать не хотела.       — Я навестила сестру, — вдруг произнесла старшая дочь, сминая пальцами край своего кимоно.       Матушка вновь не ответила. Конечно. А чего Сакура ожидала? Даже сейчас мать поступала по-своему — сама учила принимать судьбу, сама это правило и нарушила.       — Знаешь, я её ненавижу. Больше всего на свете. Я её избила до такой степени, что она даже не могла пошевелить руками и ногами, — голос Сакуры зазвучал громче, почти истеричнее.       Никому в этом мире не положено нарушать порядок ролей — каждому уготована та роль, которую он заслуживает. Человек должен быть человеком. Зверь — зверем. Нелюдь — нелюдью. Но когда этот порядок, казалось бы, обычных и вполне понятных вещей мироустройства нарушался — страдал не только тот, кто нарушил негласный закон, но и все к нему причастные.       В голове против воли всплыло вымученное лицо младшей сестры, и Сакура прижала к голове уши. Всего на короткий, безумно отчаянный миг её праведный гнев сменился иным, более непозволительным чувством, от которого глаза заволокло пеленой.       «Я ненавижу её. Всем сердцем», — мысленно повторила Сакура, словно пытаясь убедить саму себя в этом.       Но почему-то в груди необъяснимо кольнуло, когда в памяти вновь и вновь стали возникать образы с «красной букашкой» — так старшая сестра наико называла младшую из сестёр, выделявшуюся среди других пламенем своих волос.       Букашка всегда была шумной и до одурения приставучей — стоило ей увидеть Сакуру, как тотчас её лицо озаряла широкая улыбка, и она бросалась к ней, цеплялась за подол её одежды и ласково звала: «сестрица». Да где это видано, чтобы нелюдь так вела себя с себе подобным?       Букашка часто ревела и бурно на всё реагировала. Букашка постоянно таскала всякую дурь в дом и мастерила из неё другую дурь, вручая её всем обитателям поместья, называя подарками. Букашка была глупой и очень слабой. Букашка никогда не была похожа на остальных, но всё равно оставалась любима матушкой, и этим она изводила старшую дочь ещё сильнее.       Сакура терпеть не могла это существо — но всё же, несмотря на всё происходящее между ними…       Она не хотела причинять ей боли — хотя сама в этом, наверное, не призналась бы ни себе, ни ей, ни всем богам мироздания.       «Интересно, каким было бы её выражение лица, если бы я ей всё же рассказала, что произошло с матушкой? — задумалась Сакура. — Но так даже лучше, пускай она будет ненавидеть меня и всех остальных. Ей среди нас не место. Думаю, книга, которую я оставила, и так станет для неё ответом на все вопросы… И всё же… Когда получу контроль над её землями, обязательно избавлюсь от того Лиса, чёртов поганый нелюдь, от которого за версту несёт проблемами!»       В сознании Сакуры всё ярче закружились разнообразные воспоминания — от того, как она, зайдя в комнату к младшей сестре, незаметно накрыла её одеялом, положив у подушки плетёную куклу в качестве подарка на «день рождения», до момента, когда она, смотря той в глаза, сказала в сердцах, что ненавидит её. Все эти моменты вмиг пронеслись в голове Сакуры, заставив её выражения лица стремительно меняться.       И почему она вообще решила об этом задуматься? Эта букашка не заслуживала, чтобы её вспоминали!       Собравшись с духом, Сакура выпрямилась и невозмутимо посмотрела на мать.       — Может, ты что-нибудь скажешь?       Она и не надеялась, что та что-то ответит — тем не менее, вопреки всему, мать вдруг заговорила, едва шевеля губами.       — Я не могла бросить этого ребёнка…       Услышав голос матери, Сакура сначала растерялась, не зная, как поступить. Но, обдумав её слова, почувствовала, как её начало трясти, все улыбающиеся воспоминания о красной букашке треснули, уступив место нарастающей ярости.       