Часть 20 «Затмение»

      Когда Миюки пришла в себя, первое, что она ощутила, была непонятная тяжесть на теле. Прошла секунда, затем другая, третья, и только потом её охватило внезапное, жгучее, словно раскалённый металл, чувство стыда, которое обожгло стремительно краснеющее лицо и устремилось вниз — к грудной клетке.       Вслед за этим, подчиняясь своей гнусной природе, вся прошедшая ночь ожила в её смятённом сознании, закружилась в безумном вихре, превращаясь в отвратительный, чёрный клубок из обрывков воспоминаний. Миюки резко открыла глаза, заморгала часто-часто, и в её подёрнутом мраком зрении, в самых уголках, запрыгали белые, фосфорические искры. И уже потом, с мучительным запозданием, к ней пришло понимание: она была прижата к неимоверно пышущей жаром, мерно вздымающейся груди мечника.       Наико с трудом сглотнула застрявший в горле липкий ком. Хозяйка гор болезненно скривила губы и, приподнявшись на локтях, осторожно сбросила с торса чужую руку — именно она всё это время и вызывала ощущение тяжести. Голова была ватной, воспоминания путались, но сквозь этот хаос упрямо пробивались самые яркие моменты минувшей ночи: жаркие прикосновения рук мечника, его сдавленные стоны у самого уха, сладковатый привкус поцелуев…       Хозяйка гор медленно провела языком по нижней губе. Всё происшедшее было для неё ново, дико, странно, но вместе с тем — неизъяснимо приятно. Спину больше не пожирал огонь, а всё тело наполнял прилив сил — она вдоволь насытилась энергией охотника и теперь чувствовала себя немного лучше.       На мгновение Миюки вздрогнула и резко провела рукой по макушке головы. Не обнаружив кошачьих ушей, она с облегчением выдохнула — маскировка всё ещё держалась. Было бы настоящей катастрофой, если бы охотник увидел её в истинном облике — пришлось бы тогда пускаться в унизительные, гнусные увёртки, выкручиваться, лгать…       Она попыталась отодвинуться, чтобы подняться, но сильные руки резко вернули её на место. Мир перевернулся, и наико снова оказалась внизу. Над ней, опершись на локти, навис Кёджуро. Его обнажённые бёдра вжались в её, и она, застыв в окаменении, со жгучей ясностью ощутила его твёрдое, налитое жаром возбуждение.       — Куда собралась? — с сонной хрипотой спросил он.       Всё, что было в голове у Миюки, разом вылетело из неё от этого простого вопроса. Она лишь безмолвно, с глупым и потерянным видом, раскрыла рот, уставившись на охотника немигающим взором. Лишь спустя мгновение, охваченная стыдливым порывом, хозяйка гор инстинктивно попыталась прикрыть наготу своей груди. Однако Кёджуро оказался быстрее — его пальцы тотчас перехватили её запястья, прижав их к футону по обе стороны от головы. Лёгкий румянец выступил на его щеках, а в опущенном взгляде мелькнули, казалось, те же отрывки воспоминаний о минувшей близости.       Проклятье, как же он был хорош этой ночью. Конечно, Миюки не с кем было сравнить Ренгоку, но, наслушавшись чужих рассказов, она понимала: далеко не всегда такая близость приносила обеим сторонам истинное наслаждение. Да, нелюдь насыщалась и утоляла физические потребности, но зачастую это превращалось в нечто механическое, быстрое, почти животное и лишённое всяких нежных чувств.       Пожалуй, последнее слово было ключевым в их отношениях. И от этой мысли становилось неловко. Ведь раньше, когда Миюки ничего не понимала — или делала вид, что не понимала, — всё было куда проще.       И, чёрт возьми, она всё же поддалась влиянию Амариска!       — Я… у меня… — начала торопливо лепетать наико, для приличия пытаясь вывернуться, но всем существом уже сознавая: тело её предаст и безропотно сдастся под его напором, стоит Ренгоку проявить инициативу.       А он прекрасно это чувствовал, оставаясь в выигрышном положении.       И в какой же момент они переступили ту самую грань, выйдя за рамки отношений человека и нелюди, заключивших договор?       Кёджуро неотрывно наблюдал за ней, точно хищник за своей добычей, а затем медленно улыбнулся и приник губами к её ключице. Горячий, влажный поцелуй обжёг кожу, заставив наико выгнуться. Потерянная Миюки даже перестала дышать, не зная, как поступить: отступить в позорное притворство, делая вид, будто ничего не было, — что, бесспорно, было бы удобнее, — или же принять всё как есть, смириться с тем, что её неудержимо влекло к Кёджуро, и с тем, что это оказалось взаимно.       — Никуда не отпущу. Моя, — выдохнул мечник прямо в кожу.       Охотник бережно освободил запястья Миюки и, воспользовавшись её замешательством, скользнул ладонью по ноге наико. Движения его были полны осторожной нежности, но в то же время — страстной уверенности, ибо отныне Кёджуро знал: его ждёт взаимность. Все те сокровенные, отчаянные желания, что он прежде таил в глубине души, ныне становились явью. То, о чём он не смел и мечтать, теперь принадлежало ему. Точнее… та.       — Но скоро все проснутся и… — растерянно пробормотала хозяйка гор.       — И что с того? — спросил он низким голосом, прекрасно понимая, в какую игру намеревалась сыграть Миюки. — Побудь со мной ещё немного.       Его губы жадно продолжили свой путь, смещаясь ниже. Миюки чуть не вскрикнула, но вовремя подавила сладкий стон, рвавшийся из горла.       — Всё, что произошло между нами… — попыталась сказать она, цепляясь за последние остатки рассудка, но резко закусила губу, когда его шершавый язык коснулся и без того напряжённого, болезненно чувствительного соска.       — Ты же не посмеешь сказать, что это была ошибка? — уточнил мечник, поднимаясь выше и неожиданно касаясь её губ своими.       Изнемогая от наслаждения, наико не смогла отказать ему в ответном поцелуе. Её губы размягчились, а язык робко встретился с его. Рука охотника переместилась вниз, лаская внутреннюю поверхность её бёдер, от чего у Миюки побежали мурашки. Он бережно раздвинул её ноги. С трудом оторвавшись от поцелуя, хозяйка гор попыталась перевести дух.       Теперь Миюки предстояло принять ответственность за свои чувства и перестать убегать от самой себя.       — Не посмею… — выдавила она.       Её ответ вызвал у него довольную улыбку.       — Прекрасно. Тогда… — страстно прошептал мечник, отстраняясь всего на сантиметр, — у нас ещё есть время до завтрака.       «Когда он успел стать таким настойчивым?» — сгорая от стыда, подумала Миюки, едва подавляя истеричный смешок и чувствуя, что не в силах противостоять такому сладкому искушению.

⋇⋆✦⋆⋇

      — Миюки, как себя чувствуешь?       Едва переступив порог, наико вздрогнула, встретившись взглядом с госпожой Ренгоку.       — А… Всё хорошо, — смущённо ответила она, поправив непослушную прядь волос.       — Миюки! — послышался звонкий детский возглас, и через мгновение к наико подбежал Сенджуро, сияя от счастья. Он обнял её за талию, прижавшись щекой. Миюки невольно улыбнулась его непосредственности и ласково погладила младшего Ренгоку по голове, вспомнив, каким же крошечным он был ещё пару лет назад.       Неужели это тот самый малыш, что когда-то целиком умещался у неё на руках?!       Взгляд наико невольно метнулся к Кёджуро. Их взоры пересеклись лишь на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы предательский жар ударил в щёки, и Миюки тут же резко отвернулась. Истребитель лишь усмехнулся в ответ, и его непробиваемая, спокойная улыбка сделала и без того смущающий момент ещё более невыносимым. Как он мог выглядеть таким безмятежным после того, что произошло между ними несколько часов назад? Неужели лишь одна Миюки испытывала оглушительную неловкость?       Да что же он за человек такой, из гранита, что ли, вытесан? Хотя, если вспомнить прошлую ночь, он и сам казался растерянным и поддался её напору. Но сейчас… Сейчас они будто поменялись местами! Натворив с ней утром этих… непотребств, он спокойно оделся, помог одеться и ей, очаровательно улыбаясь, а потом так же очаровательно и мило проводил к остальным членам семьи, собиравшимся к завтраку, никак не прокомментировав происходящее. Вернее, ограничился одной-единственной фразой: «Теперь ты навсегда моя» — смутив её до «глубины души», и на том всё.       Кёджуро был странным — хотя, пожалуй, не ей бы об этом судить. Так или иначе, хозяйка до сих пор не могла понять, что творилось у него в душе. Вот, например, почему он с самого утра то и дело поглядывал то на её голову, то в глаза, словно чего-то от неё ожидая? Но потом, видимо не дождавшись, перестал уделять ей столь пристальное внимание. Неужели он всё-таки заметил её в облике наико? Миюки тщетно пыталась что-то об этом вспомнить, но ответа не находила. Да и если бы заметил — разве не сказал бы об этом?       Ох уж этот Кёджуро!       Все присутствующие тотчас уловили странную, напряжённую и в то же время сладкую атмосферу, повисшую между Миюки и Кёджуро, и на лицах домочадцев появились хитрые улыбки.       — Ну что, дочь, давай завтракать, — произнёс Шинджуро, глядя на Миюки с неподдельной нежностью.       Она, придя в себя, лишь беззлобно фыркнула, делая вид, что раздражена.       — Но я не ваша дочь, — произнесла хозяйка свою коронную фразу.       — Да кого это волнует! — рассмеялся глава дома, чувствуя на себе убийственный взгляд госпожи Ренгоку, всё ещё хранившей на него лёгкую обиду.       В смехе главы дома звучало столько искренней, простой любви, что у Миюки неожиданно защипало в глазах, а в груди разлилось тёплое, щемящее чувство. Как бы хотелось, чтобы эти утренние трапезы длились вечно — чтобы всегда собираться вот так вместе, делиться смехом, улыбками и особым сердечным теплом.       Один за другим члены дома начали занимать места за большим столом, уставленным яствами. В воздухе разлился аромат риса, мисо-супа и поджаренной рыбы. Свежезаваренный зелёный чай переливался в чашках. Все переговаривались, смеялись, передавали друг другу блюда. Наблюдая за такой живой картиной, Миюки на мгновение забывала о своей истинной сущности, чувствуя себя настоящей частью этого дома. Словно у неё и вправду… появилась семья.       — Ешь, ешь, тебе надо расти большой и здоровой, — с отеческой заботой повторял Шинджуро, подкладывая хозяйке гор в пиалу ещё одну порцию риса.       «Да куда мне расти-то… Эх, вы… Знали бы, что я в несколько раз старше всех вас вместе взятых», — с сокровенной улыбкой подумала наико.       — Помнится, раньше Миюки очень смешно пила молоко, — неожиданно вставил Кёджуро, и в уголках его глаз заплясали весёлые морщинки. — Однажды даже носом туда окунулась.       — Что там молоко — сущие пустяки! — оживился глава дома. — Рыбу однажды прямо зубами из моих рук выхватила!       Миюки, слушая их, вся вспыхнула и перестала есть, едва не подавившись.       — П-прекратите! Я так больше не делаю!       Шинджуро довольно ухмыльнулся.       «Ну вот, началось… Всё это были проклятые кошачьи инстинкты!» — в отчаянии подумала хозяйка гор, мысленно проклиная свою природу наико. И так всегда — стоило им собраться вместе, как старший Ренгоку затевал свою излюбленную игру «подразни Миюки», к которой с готовностью присоединялись остальные домочадцы. Совсем обнаглели, бедную наико замучили — уму непостижимо!       — Рыбку будешь? — продолжил язвить Шинджуро, протянув Миюки палочками сочный кусок.       — А вот и буду! — фыркнула хозяйка гор, ловко перехватывая угощение, и принялась есть с преувеличенно капризным видом, заставив всех громко рассмеяться.       После завтрак пролетел в уютной и непринуждённой атмосфере, из-за чего возникло чувство, будто все недавние странности канули в Лету, а жизнь плавно вернулась в своё привычное, мирное русло.       Неожиданно взгляд Миюки привлёк самодельный лук, скромно покоившийся в углу комнаты.       — Это что, лук? — спросила она, отложив палочки в сторону.       Госпожа Ренгоку, до сих пор молча наблюдавшая за всеми, проследив за её взглядом, мягко улыбнулась и кивнула.       — А, да, нашла, пока со старыми вещами разбиралась, — сказала она.       — А чей он? — поинтересовалась наико.       — Мой, — заговорщицки протянула госпожа.       Миюки снова чуть не подавилась, смотря на хрупкую женщину перед собой.       — Вы умеете стрелять?! — воскликнула она.       — По мне не скажешь, но я не из робкого десятка, — с достоинством ответила Рука.       — В юности она многих мужчин держала в страхе, ай! — начал было Шинджуро, но тут же смолк, когда жена ловко ущипнула его за бок.       Все ухмыльнулись, наблюдая за забавной перепалкой супругов, однако воцарившуюся идиллию нарушил внезапно встрепенувшийся Сенджуро:       — Мама, отец и брат такие сильные! Я, вот, тоже хочу быть сильнее, может, мне стать, например…       Все закатили глаза и разом выдохнули.       — Ни за что! — прозвучало хором.       — Но я даже не успел договорить… — жалобно протянул младший Ренгоку, но тут же осёкся, прочтя в материнском взгляде безмолвный ответ: «Ещё чего, не хватало мне и о тебе вечно беспокоиться!»       И снова над столом разлился тёплый, согревающий смех, заставивший Миюки невольно расплыться в широкой улыбке. Внимательно оглядев шумных Ренгоку, хозяйка гор опустила взгляд к своей тарелке.       Всё это было, конечно, прекрасно, но ей предстояло ещё встретиться с Вороной.

