Часть 22 «Рассвет»

      Всё в Кёджуро натянулось, словно тетива, и, достигнув предела, внезапно лопнуло. Внутренний мир с грохотом обрушился, скрючивая кости и сжимая органы, а тысячи невидимых игл впились в каждый нерв его тела.       В ушах резко и сухо щёлкнуло, затем зазвенело, и сквозь эту отчаянную, густую муть до сознания охотника донесся хриплый, полный леденящей безнадежности, собственный крик. По инерции Кёджуро попытался ползти к Миюки, когда невидимые тиски наконец ослабили хватку, но тело, измученное недавней магией, предательски не слушалось. Рука поднималась и тут же падала, ноги вовсе отказывались повиноваться, волочась мёртвым грузом за охотником, который, превозмогая боль, полз к Миюки.       Нелюдь, державший её, даже не удостоил Кёджуро взглядом — всё его внимание, весь ужас и паника были сосредоточены на обмякшем, не отвечающем теле Миюки. Сквозь ватную пелену донёсся глухой хлопок. Ноги мечника обдало резким порывом ветра, а занемевшими пальцами он уловил дрожь, прокатившуюся по земле. В следующее же мгновение нелюдя-Лиса отбросило в сторону.       Тело Миюки глухо ударилось о землю. Рядом с её головой приземлилась неизвестная нелюдь; в воздухе скользнули странные магические искры-кристаллы, оплетающие когтистую лапу, испещрённую тёмными венами-прожилками. Взметнулись розовые кудри нечисти, и уже в следующий миг та стремительно бросилась на Лиса, яростно атакуя его, отбрасывая всё дальше и впечатывая в землю.       Превозмогая слабость, Кёджуро с трудом добрался до Миюки, неуклюже приняв сидячее положение. Голова по-прежнему кружилась, а в горле стояло невыносимое саднящее жжение после того недавнего удушья — жуткого и странного ощущения, когда в одно мгновение все клетки тела замирали, а затем судорожно и болезненно сжимались. Кожа на шее будто переставала быть его собственной, медленно и неотвратимо стягиваясь, точно мертвая петля, перекрывая доступ к воздуху.       Он никогда прежде не видел нелюдей такой силы.       Дрожащими руками Кёджуро с трудом приподнял тело Миюки. Она была лёгкой — пугающе лёгкой, необычайно бледной, почти бесцветной. Её магический облик исчез, глаза были закрыты, а по лицу, шее и рукам проступали чёрные вены, резко контрастирующие со снежной кожей.       Охотник осторожно провёл пальцами по жилке на её шее, нащупывая пульс. Из его груди вырвался облегчённый выдох: пульс был слабым, но он был. Миюки жива. Или, быть может, правильнее было сказать — жива хозяйка гор, которой он много лет назад, ещё в далёком детстве, пообещал собственную жизнь в обмен на спасение матери.       В голове калейдоскопом кружились давно стёртые воспоминания, тяжёлым грузом давя на виски и затылок. Звон в ушах лишь усилился, и мечник слабо зажмурился, не выпуская из рук безвольное тело любимой.       Он резко распахнул глаза, ощутив на плечах чьи-то чужие руки. Спустя секунду прикосновения исчезли, а гул и вибрация в голове начали постепенно стихать. Перед Кёджуро, опустившись на колени, оказались Ворона и ещё один нелюдь — тот самый, которого он уже видел рядом с Миюки, когда та уходила. Нелюдь, взволнованно и на пониженных тонах что-то говорила своему соратнику, хмурилась, кривила губы и часто моргала, тщетно пытаясь сдержать слёзы. Однако влага всё же вырывалась из-под век и скатывалась по щекам, превращаясь в мелкие, блестящие жемчужины.       Кёджуро старался дышать ровно — медленно, глубоко, — несмотря на накатывающее волнение и бешеный стук сердца, разрывающий грудь изнутри. Он шумно сглотнул, поморщившись от боли в горле, и, опустив взгляд на Миюки, тихо спросил:       — Скажи… она будет жить? С ней всё будет хорошо?       Ворона судорожно дёрнулась, и её длинные волосы взметнулись, растрёпанные мощным завитком пыли, поднятым ударной волной другой нелюди — той, что неистово продолжала избивать не оказывавшего сопротивления Лиса.       — Я не знаю, — ответила Ворона.       Кёджуро часто заморгал, до боли прикусив губу от бессилия. Она лгала ему.       — Она хотела, чтобы ты жил, — наконец добавила Ворона, и этими словами добила его окончательно.       