Поговаривали, много лет назад матерь наико отрезала девять длинных прядей волос и развеяла их по ветру, создав из слёз и пепла себе подобных наико — дочерей владычицы гор. И это действительно была правда, если бы не одно «но», которое на века сокрыто от чужаков: из-за тяжкого недуга смерть забрала самую младшую дочь наико ещё во младенчестве.       Потеряв рассудок от горя, великая владычица на долгие годы отвернулась и от своих земель, и от своих слуг, и от своих дочерей, утонув в бескрайней печали, ведя себя так, как не повела бы ни одна нелюдь, — по-человечески.       Смерть для нелюдей не была чем-то из ряда вон — конец приходит к каждому, и, если он наступил, значит, так решила судьба, предначертанная миром багряной ночи. Как горная хозяйка, старшая наико могла с этим смириться. Но как мать — нет.       Возможно, именно поэтому она так отчаянно ухватилась за ребёнка, подброшенного ей багряной ночью, — существо, ненужное ни рождённой его матери, ни самому миру. Возможно, поэтому она забрала его, совершив то, что никогда не должна была…       — И вместо этого ты избрала смерть! — воскликнула Сакура, и её голос задрожал от бессилия. — Бросив всех нас! Своих родных детей! Пойми: настоящая сестра давно мертва. Её не заменит никто…       Мать медленно подняла тонкую, как ветвь, руку и дрожащими пальцами коснулась лица дочери. В глазах Сакуры мелькнули страх, боль, отчаяние.       — Я всегда… любила… вас… одинаково… — прохрипела она, словно из последних сил.       Возможно, именно поэтому она, прибегнув к чёрной магии, взяла на себя страшный грех, сделав человека нелюдью.       Сакура сглотнула ком в горле, ощутив, как сквозь неё прокатывалась ледяная волна воспоминаний. Хотя дочери наико и появились на свет почти одновременно, судьбой было предначертано, что старшей станет именно она — перворождённая. На её плечи легла ноша, непосильная для многих, и близость к матери, как ни у кого из сестёр. Сакура, старшая из дочерей наико, была внимательна к каждому слову матери, лелея в сердце мечту однажды унаследовать её трон. Она испытывала истинное благоговение перед старшей кошкой, не позволяя себе малейшего сомнения в мудрости её решений.       Кроме одного-единственного.       Когда в пик багряной ночи мать появилась на пороге поместья, прижимая к груди свёрток с плачущим младенцем.       Эта ночь стала переломной — злым роком, тайной, которую все наико поклялись унести с собой в могилу. Слуги, ставшие свидетелями греха, были мгновенно убиты. Никто не должен был узнать, что хозяйка гор приютила… человеческого ребёнка.       Конечно, в те времена слухи о смерти одной из наико ещё не покинули стен поместья. Заменить одного ребёнка на другого не составило бы труда. Но всё же… зачем? Сакура часто задавала себе вопрос: зачем матушка позволила человеку быть рядом с ней, на одном уровне с наико? Как она могла допустить, что существо, которое в глазах нелюдей казалось низменным и неразумным, могло сравниться с ними? Зачем ради жалкого смертного она, владычица гор, отдала всё, обратившись к запретным тайнам древних ритуалов, чей страшный долг невозможно было выплатить?       Когда матерь наико отдала человеку половину своих сил и всей своей жизни, обратив в нелюдь, начался неотвратимый, мучительный кошмар, в который Сакура угодила на долгие годы.       Этот ребёнок не должен был жить долго — такова его судьба. В те времена детей с фиолетовыми глазами считали выродками тьмы и избавлялись от них. И это дитя не стало исключением: родные отвергли его, бросив в багряную ночь на растерзание нечисти. Ему суждено было умереть, не узнав ни радости, ни горя, ни всех красок жизни — умереть от нелюбви матери, ненужным миру.       Но вопреки самой судьбе это дитя выжило, хватаясь за каждый шанс, за каждую нить, связывающую его с жизнью. За матушку, за сестёр, за Сакуру, за само своё существование.       