⋇⋆✦⋆⋇

      Мастерица маскировки дала о себе знать спустя несколько дней — сама Миюки не рвалась встретиться сломя голову. Хотя бы потому, что она ещё не оправилась после недавних событий. Да и соваться в таком состоянии на земли, где хозяйничала нечисть, было бы верхом глупости.       Объявилась Ворона на закате, приняв — как бы странно это ни звучало — облик вороны. Поначалу хозяйка гор не сразу ощутила присутствие нелюди, поэтому, когда та позвала её, наико вздрогнула и едва не вскрикнула, что вызвало у птицы сдавленный смешок. Опасаясь, что их могут увидеть, Миюки позволила мастерице взгромоздиться себе на плечо и вышла с ней за пределы поместья Ренгоку, остановившись неподалёку от центральных ворот. Они долго молчали, наблюдая за жизнью природы вокруг — если это вообще можно было назвать жизнью, учитывая, как всё медленно увядало, теряло яркость, замирало и истончалось.       Наконец, выбрав момент, мастерица вспорхнула с плеча Миюки и опустилась на землю. Не отрывая пронзительного взгляда от наико, она осмотрелась по сторонам и, убедившись в отсутствии посторонних, приняла облик незнакомой девушки с длинными тёмно-каштановыми волосами и классическими чертами японской красавицы. О прошлом вороньем облике напоминали лишь угольно-чёрные, бездонные глаза нелюди.       Она грациозно покружилась на месте и с хитрой улыбкой протянула:       — Ну как? В последнее время я всё чаще принимаю этот облик среди людишек. Старый уже не подходит, а щеголять в образе юной девицы — одно удовольствие. Я даже имя себе придумала — Мэй!       Уголки губ Миюки дрогнули в лёгкой усмешке. Ворона имела интересную привычку «коллекционировать» чужие облики, хотя и не злоупотребляла сильно этой способностью. Обычно она просто запоминала приглянувшиеся лица, чтобы в нужный момент примерить их. Не зря же её звали мастерицей маскировки — к слову, интересно, где она умудрилась подсмотреть этот милый образ?       — Вижу, ты неплохо поживаешь, — сказала Ворона.       — А ты, я смотрю, тоже не отстаёшь, — парировала Миюки.       После этих слов мастерица маскировки скривила лицо в забавной, почти человечной гримасе, стараясь смягчить тяжесть разговора. Миюки лишь покачала головой, наблюдая, как её спутница, теперь известная как Мэй, встала рядом и принялась задумчиво перебирать длинную прядь своих тёмных волос.       — Спасибо, что снова помогаешь мне, — тихо выдохнула хозяйка, намекая, кто подлатал её у Ренгоку, и зная, что с многими вопросами вновь пришлось разбираться мастерице маскировки.       Ворона оторвалась от увлекательного занятия с волосами и устремила на кошку внимательный взгляд, коротко кивнув. Вообще она часто вела себя именно так — помогала, не требуя объяснений. И сейчас не задавала вопросов: кто, куда, зачем. Возможно, уже всё выяснила через свою птичью сеть, а может, просто сочла излишним копаться в чужой правде.       Хорошо, что с такой нелюдью, как Ворона, Миюки сохраняла мир. С мастерицей маскировки опасно было ссориться — она была непредсказуема и коварна. Ворона редко озвучивала свои мысли, предпочитая собирать информацию через приспешников — более слабых птиц, послушно выполнявших её приказы из страха быть съеденными или слепого восхищения. Кроме того, она искусно владела врачеванием, магией иллюзий и не была лишена боевой мощи, хотя в открытом противостоянии уступала другим нелюдям.       Удивительно, что существо её уровня до сих пор не стало хозяйкой собственных земель, подобно Лису. Впрочем, в этом и заключалась её суть — будучи отшельницей по натуре, Ворона избирала одиночество и строгий нейтралитет, оставаясь при этом всеведущей наблюдательницей. Для мира нелюдей подобная позиция была большой редкостью. Многие жаждали власти и признания: слабые искали покровительства сильных, чтобы урвать свою долю, а сильные собирали приспешников, чтобы бросить вызов другим лидерам.       А Ворона… что ж, ей лишь червей подавай.       — Без проблем, — ответила мастерица маскировки, с лёгкой небрежностью пожав плечами. — С тебя черви.       При этих словах на её лице застыло самое загадочное выражение, какое только можно было скорчить. И Миюки была готова поклясться, что Ворону куда больше занимал сам процесс — то, как хозяйка будет копаться в земле и изнывать от отвращения, — нежели обещанная награда.       — Ну, кто бы сомневался, — саркастично протянула Миюки.       — А! — внезапно вспомнив, воскликнула мастерица. — Те человечишки-Кавасаки совсем недавно ушли.       Миюки удивлённо изогнула бровь.       — Ты от них избавилась?       — Нет. Скорее тот, кто напакостил, не получил желаемого, вот и оставил попытки.       Миюки раздражённо взъерошила непослушные пряди волос. Честно говоря, подобные пакости случались в её жизни с завидной регулярностью — вечные завистники и недоброжелатели то и дело строили козни. Обычно всё развивалось по одной схеме: сначала происходила какая-то мерзость, а потом бесследно исчезала, словно ничего и не было. Но на сей раз масштаб был иным, и от этой мысли её буквально передёргивало от ярости.       — Как думаешь, кто это был? — спросила хозяйка гор.       — Зная, сколько у тебя недоброжелателей, — Ворона обвела взглядом голые ветви деревьев, — это мог быть даже нелюдь не с твоих земель, который просто увидел тебя с людьми, изучил информацию и кинул нож в спину. А может, и с твоих земель. В любом случае, котёнок, желающих потрепать тебе шёрстку достаточно, — она многозначительно замолчала, дав понять, что проще перечислить тех, кому Миюки нравилась, а не наоборот. — Особенно с учётом недавних событий.       Хозяйка гор фыркнула.       — Ты такая невозмутимая, что порой я тебе даже завидую.       Признать это было неприятно, но Ворона оказалась права. Вспыльчивый характер Миюки и её прошлые поступки действительно породили ей немало недоброжелателей. Помнится, когда она впервые пришла на свои земли, то перебила всякого, кто осмеливался ей перечить.       — Нет, правда, — голос хозяйки гор прозвучал тихо, но искренне. — Спасибо, что разобралась. Я знаю, ты всегда это делала… и делаешь. Хотя до сих пор не понимаю, почему…       Ворона лишь пожала плечами.       — Я делаю только то, что сочту нужным. Вот и всё. А что касается текущих проблем… Всё улеглось так быстро, словно ничего и не было. Не забивай себе голову. Местные людишки даже ничего не поняли — во всяком случае, всё прошло гладко. А твои человечишки… — она странно прокашлялась, — с ними тоже всё в порядке. Продолжай жить, как жила все эти годы.       Миюки ничего не ответила на слова мастерицы маскировки, лишь подняла взгляд к серому, унылому небу. Трудно было представить, как бы она обходилась без Вороны — не сосчитать, сколько раз та выручала её в трудную минуту. Иронично, что при всей силе мастерицы нечисть больше страшилась не её, а «семьи» Миюки. Хотя в этом тоже был смысл: многие нелюди, действуя скрытно, всё же опасались гнева величавых хозяек гор, чьё имя само по себе звучало как злой рок. Ворона же для них оставалась лишь неизвестной, хотя и сильной, нелюдью.       Правда, страх делал нечисть послушной далеко не всегда. Помнится, опять же, когда-то давно, когда Миюки впервые ступила на свои земли, мало кто из местной нечисти понимал, с кем имеет дело. В те времена её мать — одна из древнейших и сильнейших нелюдей — правила своими владениями через верных слуг и лишь изредка навещала дальние территории, среди которых были и земли Миюки. Оставшись без пристального присмотра, местная нечисть быстро расслабилась. Нелюди не спешили считаться с юной наследницей, не признавали её власть и силу. Всё изменилось лишь тогда, когда Миюки впервые явила свою настоящую природу. С того дня пыл многих поутих — и уважение, смешанное со страхом, заняло своё законное место. Это ещё раз подтверждало, насколько весомо было имя и статус хозяйки в мире багряной ночи. Все наико, без исключения, обретая власть, занимали свой пьедестал — и даже те, кто поначалу дерзил им, в конце концов склоняли головы. У нелюдей не существовало строгой иерархии: сила решала всё, поэтому семья кошек неизменно оставалась на вершине среди правящих. Их не избирали — их признавали, ибо инакомыслие грозило смертью. Особенно выделялась матерь наико — одна из редких чудовищ ушедших эпох, которая выстраивала мир на костях и собственной воле. Она застала времена, когда природа, пребывая в своём первозданном зачатке, извергала неконтролируемые вспышки магии, порождая бесконечные войны и всепоглощающий хаос. Но стоило матери наико ступить на эти земли и вцепиться когтями в нити судеб, как мир треснул по швам и сложился заново — уже подчинённый и упорядоченный её волей. Так, на протяжении эпох, матерь наико обрела власть, признание, богатство и обширные земли, которые позднее перешли к её дочерям — и каждая кошка стала оком и когтем своей создательницы. Однако в процессы, подвластные наико, они вмешивались лишь тогда, когда происходящее шло вразрез с естественным порядком вещей. Во всех остальных случаях они оставались безучастными наблюдателями.       Кошки служили исключительно проводниками естественного течения жизни, пребывая в гармонии с природой, хотя многие ошибочно полагали, что сама природа покорно служила им. Конечно, кошки могли различать нити судеб и направлять их, но не более того. Ведь даже они, величественные наико, оставались всего лишь детьми и малой частицей самой природы. К сожалению, сама природа не наделила Миюки даром видеть и управлять переплетением чужих судеб, как её сестёр — в этом она оставалась слепым котёнком. Но даже без этого дара ей довелось в полной мере осознать, насколько тяжким бременем являлась сущность наико. С самого рождения её повсюду подстерегали опасность, недоверие и неприязнь, а собственные способности таили столько уязвимостей, что любой мог обратить их против неё. Например, то, что давало наико силу, могло стать и её погибелью. Ни одно существо не заключало сделки так часто и охотно, как кошки. Они связывали свои судьбы с людьми, предлагая помощь, удачу, могущество или исцеление. Если душа человека была чистой, сильной или по-своему ценной, она могла пополнить энергию хвоста наико. Чем больше таких душ, тем больше силы обретала кошка, и предела этому не существовало, кроме её способности вместить эту энергию и количества хвостов — природа наделила наико девятью сосудами. Но забрать душу кошка могла не сразу — и в этом заключался первый изъян, который мог навредить наико, исчерпавшей слишком много сил. Каждая человеческая душа, как и всё в этом мире, имела своё предназначение, вплетаясь в общий план мироздания. Поэтому, пока человек следовал своим путём, наико терпеливо ждала. И лишь когда природа возвещала колокольчиками, слышимыми только кошкам, о завершении земной миссии души, хозяйка получала право забрать обещанное.       