Образ Миюки поплыл перед глазами, в уголках глаз Ренгоку защипало, и по щекам скользнула горячая влага. Звуки ударов стихли, и уже в следующий миг рядом появилась та самая нелюдь, что напала на Лиса. Она упала на колени и усталым, вымученным взглядом посмотрела на то, как Кёджуро отчаянно и тревожно прижимал Миюки к груди, с надеждой вглядываясь в лица окружающих. Надеждой, которая умирала последней.       Розоволосая нелюдь прижала уши к голове и что-то быстро-быстро зашептала — похоже, она извинялась. Интересно, что связывало её с Миюки? О… кажется, она тоже была кошкой. Чёрные вены постепенно блекли на её теле, а сама она словно становилась бодрее, живее и ярче. Но Кёджуро было безразлично и это, и всё остальное вокруг. Всё его внимание было приковано только к Миюки. Он понимал, что теряет её, но не знал, что ещё может сделать ради её спасения.       Всю свою жизнь Кёджуро стремился быть сильным, чтобы защитить Миюки, но теперь всё это казалось напрасным — спасти её он так и не смог. В голове роились десятки мыслей и вопросов, касавшихся и Миюки, и происходящего вокруг, но имело ли это хоть какое-то значение сейчас? Его больше не смущало ни присутствие нелюдей рядом, ни возвращающиеся воспоминания — всё это утратило смысл. Миюки умирала, а вместе с ней умирал и Кёджуро.       — Рассвет близок, — уловил он слова Вороны.       Подняв на неё взгляд, Ренгоку почувствовал, как его охватывает дрожь. Наверное, теперь он начинал понимать, что когда-то переживал его отец с матушкой — только сейчас это происходило куда быстрее и болезненнее.       Незнакомая кошка внезапно напряглась всем телом и резко обернулась, оскалившись и обнажив необычайно острые, белоснежные клыки. Ворона тоже насторожилась, сверкнув когтями, когда увидела, как к ним, прихрамывая, медленно приближался покалеченный Лис-нелюдь. Он остановился в нескольких шагах от них, но ничего не предпринял, — лишь неотрывно смотрел на бессознательное тело Миюки. В груди Ренгоку неприятно кольнуло от ревности, и он крепче прижал к себе Миюки, осознавая, что взгляд нелюдя-Лиса был ему слишком хорошо знаком.       Лис резко опустился на колени и низко склонил голову. Остальная нечисть едва заметно вздрогнула, но не бросилась в атаку — лишь настороженно наблюдала, ожидая дальнейших действий врага. Тот тихо, почти униженно рассмеялся, трясясь всем телом и вцепившись когтистой рукой в изрубленный клочок земли.       — Я могу спасти её, — наконец выдохнул он, резко выпрямившись. — Позвольте мне сделать это, — произнёс нелюдь, едва шевеля губами и впившись пристальным взглядом в Кёджуро.

⋇⋆✦⋆⋇

      Пустота.       Вокруг Миюки не было ничего — ни пола, ни потолка, ни стен — только густая, бесконечная тьма. И что удивительно, когда она открыла глаза, эта кромешная чернота не вызвала ни тревоги, ни страха, ни даже любопытства. Словно все чувства, некогда принадлежавшие её существу, мягко и окончательно отступили, оставив после себя прозрачное, опустошённое сознание — холодное и чистое, как зимний вечер.       Казалось, что и тела больше не было, но холод, царящий здесь, всё равно ощущался. Миюки просто бездумно шла вперёд сквозь ледяное безмолвие, не задавая вопросов и не ожидая ответов. Она не знала, сколько длился её путь — мгновение или вечность: здесь время не имело веса. Лишь когда в безграничной темноте начали появляться едва заметные оттенки, мир медленно, почти нехотя, стал обретать очертания.       Миюки не знала, куда направляется и зачем. Прошлого не существовало, будущее было неизвестно, а настоящее текло само по себе. Единственное, что удерживалось в её чистом, опустошённом сознании, — это имя. Миюки. И почему-то этого было достаточно, чтобы продолжать идти дальше. Честно говоря, ей было всё равно, кто она и какова её цель, — потому что она как будто и не принадлежала самой себе.       Миюки существовала, и в то же время её как будто нет.       Постепенно пространство вокруг Миюки наполнилось звуками: сначала далёкими и неясными, затем всё более отчётливыми и болезненно громкими. Прерывистые, звонкие, отчаянные человеческие голоса вырывались из пустоты, сливаясь в единый гул. Затем перед Миюки возникла толпа, сомкнувшаяся кольцом вокруг кого-то. Она без труда прошла сквозь кричащих людей и остановилась только тогда, когда оказалась в самом центре человеческого водоворота. Именно в этот миг в её груди шевельнулся странный, болезненный отголосок чувства — незнакомого и потому пугающего.       