Конечно, кроме матушки, никто не признал её достойной. Иногда Сакура завидовала сёстрам, которые равнодушно относились к «красной букашке», считая её пустым местом. Сакура же не могла закрыть глаза на это: как какой-то человечишка смог стать им подобным? Как он посмел отнимать любовь и внимание матушки? И как посмел убивать её?       Всё стало только хуже, когда дочери наико разлетелись по своим владениям. Тогда подле матери наико осталась она и «букашка». Матушка долго не отпускала младшую, из последних сил цепляясь за неё, как за последнюю надежду, словно предчувствуя, что после этого начнётся настоящий ад. И когда младшая сестра всё же покинула родное поместье, Сакура с болью в сердце наблюдала, как из года в год матушка чахла у неё на глазах, превратившись из сильной, волевой хозяйки гор, которой она восхищалась, в жалкое подобие нелюди.       Любила ли матушка вообще «букашку»? Сакура не знала — и не хотела верить ни одному её сказанному слову. Иногда ей казалось, что матерь наико просто обезумела от горя после потери настоящей дочери, видя в «букашке» лишь замену.       Много лет Сакура держалась в стороне, перерезая все нити, связывающие её с младшей сестрой, препятствуя кому-либо выходить с ней на связь — как со стороны сестёр, которым в основном было всё равно, так и со стороны матери, настолько ослабевшей, что та уже ничему не сопротивлялась.       Даже когда эта дурная отдала почти все свои хвосты и находилась на грани, она не вмешалась — хотя очень хотела прийти и посмотреть, как ничтожно пала псевдо-нелюдь. Конечно, когда матушка наико окончательно ослабела, Сакура могла бы легко избавиться от неё. Она могла бы уничтожить и «букашку», когда та потеряла почти все хвосты. Но, несмотря на то, что должна была и могла, как истинная нелюдь, движимая страстью к завоеваниям и лишённая привязанностей, она ничего не сделала. Вместо этого Сакура отчаянно оберегала матушку и не позволяла сёстрам нападать ни на неё, ни даже на младшую.       «Ненавижу тебя», — тихо повторяла Сакура, вспоминая лицо «улыбающейся букашки», а ещё то…       То, как она хранила у своей подушки старую плетёную куклу — ту самую, что когда-то подарила младшей. То, как невольно задерживала взгляд на огненном красном клёне, вспоминая что-то или кого-то… То, как она по ночам, незаметно, когда они были детьми, пробиралась к «букашке», когда та болела, и тихо штопала её рваную одежду.       Она ненавидела «красную букашку» каждой клеточкой сердца — по крайней мере, в этом пыталась убедить сама себя Сакура. Потому что позволить себе полюбить жалкого человека, который убивал её собственную мать, было непозволительно.       А матушка всё умирала, платя своей жизнью за совершённые грехи. Вместе с ней увядала вокруг природа, гибла жизнь, находящаяся под владениями горной владычицы. И когда матушка покинет мир, умрёт и отданная ей половина сил. С уходом матери исчезнет сама порочная, неправильная девятая сестра. Тогда вся природа обретёт равновесие — мир восстановится, и на смену старой владычице гор придёт новая, как предначертано природой. Ведь у каждого в этом мире своя роль.       Пока оставалось лишь наблюдать, не вмешиваясь в ход событий. Сакура с горечью понимала, что попытки изменить что-то могут только навлечь ещё большую беду на этот мир. Матери предстояло покаяться и искупить свои грехи, исчезнув, в то время как младшей сестре наико…       — В следующий раз я убью её. Убью! Слышишь?! — раздался крик Сакуры. — Ненавижу! Ненавижу! — взывала она, выскочив из комнаты.       Она ненавидела.       Она ненавидела, но не смогла убить ничтожного человечка. Она ненавидела, но не могла избавиться от матушки, чтобы в удобный момент занять желанное место.       Она ненавидела, но не позволяла сёстрам вмешиваться в жизнь матери и «букашки».       Она ненавидела себя за то, что не могла быть, как другая нечисть, — бесчувственной и равнодушной.