Однако ожидание меркло перед другими, куда более опасными подводными камнями. Если кошка оказывалась не в состоянии выполнить условие сделки по независящим от неё причинам, договор расторгался. Но наико не могла намеренно отказаться от исполнения обещанного — природа не позволяла этого. Она подавляла непокорную волю, сгибая спину своей дочери. Ведь даже будучи порождением матери, кошка оставалась ребёнком этого мира, а мир вправе был требовать от своего создания следования установленным правилам. Однако, пожалуй, самым тяжким бременем для наико была не необходимость ждать и не принудительное исполнение сделок, а риск остаться без хвоста, не получив ничего взамен — эту боль Миюки знала лучше других. Порой потеря хвоста становилась ценой милосердия: если кошка отказывалась забрать душу, обещанную ей силой, или продлевала чью-то жизнь вопреки воле природы. Тогда энергия покидала хвост, исчезая для восстановления баланса, но даже эта жертва не всегда приносила успокоение. Утраченную силу можно было постепенно восполнить, впитывая энергию природы, но вернуть сам сосуд — хвост — было возможно лишь, получив душу человека. Не нелюдя. Не духа. Только человека, чья судьба завершила свой полный земной круг.       В общем, одни кошачьи волнения.       Задержав взгляд на двух воробьях, устроившихся на ветке — а ведь не исключено, что и они были помощниками искусной мастерицы маскировки, — Миюки вдруг вспомнила тёплые, улыбающиеся лица членов дома Ренгоку. Затем посмотрела на мастерицу и неожиданно для самой себя нарушила короткое молчание:       — Скажи, ты никогда не скучала по своей семье?       Ворона медленно повернула к ней голову. Её тёмные, как беззвёздная полночь, глаза сузились, и лёгкое, почти неуловимое движение брови выдало мгновенное смятение.       — Почему ты спрашиваешь?       — Просто задумалась и стало интересно… — Миюки отвела взгляд, уставившись на бесцельно треплющийся рукав кимоно. — Ты никогда не рассказывала о своих родных. Я лишь знаю, что ты рано от них отдалилась.       — Для нелюдей это нормально. — Ворона отмахнулась жестом, полным показного равнодушия. — Не знаю, кажется, нет. Мы не были близки. Да и все вороны, даже после того, как обзаводятся потомством, часто живут в одиночестве.       Взгляд Миюки скользнул по фигуре собеседницы, задерживаясь на мелькающих в складках одежды крохотных оберегах — осколках ночного обсидиана и веточках зачарованных лесных трав, вплетённых в узор ткани одеяния.       Наконец, она осторожно спросила:       — А у тебя не было мыслей искать себе… партнёра? Или он… Ох. Если не хочешь говорить, можем сменить тему, то…       Ворона издала короткий, отрывистый смешок и резким жестом провела ладонью по лицу, обрывая Миюки на полуслове. На её запястье тихо зашуршал тяжёлый браслет — причудливое сплетение костяных фигурок, вырезанных в форме зверей.       — Всё в порядке. Не в моей природе — искать себе суженого. Побаловаться раз-другой, конечно, не побрезгую, — губы её тронула мимолётная игривая улыбка, — но не могу сказать, что ищу кого-то навсегда. По крайней мере, я ещё не встретила того, с кем захотела бы остаться до конца. Знаешь ли, у меня довольно высокие стандарты!       Миюки неловко переминалась с ноги на ногу. Заводить с Вороной разговор на эту тему было непривычно, и она сама до конца не понимала, что толкнуло её к этим вопросам.       — Это на тебя похоже. Всегда одна.       — Ну, ты тоже. Точнее, раньше такой была. — Ворона наклонилась ближе и, ловко вытянув руку, щёлкнула Миюки по носу. — Но тебе это не к лицу.       Хозяйка гор причудливо сморщила нос, изобразив, будто эта «сокрушительная» атака всерьёз её ранила.       — Правда?       Мастерица тепло улыбнулась.       — Ты не создана для одиночества, котёнок, — неожиданно мягко, почти по-матерински произнесла мастерица.       Миюки тут же надула щёки.       — Ненавижу всезнаек, которые делают вид, что всё понимают!       — А мне и не надо делать вид. — Ворона скрестила руки на груди, хитро подмигнув. — Особенно с тобой, у которой всё на лице написано.       — Ой, заткнись.       После этого разговор неспешно свернул в мирные, почти домашние берега. Нелюди принялись вспоминать былые дни — то самое время, когда только познакомились и позволяли себе отчаянные шалости. Как, например, пугали глиняных монстров, издавая резкие звуки, от которых те в падении валились на спины и долго, беспомощно крутились на месте, не в силах подняться. Как носились по лесу наперегонки, перелетая с ветки на ветку, пока не падали наземь, запыхавшиеся и довольные, чтобы освежиться водой из ручья. Как частенько лакомились у Вороны тёплым ягодным отваром, болтая до глубокой ночи о всём и ни о чём. Был даже случай, когда мастерица попыталась подшутить над Лисом — приняла облик самой хозяйки гор. Однако речной владыка мгновенно раскусил подмену, даже не удостоив проделку птицы реакцией, став одним из немногих нелюдей, кому удавалось видеть сквозь её иллюзии. Словом, приключений у них хватало — отчаянных и нелепых, опасных и мимолётных, о которых теперь можно было вспоминать с тихой, благодарной улыбкой.       Миюки задрала голову и тихо ахнула, следя, как в воздухе медленно проплывало несколько маленьких огоньков — духосветов. Она вытянула указательный палец, и один из них, слабо мигая, послушно опустился на её кожу. Палец слегка кольнуло приятным холодком, словно от прикосновения крошечной льдинки.       Не отрывая взгляда от маленького гостя, наико нахмурилась.       — Надо же, совсем близко начали подлетать к людям, — проговорила Ворона, следя за действиями хозяйки гор.       — И правда, — сухо отозвалась наико.       В фиолетовых глазах кошки отразился голубоватый свет духосвета — одного из тех безобидных существ, что селились у лесных рек. В отличие от похожих духов-огоньков, что принимали форму глиняных человечков, духосветы напоминали скорее светлячков: крошечные, миролюбивые искорки, движимые любопытством. Нередко их можно было спутать с обычными насекомыми, если не знать, что за этим мерцанием скрывалась магическая сущность.       — Тебя что-то беспокоит? — спросила мастерица маскировки.       Духосвет взмыл вверх, присоединившись к другим огонькам, которые вскоре исчезли из поля зрения. Проводив их взглядом, Миюки покачала головой.       — Они мигрируют. В это время года им не положено появляться так близко. Духосветы любопытны, но не сбиваются в такие стаи раньше срока. Мне это не нравится. Всё начало меняться — от малых духов к великому.       Миюки скривила губы, и Ворона понимающе кивнула. Хоть это и были обычные духи, что раз в сезон покидали лесные реки, сейчас их поведение выбивалось из привычного порядка вещей. А важное всегда крылось в мелочах — если перемены начались с такого, дальше они нарастали, как снежный ком.       — Да куда уж, конечно, заметила, — отозвалась мастерица маскировки. — Реки мельчают, засуха и неурожаи становятся всё нещаднее, погода — всё нестабильнее. А теперь вот и духи мигрируют раньше срока…       Она ненадолго замолчала, словно собираясь с мыслями, а затем продолжила:       — Я как раз хотела поговорить об этом, раз уж речь зашла. Отправляла недавно своих птиц изучить другие земли, и, кажется, эта беда не только твоих владений.       Миюки застыла, тревожно вглядываясь в мастерицу. Она редко обращала внимание на происходящее за пределами своих владений, но, если дело обстояло так, всё приобретало иной оттенок.       — Насколько всё плохо?       — Очень.       — Есть мысли, что происходит?       — Думаю, они такие же, как у тебя. Либо это закономерный процесс природы перед крахом и началом чего-то нового. Либо грядёт что-то плохое без светлого будущего. В любом случае, нужно быть готовыми к переменам. Это точно.       И хотя слова Вороны касались страшных вещей, лицо её оставалось абсолютно невозмутимым, отчего Миюки невольно ухмыльнулась.       — Поражает, насколько ты спокойна. Хотя я понимаю — в этой ситуации мы, возможно, бессильны.       Мастерица развела руки в стороны в красноречивом жесте, который говорил: «Ну да. Что поделаешь».       — Кажется, багряный пик начнётся раньше или позже назначенного срока, — вдруг произнесла Ворона, и в её голосе мелькнуло то самое хищное, лукавое предчувствие беды. Она говорила о том, что Миюки — как хозяйка гор — уже чувствовала всеми фибрами, но упорно отказывалась признавать. — Перемещения мелкой нечисти говорят сами за себя.       Миюки медленно выдохнула.       — Это было ожидаемо, — тихо сказала она, — хотя радости в этом мало.       Если раньше, до того, как она привязалась к Ренгоку, хозяйка встречала это время почти равнодушно — а то и с долей циничного любопытства, — то теперь всё изменилось. Отдалённое эхо угрозы превратилось в нарастающую бурю, и виной тому была именно связь с мечниками — необходимость постоянно охранять их, сохраняя при этом лицо и статус хозяйки гор. Раньше ей достаточно было пометить территорию своим запахом — и всякая мелочь обходила дом в период пика стороной. Сильные нелюди тоже не стремились бросать вызов: одни помнили о её связях, других устраивал сложившийся порядок. Правда, слухи об её ослаблении всё же расползлись, и мелкая дрянь периодически пыталась «попытать удачу». Но даже ослабев, Миюки умела компенсировать это хитростью и помощью Вороны с её многочисленными глазами и ушами. Однако сейчас, даже после недавнего, смущающего насыщения энергией, она отчётливо чувствовала, как ослабла. Всё было настолько плохо, что наико с трудом улавливала присутствие чужой нечисти на расстоянии — хотя, казалось, ещё недавно могла легко почуять и Ворону, и Лиса за несколько вёрст. Сила словно утекала сквозь пальцы, не задерживаясь. Если раньше можно было списать всё на неосознанную растрату магии, то теперь оправданий не оставалось. Как бы ни истощились её резервы, базовые кошачьи инстинкты — нюх, слух, зоркость — не должны были притупляться так катастрофически. Но они притуплялись. Даже после Амариска, ощущая в себе прилив энергии, она не могла, как прежде, улавливать на расстоянии десятки голосов и присутствий. С хозяйкой происходило что-то необратимое, что не поддавалось ни контролю, ни пониманию. И теперь, если во время багряного пика кто-то решится напасть всерьёз, Миюки будет тяжко. Конечно, на Миюки могли напасть в любое время, но именно в багряный пик нечисть становилась особенно агрессивной и непредсказуемой, поддаваясь своим инстинктам.       Наико неловко почесала затылок.       — Насколько нагло с моей стороны будет снова просить тебя о помощи?       — Я слушаю. Но помни, сколько червей ты мне уже задолжала…       — Помню, помню! — со вздохом закатила глаза Миюки. — Можешь присмотреть за Лисом?       Ворона удивлённо вскинула брови, а затем на её губах расплылась ехидная ухмылка.       — Я уже это делаю. Учитывая его последние выходки, точнее — пыталась. Отправила к нему пару своих подопечных, но он быстро с ними… разобрался. Впрочем, поговаривают, что он в последнее время не в духе. В общем, он не в себе.       Миюки сердито махнула рукой.       — Да он всегда не в себе!       На самом деле это была не самая острая, но вполне весомая проблема. Лис с каждым годом приносил всё больше хлопот, чем пользы. Связываться с ним не хотелось — его территория, власть и сила говорили сами за себя, — но, если он продолжит в том же духе, рано или поздно он наступит наико на горло.       — У него такие обострения случаются, но обычно быстро проходят, — продолжила Ворона, и в её голосе зазвучала игривая нота. — Ах, и всё же… он та-а-ак тебе подходит! Жаль, что беды с головой. Зато какое тело, какие способности, а власть!       От этих слов Миюки вспыхнула, как зарево.       — Вот тебе и надо, ты его и забирай!       В ответ на её слова Ворона тут же скорчила гримасу, будто её вот-вот стошнит, а Миюки не сдержала короткого, сдавленного смешка.

⋇⋆✦⋆⋇

      С момента недавних событий прошло немало времени. Миюки теперь окончательно поселилась у Ренгоку. История с Кавасаки полностью утихла, словно её и не было, а местные и вовсе не обратили внимания на переселение наико — что, впрочем, было ожидаемо. Всё вернулось в привычное русло. За исключением одного: отношения между Кёджуро и Миюки претерпели перемены. После той ночи Кёджуро вёл себя так, будто ничего особенного не произошло, в то время как Миюки совершенно не знала, куда девать нахлынувшие чувства. Над её метаниями ехидно подшучивала даже Ворона, иногда появляясь в своём новом обличье «Мэй» и заявляя, что всё это — праведная кара богов за недополученных червей. Ух, эти черви… Она уже накопала их, казалось бы, целую гору, а птице всё мало и мало! Но не о них сейчас речь. Совсем одурев, Миюки стала неотступно следовать за Кёджуро по дому — точь-в-точь как приручённая, но всё ещё диковатая кошка, что выбрала себе хозяина и теперь не желала отпускать его из виду. А в контексте их ролей это выглядело особенно уморительно.       Вот и сейчас она семенила за Кёджуро по комнатам поместья как верный «хвостик», пытаясь ступать неслышно, но выходило у неё это крайне неуклюже. То она почти наступала ему на пятки, то вдруг отскакивала в сторону, делая вид, будто с величайшим интересом разглядывала стены.       — Что такое, Миюки? — Не выдержав, наконец обернулся Кёджуро.       Хозяйка вздрогнула всем телом, будто её застали за чем-то предосудительным, и судорожно сглотнула.       — А… нет. Совсем ничего, — выдавила она, яростно качая головой.       Ренгоку лишь хитро улыбнулся — стоило ему повернуться и сделать шаг вперёд, как она тут же прилипла к нему снова. Кёджуро слабо покачал головой, сдерживая рвущийся из груди смешок — её поведение казалось ему до одурения очаровательным. Охотник неспешно направился во внутренний двор, и наико, не раздумывая, поплелась за ним следом. Воздух на улице был влажным и липко-пронизывающим, пропахшим гниющими листьями и угасающим земляным теплом. Унылое небо нависло низкой свинцовой пеленой, отражаясь в редких, грязных лужах. Оба невольно содрогнулись от ненастной погоды: он слегка втянул голову в плечи, а она вся съёжилась, плотнее закутываясь в тонкое кимоно. Раньше Миюки легко подставляла лицо морозным потокам, но теперь даже малейший холодок вызывал у неё дрожь. Да уж, отличная хозяйка гор, ничего не скажешь.       Затем Кёджуро резко остановился, развернулся — и, прежде чем Миюки успела среагировать, его крепкие руки обхватили её, легко оторвав от земли.       — Что… что ты делаешь?! — вырвалось у хозяйки гор, и она инстинктивно обвила его шею.       — Сама виновата, что так легко попалась! — звонко рассмеялся он, легко закружив её.       Кимоно Миюки взметнулось, волосы растрепались, а пронзительный вскрик застрял в горле. Когда он перестал кружить её, единственное, что наико оставалось, — уткнуться носом в грудь мечника, ощутив знакомый, успокаивающий аромат лаванды и мёда.       — Отпусти меня… — прошептала хозяйка гор. Но Кёджуро и не собирался выполнять её просьбу, лишь крепче прижимая её к себе и думая, какая же она всё-таки лёгкая.       — Ни за что и никогда не отпущу, — прозвучал его голос прямо у уха, опалив кожу горячим дыханием, отчего её прошибла дрожь, уже совсем не от холода.       — Кёджуро… — жалобно протянула наико.       Заметив, как стремительно порозовели её уши, охотник улыбнулся ещё шире и, наконец, нехотя опустил хозяйку гор на землю. Некоторое время он просто смотрел на неё — то на макушку, то на залитое румянцем лицо, — а потом вдруг неожиданно спросил мягким голосом:       — Не хочешь отправиться в путешествие, когда поженимся?       Миюки удивлённо подняла брови и уставилась мечнику прямо в глаза, словно не веря в услышанное. Однако в его взгляде она увидела лишь ясную серьёзность.       — Мы… а… поженимся?       Он мягко перехватил её ладони, поднёс к своим губам и нежно поцеловал костяшки пальцев.       — Да, Миюки. По-настоящему, — проговорил Кёджуро, не отводя от неё взгляда. — Я уже присмотрел места, куда мы могли бы отправиться, где будет безопасно и спокойно. Я люблю тебя и хочу, чтобы у нас всё было по-настоящему. Хотя, конечно, сначала я предлагал всё иначе… — произнёс охотник, ненадолго замолчав, а затем продолжил: — Ты же не хочешь закрыть глаза на ту ночь? — последние слова он намеренно произнёс громче.       Она смущённо ахнула, вырвала ладони и прикрыла ими ему рот.       — Тише ты! — прошипела Миюки.       Она и представить не могла, что всё это время он так серьёзно обдумывал их общее будущее. Выходит, не только её терзали эти мысли? Ох уж этот Кёджуро! Однако его внезапный, почти прямой вопрос настолько обескуражил хозяйку гор, что она вмиг съёжилась, превратившись в маленького, потерянного котёнка.       — Ничего я… Я… Я тоже, — пискнула она.       Кёджуро, глядя сверху вниз на то, как Миюки пыталась неловко отвести глаза, не переставал улыбаться.       — Что «тоже»? — прошептал он, наклоняясь чуть ближе.       Миюки зажмурилась, чувствуя, как жар разливается по щекам.       — Тоже люблю тебя. Доволен?! — выпалила она.       — А той ночью ты была смелее… — продолжил он дразнить её непривычно лёгким, игривым тоном.       «Это всё действие Амариска», — отчаянно подумала Миюки, окончательно превращаясь в спелый помидор.       Выдержав мучительную паузу, Кёджуро просиял ещё ярче.       — Так что, хочешь? — нежно спросил он, неожиданно проведя ладонью по её щеке и заставив наико вздрогнуть от внезапного, тёплого прикосновения.       — Ну… можно. Я не против. Но… позднее, — неловко пробормотала она, избегая его взгляда и нервно перебирая складки своего кимоно.       «Сначала — земли и Багряный пик, — мелькнуло у неё в голове, — а там уже будет видно…»       Мысль эта, впрочем, почти растворилась в тёплом, почти мурчащем удовольствии от его прикосновений.       Кёджуро осторожно заправил выбившуюся прядь ей за ухо, и его пальцы на мгновение задержались на её коже. От этого прикосновения у Миюки перехватило дыхание, а по спине побежали лёгкие мурашки.       — Не волнуйся, я обязательно защищу тебя, даже от своей семьи, — прошептал он, и его слова тут же потонули в порыве ветра.       — Что? — удивлённо переспросила наико, настороженно прищурившись. И если бы её слух был таким же острым, как прежде, она бы непременно услышала его слова.       — Говорю, что как же мне повезло с такой красивой невестой, — «повторил» он уже громче, наклонился и внезапно увлёк её в ласковый, но уверенный поцелуй, на который Миюки не могла не ответить.

⋇⋆✦⋆⋇

      Вороне всё же удалось подослать своих помощников к Лису, хоть и с опозданием — по её словам, тот не покидал поместья, не принимал гостей, не устраивал пиров, вёл себя подчёркнуто тихо. На самом деле подобное уже случалось не раз — особенно после отказов Миюки он мог на время исчезнуть, а потом вернуться, будто ничего не произошло.       «Если не буянит — уже хорошо, — думала наико. — Значит, можно спокойно подготовиться к багряной ночи, переждать её, а уж потом разбираться с менее насущными проблемами».       Миюки опустила голову, и колючий ветер встрепенул её длинные алые кудри. Она слегка повела плечами, уставившись на землю, покрытую инеем и слоем сухих листьев. Несколько мгновений кошка просто смотрела, а потом опустилась на корточки и провела кончиками пальцев по холодной почве. Кожу кольнул слабый, едва уловимый импульс — тонкие, как паутинка, нити энергии всё ещё обволакивали землю. Но они были настолько невесомы, что почти не ощущались. Возможно, это было из-за её ослабевшего состояния, из-за которого она уже не слышала дыхание природы, или потому, что сама земля чахла… а может, и то, и другое сразу.       У всего сущего была своя сила — всё, созданное природой, земля, вода, растения, звери и люди, всё было ею наделено. Эту энергию можно было собрать и обратить в магию. Именно ею Миюки и питалась все эти годы — понемногу, но хватало, чтобы поддерживать себя. Достаточно было лишь опустить ладонь, например, в реку, полную природной жизни, чтобы впитать её течение и снова почувствовать бодрость в жилах. Однако сейчас, кажется, она не могла сделать и этого. Подобное пугало — как и отсутствие внятного объяснения происходящему. Единственные, кто мог бы ей что-то подсказать, были её сёстры. Однако связываться с ними сейчас казалось бессмысленным — велика вероятность, что она просто не получила бы от них ответа.       Интересно, что именно тогда пыталась донести до неё сестра Сакура? Все её слова во время битвы слились в голове в мутную, бессвязную кашу, из которой с трудом можно было извлечь хоть какой-то смысл. Однако кое-что всё же выплыло из этого хаоса, отчеканившись в памяти с горькой ясностью: «Ты фальшивка. Ты никогда не была настоящей. Ты не одна из нас».       Эти слова Миюки прокручивала в голове снова и снова — неужели сестра настолько её ненавидела, что отказывалась признавать себе подобной? Хотя, казалось, так и было. Всегда.       «Надо бы прочесть ту книгу», — мелькнуло у хозяйки, когда она встала и выпрямилась.       В памяти всплыла странная книга, которую наико недавно нашла в доме. И как же она раньше её не замечала? Похоже, книга была оставлена самой Сакурой — хотя Миюки и ослабела, но отчётливо ощущала на переплёте и страницах отголоски сестринской магии. Значит, Сакура приходила к ней. И значит, не желала ей смерти. Хотела о чём-то предупредить? Сакура никогда ничего не делала просто так. Значит, в этом был смысл. Но читать книгу Миюки всё никак не решалась, предчувствуя, что содержание ей не понравится, хотя обложка казалась до боли знакомой. Она уже видела эту книгу ранее — точнее, историю. Историю о проклятых детях с фиолетовыми глазами. Но почему именно эта легенда из всех возможных?       — Миюки?       Знакомый голос прозвучал совсем рядом. Хозяйка гор вздрогнула, и, будь у неё сейчас кошачьи уши, они наверняка бы прижались к голове от неожиданности. Хозяйка резко повернулась и встретила мягкий, тёплый взгляд мечника. Тот, не дав ей опомниться, наклонился и коснулся её губ своими — стремительно, почти мимолётно, — а затем так же легко отступил в сторону. Всё напряжение от недавних размышлений разом ушло, сменившись смятением и стремительно накатывающим румянцем.       — Т-ты! — вспыхнула она.       Кёджуро встал рядом, и на его лице расцвела чуть хитрая улыбка. Взгляд мечника скользнул вниз — к броши, что сверкала у неё на груди, а затем к кольцу на её пальце, которое хозяйка гор никогда не снимала. Улыбка его стала ещё шире. На самом деле Миюки частенько вела себя довольно забавно: она уже давно осознала, что значило это кольцо и для кого оно было куплено изначально, но всё равно делала вид, будто ничего не понимала.       — Тебе идёт брошь. И кольцо тоже. И фамилия Ренгоку — тем более.       — Я ещё не Ренгоку, — буркнула она.       — Это вопрос времени, — мягко сказал он, коснувшись пальцами её подбородка и заставив наико поднять взгляд.       И снова поцеловал — уже настойчивее, увереннее, но с присущей ему нежностью. От внезапного переизбытка чувств у Миюки едва не подкосились ноги — кто же знал, что целоваться может быть настолько приятно? Казалось бы, всего лишь касание губ, но именно от этих касаний она буквально забывала, как дышать.       — К-Кёджуро… — прошептала она сквозь поцелуй, наконец отстраняясь на пару вздохов.       Он ласково обнял её за талию, не скрывая того чувства, что светилось в его глазах, — а Миюки под этим взглядом просто таяла. Было так непривычно и так сладко — быть любимой просто так.       — Надо бы тебе купить побольше всего, — неожиданно сказал он. — Особенно одежды. Ты вечно в одном и том же ходишь.       «Да мне как-то всё равно на тряпки», — промелькнуло у неё в голове, но она промолчала.       — Хочу, чтобы ты ходила в самом лучшем, — добавил охотник тише, явно намереваясь сказать что-то ещё, однако идиллию резко нарушил третий голос:       — Ой…       В принципе, как всегда. Их «малину» частенько вот так срывали.       Оба резко обернулись и увидели в дальнем конце двора неловко переминающегося Сенджуро. Влюблённые мгновенно отпрянули друг от друга, будто пойманные на чём-то непристойном.       — А, мы не… не это! — неловко воскликнула Миюки, замахав руками.       — Пойдёмте обедать, — не менее смущённо пробормотал Сенджуро, тоже активно жестикулируя.       И лишь один Кёджуро оставался невозмутимым. Довольный такой — прямо как сытый кот.       После чего Миюки быстро юркнула в дом, Сенджуро последовал за ней, а Кёджуро двинулся последним. Когда они вошли, госпожа Ренгоку уже хлопотала над едой, расставляя миски и перебирая овощи. Желая отвлечься от неловкого момента, Миюки стремительно подбежала к ней и воскликнула:       — Я помогу вам!       Госпожа лишь кивнула с лёгкой улыбкой, и Миюки тут же включилась в помощь. Кёджуро и Сенджуро тем временем направились к отцу. Мечник на мгновение задержался взглядом на спине Миюки, словно о чём-то напряжённо думая, а затем последовал за братом. Хозяйка гор этого не заметила. Он часто так замирал, глядя на неё, особенно когда она оставалась с другими членами семьи — словно чего-то опасался или ждал. Это стало его новой странностью, заменив прежнюю привычку подолгу рассматривать её голову. Ту он оправдывал тем, что «у Миюки настолько прекрасные, шелковистые волосы, что засмотреться можно». Льстец.       Оставшись наедине с Рукой на кухне, Миюки глубоко вздохнула и взялась за привычную работу. И хотя с момента её «разоблачения» прошло уже немало времени, внутри всё ещё гнездились стыд и гаденькая тревога.       — Веди себя как обычно, — неожиданно произнесла Рука, не отрываясь от нарезки овощей.       Миюки замерла, и ложка в её руке застыла над кастрюлей.       — Я…       — Я вижу… — не дала ей договорить госпожа, — что после всей этой истории с Кавасаки ты отдалилась от нас. Веди себя как обычно. Нам всё равно, кто ты такая и какая у тебя история. Ты здесь — и этого достаточно.       Между ними повисла напряжённая пауза. Миюки уставилась на шипящий бульон, стараясь не встречаться с Рукой взглядом. Наконец, она крепче сжала ложку и тихо спросила:       — Почему?       Рука отложила нож, медленно вытирая ладони о фартук, и произнесла простые, но самые важные слова:       — Как это почему? Потому что мы любим тебя, Миюки. И ты… член нашей семьи.       Миюки поджала губы, её взгляд скользнул по лицу госпожи, ища хоть намёк на неискренность.       — Любите, да? А если бы… Если бы я была… например, нечистью? — сорвалось у неё прежде, чем она успела подумать. — Вы бы меня всё равно любили?       Внутри у хозяйки всё резко встрепенулось. Она застыла, как и госпожа, почти не моргая.       «Какая же я глупая…» — подумала хозяйка гор. Почему не смогла промолчать? Зачем вывалила всё так прямо? Хотя, честно говоря, этот вопрос давно не давал покоя Миюки — просто раньше ей не хватало смелости озвучить его. А теперь подвернулся подходящий момент. Вот только теперь она уже тысячу раз пожалела о сказанном, с ужасом ожидая реакции госпожи Ренгоку, которая, опустив взгляд, глубоко задумалась.       — Если бы это было много лет назад, в момент нашей первой встречи, я бы, наверное, сказала «нет», — вновь заговорила Рука. — Но сейчас я могу ответить уверенно: «Да, Миюки». Мы любим тебя не за фамилию и не за то, откуда ты родом. Мы любим тебя за то, что ты — это ты. И знай: здесь тебе всегда будут рады. Здесь твой дом. Твоя семья.       Миюки не знала, что ответить. Казалось, самого страшного — отказа — она так и не услышала. И от этого становилось только тяжелее, ведь главную свою ложь она всё ещё скрывала. Она не заслуживала быть рядом с такими людьми. Просто не заслуживала… ни их, ни их любви.       Тем временем взгляд госпожи скользнул за спину Миюки, и на лице Ренгоку мелькнула лёгкая улыбка.       — Кёджуро, ты что, подслушивал?       Миюки резко обернулась и увидела стоявшего позади мечника. Глаза его слабо блестели, а по щеке скатывалась одна-единственная, предательская слеза. Выглядел он одновременно растерянным, счастливым и… испытавшим невероятное облегчение.       — Ах ты ж… — растерянно пробормотала наико. — Почему ты плачешь?!       И только тогда кошка заметила, стоящих вдали, Сенджуро и Шинджуро, у каждого из которых на глазах тоже блестели слёзы.       — А вы почему за ним повторяете?! — выдохнула Миюки, и её голос дрогнул, но не от страха, а от тёплого, щемящего и невероятно хрупкого чувства надежды и счастья, которого она, как считала, была недостойна.

⋇⋆✦⋆⋇

Несколько месяцев спустя. Центральный дом матери наико.

      Зима давно миновала, но её морозное дыхание так и не покинуло поместье кошек. Оно по-прежнему сквозило в коридорах, медленно срывалось с порогов и стелилось по полу, проникало в комнаты, не желая уступать место весне. Стены, некогда хранившие мягкое тепло древней магии наико, теперь остыли и поблекли. В саду деревья так и не пробудились после заморозков; первая зелень не показалась из земли, иссушённой и растрескавшейся до самой глубины, а реки начали стремительно мелеть. Краски не вернулись с приходом весны — мир выцвел и иссяк. Даже солнечный свет, робко пробивавшийся сквозь редкие облака, казался холодным, утратив своё прежнее золото. В главной комнате неподвижно стояла Сакура наико. Она смотрела на футон, где покоилось тело, лишь смутно напоминавшее ту, кого она долгие века знала как мать. Время забрало не только зелень за окном — оно уносило и саму матерь наико, оставляя после себя лишь тонкую, почти прозрачную оболочку. Глаза матери были закрыты. Розовые волосы, некогда сиявшие, как заря, теперь побелели, став пепельными. Дряблая кожа туго облегала кости, покрытая сетью глубоких морщин. Она лежала спокойно, почти благоговейно, а на бледных губах застыла лёгкая, смиренная улыбка. Сакура поджала губы, стиснув пальцы так крепко, что ногти впились в ладони.       — Прощай, матушка… — едва слышно прошептала она. — Обещаю… я позабочусь о… сестре.       Сакура вглядывалась в лицо матери, надеясь услышать ответ, знак или благословение, но та уже давно молчала, тихо ожидая своей участи. Сакура медленно покачала головой и отвернулась. Она понимала, что в следующий раз увидит эту комнату уже пустой. Если вообще увидит… Сделав несколько шагов, она ускорилась, стремясь поскорее вырваться наружу, подальше от удушающей обстановки.       — Спа… сибо… — догнал едва различимый шёпот её у самых сёдзи.       Сакура на мгновение застыла, закрыла глаза, глубоко выдохнула и, закусив до боли губу, вышла, не оглядываясь. Для её матери всё было закончено. Это конец.       — Уже уходишь? Она может умереть в любой момент.       Сакура замерла в полумраке коридора и резко обернулась через плечо. Позади стояла одна из сестёр наико — лицо равнодушное, черты точь-в-точь такие же, как у неё самой, как у всех их, как у самой матушки: мраморная кожа, бледные, сомкнутые губы, розовые волосы, ниспадавшие на плечи. Лишь глаза выдавали в них разницу — зелёные, без единой искры искреннего чувства. И это, пожалуй, было единственным, что отличало Сакуру от остальных сестёр.       — Да, я уже попрощалась с ней, — глухо выдавила Сакура. — У меня появились срочные дела.       Сестра оценивающе хмыкнула, пожевала губами и произнесла ровным, безжизненным тоном:       — Ты к ней идёшь?       — Да.       — Зачем? Она же всё равно сдохнет.       Сакура резко тряхнула головой от такого вопроса, но ничего не ответила. Она не понимала, чего сестра от неё хочет — ведь она прибыла в поместье матери, чтобы узнать, кто станет следующей главной наико. Зачем задавать ненужные вопросы?       Старшая сестра наико прибыла в поместье матери первой, едва завершив все дела с «букашкой», и уже вскоре одна за другой явились остальные сёстры. Каждая из них без слов понимала — матерь наико умирала, и конец её был близок. Из-за чего старшая Сакура постоянно пребывала в отчаянии, тая слабую надежду, что матушка очнётся и наберётся сил, — но всё было напрасно.       В отличие от неё, сёстры вели себя хладнокровно, почти отстранённо ожидая неизбежного исхода. Наверное, так и должны были вести себя истинные наико: существа, лишённые душ. Рядом с ними Сакура ощущала себя чужой и неправильной. Ей тоже следовало бы сохранять ледяное спокойствие, видя, как угасает мать, зная, что это — предрешённый закон их природы. Однако внутри бушевали злость, отчаяние, гнев и горькое разочарование. Почему она не могла стать такой же равнодушной, как сёстры?       Плюс ко всему, на Сакуру ложилась морально тяжкая, невысказанная ответственность за грядущие перемены. Что станет с природой? Нити судеб спутались так, что исход было невозможно предугадать. После смерти матери наико всё могло пойти абсолютно непредсказуемо: либо новая матерь возникнет из среды нынешних сестёр, либо все они разом исчезнут, либо появится совершенно новое существо. Вариантов было множество, и ни один не давал покоя. Да и с самой «букашкой» дела обстояли всё так же печально…       Сакура уже собиралась уйти, но сестра снова удержала её, продолжив разговор:       — Говорят, чёрную магию открывает тот, кто способен видеть нити жизни. Эту силу нельзя обрести намеренно — она сама находит избранного в нужное время и предлагает ему сделать выбор. Матушка не рассказывала нам подробностей… но если всё происходит по воле случая, за что тогда наказывают тех, кто использует эту силу? Разве можно винить кого-то в том, что дано самой судьбой?       В голосе сестры прозвучал интерес, но вызван он был отнюдь не беспокойством о матери, а жаждой познать неизведанную силу, сокрытую даже от наико, и обрести власть.       — Потому что не всё, что существует в мире, предназначено для безнаказанного применения, — отчеканила Сакура, проводя незримую грань. — Зло дано нам не затем, чтобы его творить, а чтобы мы научились ему противостоять. Сестра промолчала, сохраняя ледяное спокойствие. Сакура же криво усмехнулась, отвернулась и наконец ушла, быстро зашагав прочь.       «Мне нужно успеть… Скоро наступит и её черёд. Надеюсь, она поймёт всё из книги…» — промелькнуло в голове Сакуры, а на лице её в тот миг отразилось искреннее сожаление, чего она сама даже не заметила.

⋇⋆✦⋆⋇

      Мутная река медленно несла свои тяжёлые воды, источая слабый, трупный запах. У самого берега, где туман клубился над поверхностью сизыми лоскутами, стоял Лис, неотрывно наблюдая за ленивым течением. Он наклонился, опустил руку в реку и подчерпнул немного воды, после чего, выпрямившись, раскрыл ладонь. На бледной коже задрожали несколько капель чёрной, густой жидкости. Лис странно, почти понимающе улыбнулся.       — А ты знал, что вода — это жизнь? — тихо прозвучал голос речного владыки. — И она может многое поведать тому, кто умеет её правильно слышать. Например, о том, сколько жизни осталось в ком-либо.       Позади послышались шаги. Сквозь дымку тумана выступил черноволосый мужчина: худое лицо с резко очерченными скулами, кривоватым носом и тонкими губами, опущенными в угрюмую линию; глаза — чёрные, как ночное небо; в гладких тёмных волосах проглядывалось несколько белых прядей, блеснувших холодным серебром. Он остановился в нескольких шагах от Лиса и поднял на него свой тяжёлый, мрачный взгляд.       — Нет, хозяин, — тихо ответил он.       Лис широко улыбнулся и повернулся к говорящему. Лёгкий ветерок всколыхнул рукав его кимоно, открыв тонкий, белоснежный рисунок ликориса, тянущийся от ладони вверх по руке нелюдя.       — Не подведи меня, Ворон. Я рассчитываю на тебя.       Ворон низко склонил голову, почти касаясь подбородком груди.       — Разумеется, хозяин. Все приготовления завершены.       Речной владыка довольно прищурился.       — Хорошо. Передай змеёнышу, что скоро приступим.

⋇⋆✦⋆⋇

      В последнее время нечисть в округе словно обезумела, и Кеджуро всё чаще начал пропадать на миссиях. Что не могло не тревожить Миюки.       Хозяйка гор нахмурила брови, наблюдая, как по серому небу скользнула крошечная тень — очередная нечисть, в спешке покидавшая эти земли. После долгой и суровой зимы весна так и не вступила в свои права: под ногами лежала голая, промёрзшая земля без единой травинки, а низкое небо давило на мир тяжёлой пеленой. Некогда прекрасный двор поместья, всегда расцветавший с приходом тепла, теперь выглядел холодным и опустошённым. Наико прикрыла глаза и глубоко вдохнула, но вместо ожидаемого букета природных ароматов ощутила лишь пустоту. Попыталась всмотреться вдаль — взгляд упёрся в мутную дымку, прислушалась — и ничего.       Рука сама потянулась к броши на груди — подарку Кёджуро. Пальцы сомкнулись вокруг прохладного металла, и Миюки тихо выдохнула.       — Я вернулся.       Хозяйка гор вздрогнула и медленно обернулась. Поодаль стоял Кёджуро.       «Напугал», — мелькнуло у неё в голове.       Вид у охотника был, мягко говоря, измождённый: глубокие тени под глазами, лицо бледное и осунувшееся, плечи опущены под невидимой тяжестью. Сейчас нечисть массово покидала лесные чащи, и её хаотичная миграция означала лишь одно — у охотников работы прибавилось вдвое.       — Ты задержался. Я очень скучала…       — Поэтому и торопился сюда, — сказал он, делая шаг навстречу.       Взгляд Миюки скользнул вниз и наткнулся на красный шарф, небрежно обмотанный вокруг его шеи. Она сначала нахмурилась в полном недоумении, но почти сразу же, стремительно поджала губы.       — Красный шарф… — сухо произнесла наико.       Кеджуро вскинул брови, словно только сейчас вспомнив о нём, и накрыл ладонью ткань.       — Нашёл его дома. Матушка сказала, что, кажется, связала его когда-то… Увидел — и захотелось надеть. Если не ошибаюсь, видел в детстве похожий… Но я мало что помню из тех времён.       От этих слов у Миюки слабо кольнуло под сердцем, но она сделала вид, что всё в порядке.       — Думаю, это к лучшему, — произнесла наико с ударением на каждом слове, глядя куда-то мимо плеча охотника.       — Почему? — беспечно спросил он.       Он подошёл совсем близко, и его грубоватые пальцы нежно коснулись её щеки, согревая холодную кожу. Горькая улыбка тронула губы хозяйки гор.       — Прошлое не всегда бывает приятным. И о чём-то… о чём-то действительно лучше забыть. Желательно — навсегда.       — А если я хочу помнить всё? И хорошее, и плохое?       «Сомневаюсь, что ты хочешь помнить всё», — пронеслось у неё в голове, пока она смотрела прямо в его глаза. Интересно, что он почувствует, когда прозвучит тот самый звон колокольчика? Разочаруется? Испугается? Или даже… возненавидит?       — Смотря на тебя… — начал неожиданно он, — есть чувство, словно я забыл нечто очень важное.       — Например? — едва выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — Иногда мне кажется, что мы впервые встретились намного раньше и при других обстоятельствах, — медленно произнёс он, внимательно наблюдая за малейшими изменениями в её выражении лица.       — Какие глупости, — отрезала она и попыталась отвернуться, но он мягко, но настойчиво удержал её взгляд.       — В любом случае, я рад, что встретил тебя. И рад, что моя семья приняла тебя, — внезапно сказал он. — Несмотря ни на что, ты лучшее, что случалось в моей жизни. Поверь мне, Миюки. Всегда верь, — выдохнул Кёджуро и, заметив её непонимающий взгляд, мягко рассмеялся. — Не бери в голову, просто захотелось сказать.       «А ещё нам пора задуматься о дате свадьбы и, конечно, о путешествии. Хотя последнее уже не так критично…», — беззвучно шевельнул губами он.       Миюки фыркнула, но, переборов и смущение, и внезапно нахлынувшее воспоминание об их недавней жаркой ночи, решительно обвила его шею руками, прижалась к груди, уткнувшись лицом в тёплую ткань его одежды.       — Я просто делюсь с тобой своим теплом, — буркнула она, намекая на традицию, которой давно научил её Сенджуро: мол, обнимашки — это ритуал обмена спасительным теплом.       Кёджуро тихо рассмеялся и обнял её в ответ. Пальцы Миюки нежно вплелись в его волосы, и она почти неосознанно едва не издала тихое, довольное урчание. Перебирая пряди, наико задумчиво произнесла, глядя куда-то в сторону:       — Знаешь, ты мне кое-кого напоминаешь… Одного человека из давнего прошлого.       Кёджуро с наигранной, но оттого не менее тёплой ревностью слегка ущипнул её за бок, заставив хихикнуть.       — И кто же это? Когда успел? И, главное, — чем же мы похожи?       — Это было задолго до нашей встречи, — тихо ответила она. — А похожи… цветом волос, пожалуй. Улыбкой. И умением… делать меня счастливой.       — Я уже начинаю ревновать, — прошептал он, прижимая её к себе чуть крепче.       Миюки на мгновение прикрыла глаза, будто собираясь с мыслями, а затем, открыв их, произнесла:       — Этого человека уже нет в живых.       — А как звали этого человека?       — Кадзуто.       После этих слов наступило тяжёлое молчание. Миюки почувствовала, как тело мечника напряглось, а его дыхание стало тяжелее. Резкая перемена в атмосфере заставила её встревожиться.       — Кёджуро? — осторожно позвала она, но охотник не ответил.       Она попыталась слегка отстраниться, чтобы увидеть его лицо, но руки охотника, обнимавшие её за талию, внезапно сомкнулись крепче, не позволяя отдалиться ни на сантиметр.       — Помнишь, мы когда-то говорили о перерождениях? — внезапно произнёс он.       Миюки насторожилась. Куда он клонит?       — Было дело… — осторожно подтвердила она.       — А вдруг… мы были знакомы и в прошлой жизни?       — С чего вдруг такие мысли? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.       — Да просто… Сны разные вижу, вот и мысли появляются… — охотник замолчал, подбирая слова. — Иногда мне кажется, Миюки, что наша связь куда глубже, чем кажется. Что, быть может, наши души уже встречались раньше… в прошлых жизнях, под другими именами…       Его слова вызвали у Миюки странное чувство дискомфорта.       — Что-то сегодня тебя, кажется, не отпускает мысль о нашей судьбоносной встрече. А так… Это если у меня есть душа, — с горечью вырвалось у неё. — Но вдруг её нет?       — А вдруг есть? — мягко возразил он, словно пытаясь убедить самого себя в этом.       — Иногда ты выдаёшь такое, на что у меня просто нет ответа, Кёджуро…       Он зажмурился и смял пальцами ткань её одежды, будто боясь, что она в любой момент могла исчезнуть.       — Мне бы хотелось, чтобы наша связь никогда не прерывалась, — порывисто прошептал он. — Чтобы она тянулась сквозь время… сквозь жизни. Чтобы Луна и Солнце… всегда были вместе.       — Что ты сказал? — встревоженно спросила она.       Но Кёджуро не успел ничего ответить — в этот самый момент во двор ворвался с орами глава дома, грубо нарушив тишину. Просто потому что мог.

⋇⋆✦⋆⋇

      Последний разговор с Кёджуро наедине всерьёз встревожил Миюки. Но что бы она ни делала, как бы ни пыталась осторожно вернуться к той теме, он всякий раз уходил от ответа, делая вид, что ничего не помнит или не понимает. Проклятье.       — Добро пожаловать! — раскатисто воскликнул Кёджуро, широко улыбаясь.       В этот момент Миюки впервые за долгое время отчаянно пожелала, чтобы багряный пик наступил прямо сейчас и на неё напала хотя бы дюжина демонов, лишь бы не стоять здесь, в собственном доме, лицом к лицу с этой женщиной.       «Всё в порядке?» — вопросительно посмотрела на неё Ворона, устроившаяся у неё на руках в облике пушистой кошки Мию.       На этот раз мастерица маскировки явилась без привычного образа Мэй, чтобы проще было проникнуть в дом мечников, — и не зря. Ведь перед ней открылось поистине драгоценное зрелище: Миюки стояла с лицом, на котором отчётливо читалась кислая, недовольная мина, в то время как вся семья Ренгоку с неподдельной теплотой встречала гостью — мечницу и сослуживицу Кёджуро, Мицури Канроджи, заглянувшую к ним прямо после тяжёлой миссии. Та самая Мицури, которая не так давно была настоящей головной болью для хозяйки гор… и, судя по всему, ею и осталась. И вроде бы уже всему белому свету было ясно, что Кёджуро — её и только её. Но эта досадная, жгучая бесяка при виде Мицури всё равно поднималась изнутри и проступала наружу.       — Настроение резко испортилось, — едва слышно прошипела наико, обращаясь к Вороне.       Не дожидаясь ответа, наико развернулась и уверенно направилась прочь, прижимая под мышкой книгу, которую давно собиралась прочесть. Ворона спрыгнула с её рук, решив остаться среди семьи Ренгоку, — ведь когда ещё ей представится прекрасная возможность насладиться зрелищем и, возможно, подслушать что-нибудь пикантное для будущих сплетен?       Заметив стратегическое отступление наико, Кёджуро оторвался от разговора:       — Миюки, ты куда?       Хозяйка гор неловко замерла, почувствовав, что на неё устремились взгляды и остальных домочадцев. Она выдавила что-то вроде улыбки.       — Хочу немного почитать.       Подобный ответ удовлетворил мечника, или, по крайней мере, он сделал вид, что всё в порядке.       — А, хорошо! Только не задерживайся надолго! — с неизменной улыбкой воскликнул охотник.       Миюки кивнула и, стараясь не показывать нервоза, быстро удалилась. Члены семьи Ренгоку постепенно вернулись к беседе, и только Мицури, внимательно наблюдая со стороны, проводила Миюки долгим, задумчивым взглядом, что не ускользнуло от мастерицы маскировки, которая хитро шевельнула усами.

⋇⋆✦⋆⋇

      Застолье в доме Ренгоку прошло шумно и по-семейному тепло: шутки не смолкали, а еды было в изобилии, чем Мицури, известная своей любовью к еде, осталась совершенно довольна. Жаль только, что за столом не было Миюки. Мечнице искренне хотелось поближе познакомиться с женщиной, которая так глубоко тронула сердце её товарища.       «Миюки просто не слишком расположена к незнакомцам, — пояснил Кёджуро уже после ужина, с какой-то странной, задумчивой улыбкой поглаживая пушистое брюшко обожравшейся кошки. — Думаю, она сейчас во внутреннем дворе. Поищи её… Она добрая, вы обязательно поладите».       Мицури кивнула и решила последовать его совету. Перед уходом она на мгновение оглянулась через плечо, бросив последний взгляд на Кёджуро и кошку, свернувшуюся у него на коленях. Ей вдруг показалось, что в этот раз животное вело себя как-то иначе. Однако, отмахнувшись от этой мимолётной мысли, она всё же направилась вглубь дома.       «Миюки-чан такая красивая», — думала мечница, идя по тихому коридору. Красивая, элегантная, с редкой аурой, способной пленить с первого взгляда. Такие люди всегда вызывали у Мицури живой интерес — яркие, необычные, словно редкие драгоценные камни.       На лице охотницы просияла тёплая, открытая улыбка, полная ожидания нового знакомства. Однако та мгновенно угасла, едва мечница ступила во внутренний двор. Ведь перед ней, на краю энгавы, сидела Миюки, склонившись над раскрытой книгой, и по её бледным щекам беззвучно текли слёзы. На мгновение Мицури растерялась, не зная, как поступить, но, сжав кулаки и расправив плечи, быстро взяла себя в руки.       — Миюки-чан, вот ты где! — мягко окликнула Мицури, давая той момент собраться. — Ты в порядке?       Миюки резко вздрогнула и принялась торопливо тереть глаза рукавом кимоно. Затем она резко обернулась, взглянув на охотницу гневными, покрасневшими от слёз глазами. — Что ты… Оставь меня одну! — сдавленно вырвалось у неё.       Мицури лишь улыбнулась шире и, не смущаясь, подошла ближе.       — Вот оно ка-а-ак, — протянула она с лёгкой игривостью в голосе. — Ну, тогда я присяду.       И села рядом на деревянный настил. Миюки отодвинулась, но Мицури так же плавно подвинулась следом, сокращая расстояние. Любопытный взгляд мечницы упал на потрёпанный переплёт в руках у сидящей рядом.       — Интересная книга. О чём она? — спросила охотница непринуждённым тоном.       Миюки цокнула языком, сжимая книгу крепче.       — Ты не поняла? Уходи прочь, человечишка.       Канроджи только покачала головой, не почувствовав ни капли обиды.       — Ты такая злюка, Миюки-чан. Но знаешь… ты всё равно мне нравишься. Прямо как дикая кошка — шипишь на чужаков, но на самом деле просто нуждаешься в тепле и заботе. И чтобы за ушком почесали!       От этих слов Миюки закатила глаза, но всё же немного смягчила выражение лица.       — Меня безумно раздражают «всезнающие» выскочки.       На её колкость Мицури ничего не ответила. Она немного помолчала, выдержав паузу ради приличия, с неизменной улыбкой продолжая рассматривать лицо Миюки. А затем вдруг спросила с невозмутимой прямотой:       — Ты, случайно, не ревнуешь?       От такого вопроса Миюки застыла, будто её окатили ледяной водой. Вся её напускная надменность мгновенно испарилась. Она уставилась на Мицури широко распахнутыми глазами, в которых детское, растерянное удивление полностью вытеснило прежний, колючий гнев.       — О чём ты?!       — С самого моего появления ты сверлила меня таким злобным взглядом… Особенно когда рядом был Ренгоку-сан. Но, Миюки-чан, успокойся — моё сердце уже занято другим…       Миюки прищурилась, её брови театрально сдвинулись, но в этой сердитости уже не было настоящего огня. Для большего эффекта она даже слегка поджала губы.       — Продолжай, — буркнула она, стараясь сохранить суровость.       Мечница едва сдержала смешок.       «Точно… как дикая кошка», — пронеслось у охотницы в голове.       — Ренгоку-сан для меня — верный товарищ и надёжный друг, не более. Да и в принципе я не из тех, кто лезет в чужую любовь. Ой, только не делай такое лицо, — добавила охотница, видя, как Миюки пытается сохранить каменное выражение. — Сразу видно, что межу вами происходит!       Миюки после небольшой паузы кивнула с преувеличенно важным видом, будто подтверждая государственную тайну:       — Да. Между нами действительно кое-что… происходит.       — Миюки-чан такая милая, — беззлобно поддразнила Мицури.       Миюки в ответ лишь цокнула языком.       — А ещё невероятно красивая, — продолжила охотница. — Грациозная, с этой своей мистической аурой… Любой мог бы потерять голову.       Миюки неосознанно поправила прядь волос и смущённо фыркнула.       — Ладно-ладно! Всё, хватит, — пробормотала она, махнув рукой.       Мицури ещё придвинулась к Миюки, но та уже не отодвинулась, потеряв бдительность.       — По правде говоря, всё это время мне было безумно любопытно, как же выглядит та самая девушка, что сумела растопить сердце Ренгоку-сана, — призналась Мицури, складывая руки на коленях и слегка наклонившись вперёд. — Сам он, конечно, молчит как рыба, но по нему же всё давно видно! Да и наслушаться всяких сплетен я уже успела… Миюки старалась выглядеть равнодушной, но интерес в её глазах уже было не скрыть.       — И о чём же там шепчутся эти людишки? — спросила она с напускным безразличием. — Мне говорили, что, вроде бы, никому до нас нет дела…       — Да о том, что вы будто приклеенные — всё время вместе, — с игривой улыбкой продолжила Мицури, жестикулируя для наглядности. — Гуляете, держась за ручку, да так, что глаз не оторвать!       Она, конечно, немного привирала — никаких слухов о «держании за ручку» она не слышала. Да и семейное положение Кёджуро оставалось неясным для других охотников. Однако, сама того не подозревая, она оказалась близка к истине: для местных давно не секрет, что эти двое неразлучны. Хотя Миюки окончательно поселилась в доме Ренгоку, это не вызывало бурных обсуждений — их знакомство с детства делало союз вполне естественным. Настоящая сладкая парочка.       Миюки, в свою очередь, внимательно оглядела Мицури с головы до ног, а затем хмыкнула:       — Выглядишь как безобидный кролик, а на деле — та ещё лиса!       Мицури рассмеялась, и атмосфера между ними постепенно смягчилась. Миюки уже не казалась такой колючей, как прежде, что, конечно, радовало охотницу. Однако одна деталь всё ещё не давала ей покоя. Не выдержав, Мицури мягко перешла к сути, которая терзала её любопытство:       — Неужели книга настолько печальная? — спросила она, кивнув в сторону тома, всё ещё зажатого в руках Миюки. Ну правда, что там могло быть такого, чтобы довести до слёз? На этот раз Миюки не огрызнулась. Она лишь опустила взгляд на пожелтевшие страницы, и тень прежней грусти снова легла на её лицо.       — Немного, — тихо призналась она, гладя пальцем корешок книги.       — И о чём же она?       — Тебе не кажется, что ты суёшь нос не в своё дело?       — А ты не думала, что, если поделишься, — станет легче? — наклонив голову, продолжила Мицури. — Я видела, как ты плакала. Можешь поделиться. Я никому не расскажу.       Миюки многозначительно приподняла бровь.       — Во-первых, зачем мне с тобой делиться? Во-вторых, какой тебе от этого прок?       — Иногда с чужим человеком говорить проще, чем с близким, — мягко, но уверенно ответила Мицури. — А ещё… потому что я хочу узнать тебя получше, Миюки-чан. И, если получится, — подружиться!       По правде говоря, Мицури действительно было дико любопытно, о чём та книга, но куда сильнее её тянуло просто помочь человеку, которому явно нужно было выговориться. Она сама когда-то нуждалась в том, кто выслушает без осуждения, и знала, как редко такой человек оказывается рядом в нужный момент.       Миюки на мгновение застыла, уставившись куда-то в сторону, и долго, слишком долго, молчала, обдумывая. Мицури не торопила её и не пыталась вытянуть признание силой. Лишь спустя время, с тихим, почти неслышным вздохом, Миюки всё-таки сдалась.       — Назойливая, — пробормотала она. — Ладно… Это история о проклятом ребёнке. Точнее… Эта книга — продолжение одной старой легенды.       — И что же это за легенда? — не удержалась Мицури.       Миюки сердито зыркнула на неё.       — Раньше детей, которые рождались с фиолетовыми глазами, приносили в жертву нечисти багряной ночи. Считалось, что такие дети… порождение самой тьмы.       Мицури внимательно посмотрела ей в глаза с пониманием, не произнося ни слова. Миюки, поддавшись порыву, глубоко вздохнула и продолжила, уже не скрывая дрожи в голосе.       — Я читала об этом в одной старой книге. А эта… почти такая же, только история в ней идёт дальше. В ней рассказывается о проклятом ребёнке, которого собственная мать бросила на съедение чудищам. Но вместо того, чтобы погибнуть, ребёнок был забран могущественной нечистью. Она сжалилась над ним и обратила в себе подобного, чтобы он всегда оставался рядом. Говорят, она сама когда-то потеряла своего ребёнка и не смогла пройти мимо чужой беды. Вырастила его, дала кров, пищу, земли. Так он и прожил всю жизнь в чужом облике, среди нелюдей, даже не подозревая правды о своём рождении…       — И чем всё закончилось?       Мицури осторожно, чтобы не спугнуть собеседницу, положила руку на ладонь Миюки. И — вопреки всем ожиданиям — Миюки не отдёрнула её.       — Тем, что всё вернулось на круги своя, — отстранённо ответила Миюки. — Природа покарала нечисть за нарушение законов мироздания. А человек, лишившись дарованных сил и бессмертия, быстро угас. Магия покинула его, а собственного человеческого времени у него уже не осталось. И… наверное, так ему и надо. Этого ребёнка не должно было существовать ни среди людей, ни среди нечисти…       Охотница подалась ближе, сжав руку Миюки чуть крепче:       — А мне его жаль, — неожиданно твёрдо сказала Мицури. — Потому что с самого начала он был чужим, хотя нуждался всего лишь в чьей-то любви. Никто не заслуживает быть брошенным, Миюки-чан… особенно маленькие, невинные дети. Мы не выбираем, где и кем родиться, но каждый, приходя в этот мир, заслуживает принятия и хотя бы капельки тепла.       Миюки медленно моргнула, выглядя совершенно растерянной и потерянной, словно маленький котёнок, выброшенный на улицу в зимнюю стужу.       — Вот как… — наконец выдохнула она.       — И всё же мне кажется… что, если бы та нечисть не полюбила этого ребёнка, она бы вряд ли обратила его в себе подобного, не оставила бы рядом, не позволила бы жить дальше. Конечно, я не знаю, как любят нелюди и способны ли они на такое вообще… Но, похоже, в этой истории, пусть и на время — этот ребёнок всё же отыскал свой дом. Хотя бы кто-то его принял. Хотя бы кто-то не пожелал, чтобы он исчез… Его приёмная мать — та самая нечисть — полюбила его. По-своему, но полюбила.       — А вдруг она просто искала замену своему умершему ребёнку?       — Возможно, — согласилась Канроджи. — Но не это ли доказывает, что у неё было сердце? Что она могла любить, тосковать, помнить… Она могла бы найти замену ребёнку в чём угодно — в вещах, власти, жестокости, но выбрала человека. Да и разве равнодушная нечисть позволила бы человеку жить среди себе подобных? Сомневаюсь. Думаю, в этой легенде всё куда глубже, чем кажется… Трудно понять, что таится в сердце другого, но, если бы в этой истории не было хотя бы капли любви, этот человек вряд ли смог бы выжить среди нелюдей.       — Значит, ты думаешь… этот ребёнок был той нелюди по-настоящему дорог?       — Он был для неё чем-то большим, чем просто замена. Пусть он и родился человеком, она дала ему дом. Воспитала. Растила. Я верю, что она к нему привязалась. Что он ей был небезразличен, — говорила Мицури.       А Миюки всё продолжала слушать. На её лице отражалось лёгкое, почти недоверчивое изумление, будто она сама не могла поверить, что говорило об этом с Мицури. Но вместе с изумлением пришло и странное успокоение: её плечи немного опустились, взгляд стал мягче, и в чертах ясно читалось облегчение.       — А я вот не понимаю, — внезапно, с лёгким ворчанием, произнесла охотница, — чем людям в прошлом не угодили фиолетовые глаза? По-моему, они невероятно красивые! Людям только дай повод для осуждения. Меня вот в своё время замуж не брали из-за цвета волос, роста, аппетита и силы!       — И что ты сделала? — удивилась Миюки.       — Я ушла от тех, кто не ценил меня настоящей, — спокойно сказала охотница, и в её голосе прозвучала гордость. — И нашла тех, кто принял меня такой, какая я есть. Встретила своих людей… и одного особенно важного.       Миюки не удержалась и хмыкнула.       — И ему правда всё равно, какая ты?       — Конечно, — засмеялась Мицури, — ведь это и есть любовь. Именно поэтому мать нелюдь приняла того ребёнка из легенды. Думаю, позже этот человек встретил и других, кому было всё равно на его происхождение и демони-и-ический цвет глаз. По крайней мере, мне хочется в это верить.       Их взгляды встретились, и обе, почти синхронно, улыбнулись друг другу.

⋇⋆✦⋆⋇

      День медленно клонился к закату. Небо пылало нежными переливами розового и золотого, а последние солнечные лучи ласково лежали на воротах поместья. Все гости — а точнее, одна-единственная гостья — уже давно должны были отправиться в обратный путь. И сейчас она стояла у самого выхода, прощаясь со всеми, кто собрался её проводить.       — Миюки-чан, я обязательно приду вновь! Мы ведь теперь друзья! — звонко воскликнула Мицури, весело махнув рукой на прощание.       «Друзья?!» — потрясённо подумала Ворона, шевельнув усами, сидя на руках у не менее ошарашенного Кёджуро.       Когда мастерица маскировки наконец пришла в себя, она с ужасом осознала, что проспала не только ужин, но и, судя по всему, целое событие. Об этом красноречиво говорили красные, слегка припухшие глаза у обеих девушек, вернувшихся из сада, и странные, мягкие улыбки, которые не сходили с их лиц.       «Когда они успели поладить?!» — мысленно взревела мастерица маскировки.       — До встречи… — неловко буркнула Миюки.       Мицури в ответ тепло, почти матерински улыбнулась и бережно накрыла ладони хозяйки своими. Она не спешила отпускать её руки, позволив прикосновению задержаться на мгновение дольше обычного. Лишь спустя некоторое время охотница отдёрнула руку, развернулась и почти вприпрыжку устремилась прочь, растворяясь в сумерках.       Миюки проводила удаляющийся силуэт мечницы долгим, многозначительным взглядом, в сотый раз мысленно назвав её лисой. Удивительно, как этой хитрой женщине удалось пусть на каплю, но всё же… «приручить» наико своей задушевной болтовнёй.       После чего воцарилась короткая, почти звонкая тишина. Ворона, устроившись на руках Кёджуро, с подозрением и ревностью сощурила глаза, неотрывно сверля взглядом затылок хозяйки гор. Та едва сдержала вздох, ощутив на себе почти осязаемую ауру недовольства — мастерица маскировки явно не была готова делить свою подругу с кем-то ещё.       — Приятно видеть, как вы все ладите друг с другом… — наконец нарушил тишину Кёджуро, сделав шаг в сторону Миюки.       В тот же миг Ворона издала недовольное «кар-урчание» и перебралась с рук мечника прямо в объятия Миюки, демонстративно хлестнув хозяйку пушистым хвостом по руке. Миюки не смогла сдержать короткий, почти незаметный смешок, наблюдая за поведением мастерицы маскировки.       Скрипнули тяжёлые створки ворот, и на пороге возник Шинджуро. Он сощурился от яркого закатного света, и с привычной суровостью оглядел безмятежную троицу. Рядом с ним стояла улыбающаяся, как всегда, госпожа Ренгоку.       — И чего это вы здесь все толпитесь? — проворчал глава дома, скрестив руки на груди.       — Я тоже хочу к вам! — откуда-то слева, из-за угла, донёсся звонкий и полный энтузиазма голос Сенджуро.       Наблюдая за этой сценой, Миюки и Кёджуро не смогли сдержать улыбки.       — Ну и шум вы тут подняли! — продолжал ворчать Шинджуро. — Пойдёмте в дом, нечего на улице толкаться!       — Чтобы продолжить толкаться, но уже в помещении? — лениво съязвила Миюки.       Шинджуро поймал её хитрый взгляд, прищурился ещё сильнее и после короткой паузы кивнул:       — Естественно.       И после этого все, не удержавшись, все громко расхохотались.       Солнце медленно скатывалось к краю земли, окрашивая всё вокруг в мягкие медовые тона. Тёплые лучи ласково гладили крышу поместья, рассыпались бликами по окнам и нежно ложились на плечи тех, кто собрался у ворот дома. Миюки стояла в этом золотом круге света и ощущала, как внутри расправляется что-то тёплое и почти незнакомое — похожее на благодать. Хозяйка гор просто улыбалась, слушала голоса близких и скользила взглядом по их лицам, ловя тёплые, родные взгляды. Она даже позволила себе ответить улыбкой на чью-то шутку, и в груди у неё вспыхнуло маленькое, согревающее солнышко. Оно дарило тихую надежду — что завтра непременно наступит и всё будет хорошо. По-настоящему хорошо.       Однако мир багряной ночи не ждал и не считался с чужими радостями.       Последний солнечный луч дрогнул на краю горизонта и угас. В тот же миг в зыбкую границу между днём и вечером ворвалось нечто совершенно иное, нежели долгожданная темнота. Первой заметила странность Миюки: её мышцы рефлекторно напряглись, а по коже пробежали ледяные, липкие мурашки. Ворона, прижавшаяся к ней, замерла, почувствовав ту же угрозу. Они встретились взглядом на долю секунды, и в нём была первобытная, животная тревога. Они ощущали, что что-то не так. Воздух завибрировал, но не от ветра, а от низкочастотной, тяжёлой вибрации, которая резала почву и пространство вокруг.       Пока семья Ренгоку продолжала непринуждённую, тёплую беседу — будто окружённая невидимым, но прочным мыльным пузырём, — мир за его пределами уже начинал медленно, неумолимо трещать по швам. Миюки же застыла в ожидании, и вся природа вокруг, казалось, затаила дыхание вместе с ней: ветер стих, вечерние птицы оборвали свои песни на полуслове. Давление в воздухе нарастало, сжимая виски.       Тонкая, невидимая нить, на которой держалось равновесие, натянулась до предела и зазвенела… И когда нить наконец лопнула — всё началось.       Грянул гром. Вслед за ним по тёмно-лиловому полотну небосклона протянулись кроваво-алые полосы. Всё вокруг затихло, застыв в ожидании ужаса. Настал Багряный Пик, заявив о своих правах на эти земли. Если раньше он подступал медленно, как утренний туман, ползущий по склонам, то теперь явился с резкой и сокрушительной силой. Воздух взвыл, насытившись смрадным, удушающим запахом гари, пепла и глубокой подземной гнили. Из кровавых разломов, расколовших небо, на владения хозяйки гор обрушилась волна из тысяч тел. Нечисть медленно обступала границы, сжимая земли стальным кольцом. В сгущающихся сумерках их было трудно различить, но зловещее приближение ощущалось каждой клеткой тела. Это была безбрежная волна враждебных, голодных существ, объединённых единственным желанием: свергнуть хозяйку гор и возвести нового повелителя — хозяина реки, Лиса.       Гром ударил снова. И ещё. Раз. Два. Три…       …Семь. Восемь. На девятый удар, от которого содрогнулись земля и небо, сердце матери наико навсегда остановилось. Хозяйка Равновесия, сделав последний вздох, бесшумно обратилась в холодный пепел.       А следом за ней, одна за другой, стали рассыпаться в пепел и остальные сёстры наико.       Черёд был за Миюки.       — Миюки, в сторону!       Голос Кёджуро прорезал нарастающий гул природы, но тело Миюки среагировало раньше, чем сознание успело уловить смысл его слов. Наико резко отпрыгнула в сторону. Ворона выскользнула из её расслабленных пальцев, и в тот же миг иллюзорная человеческая оболочка спала с Миюки, обнажив истинную форму хозяйки гор. Рядом, из сгустившейся тени, выпрямилась и Ворона, сбросив маску безобидной кошки. Как и Миюки, она предстала в своём истинном облике опасной сущности. Обе нелюди одновременно обернулись на материализовавшуюся перед ними тень, выбросившую в их сторону сгусток искажённого, багрового света. Но Миюки и Ворона не растерялись — годы сработанности сделали их движения синхронными. Миюки взметнула когти, высвободив навстречу волну фиолетовой магии, а Ворона довершила атаку резким, рассекающим взмахом крыла. Первый удар, второй — атака была отражена, и нечисть с пронзительным визгом отлетела в сторону, рассыпаясь во мраке.       Однако вся решимость, вся боевая ясность моментально улетучились из Миюки, стоило ей осознать, перед кем она только что обнажила свою истинную суть. Она поступила импульсивно и необдуманно — не заметила приближения нечисти, не предвидела удар, не продумала, как защитить себя и близких, не выдав того, что тщательно скрывала. Просто действовала так, как обычно вела себя с нелюдями.       Затаив дыхание, Миюки обернулась, и в тот же миг её пронзила резкая боль, а из распоротого плеча хлынула тёплая, жгучая кровь.