Миюки вдруг захотелось уйти, отвернуться, продолжить путь, не смотреть на происходящее. Но что-то удерживало её, заставляя вглядываться в двух окровавленных, избитых людей — мужчину и женщину, прижавшихся друг к другу. Они тихо всхлипывали, захлёбываясь слезами, а между ними, в дрожащих руках, лежал свёрток со спящим ребёнком. Миюки замерла, словно задержав дыхание — хотя как призрак вообще мог дышать? — и медленно приблизилась, наклонившись, чтобы заглянуть в свёрток. На неё смотрело крошечное дитя с огромными, не по-детски серьёзными фиолетовыми глазами и мягким пушком алых волос. Ребёнок молчал, не плакал и не кричал, словно уже принял свою судьбу и не ждал от мира ни капли милости.       Пара, прижимавшая ребёнка к груди, кричала и плакала, заслоняя его собой, пытаясь защитить от камней, которые с тупым глухим звуком летели из толпы. Только тогда Миюки удивлённо обернулась и впервые по-настоящему увидела лица разъярённых людей, полные слепой, безымянной ненависти, обращённой на родителей и дитя.       «Почему вы их ненавидите? Почему? Почему…» — звучал внутри навязчивый, неотступный вопрос. Миюки ощутила во рту странную, едкую горечь, словно эта ненависть была направлена не вовне, а несправедливо на неё саму.       Она протянула руку, желая принять удары на себя, но камни раз за разом проходили сквозь неё, ударяясь о двоих несчастных, которые до последнего закрывали собой ребёнка. Земля под ними постепенно пропитывалась алым, а крики боли и отчаяния стихали, пока из глаз родителей окончательно не ушли остатки жизни.       Кто-то из толпы вдруг с безумным криком рванулся к ребёнку. В тот же миг Миюки вздрогнула, но, прежде чем успела что-либо подумать или сделать, видение рассыпалось. На его месте возникла незнакомая женщина, бегущая сквозь лесную чащу и брезгливо прижимающая к груди дитя в туго стянутом свёртке. Небо над ними наливалось багряными, тревожными оттенками, а со всех сторон тянулись липкие, шепчущие голоса неизведанных существ.       Это видение тоже оказалось недолгим — оно рассеялось, уступив место следующему. Теперь молчаливое дитя одиноко лежало на холодном валуне, всё так же укутанное в свёрток, и неподвижно смотрело в багряное небо, терпеливо ожидая своей судьбы.       Внутри Миюки всё сжалось и скрючилось, хотя тела у неё по-прежнему не было. Одна лишь мысль о том, что такой маленький, никому не нужный ребёнок так спокойно принимал неизбежное — и собственный скорый конец, — потрясла её изнутри. Почему-то Миюки казалось, что дети обычно плачут, цепляются за жизнь, боятся… хотя она не знала, как ведут себя дети, не помнила этого и никогда не видела. Но это дитя было иным, оно словно всё понимало и принимало, и от этого становилось особенно страшно. Так продолжалось долго — в безмолвном, тягучем ожидании, в котором оставалась и сама Миюки, — пока мрак и тишину внезапно не прорезал слабый, холодный свет видения, и не раздался голос, удивительно приятный и до странности знакомый:       — Пойдём домой… пойдём… мама тебя не бросит.       Перед ребёнком появилась женщина с удивительно пушистыми розовыми хвостами, выглядывающими из-под кимоно. Она бережно прижала дитя к себе и с тихой, но непреклонной решимостью пошла прочь, постепенно растворяясь во мгле. Миюки смотрела им вслед с глухой, щемящей тоской, желая последовать за ними. Она уже сделала шаг навстречу, когда на её плечо легла чья-то неожиданно реальная рука, а у самого уха прозвучал голос:       — Тебе ещё рано, моя хозяюшка.       Она обернулась и увидела за спиной незнакомого мужчину. Взгляд её сразу зацепился за его лисьи уши, за волосы, напоминавшие живое рыжее пламя, и особенно — за алые глаза, светившиеся во мраке. Несмотря на безмятежность его облика, в его взгляде таилась глубокая, почти болезненная тоска, непонятная Миюки. Она не помнила его и не знала, кто он такой, но и страха не почувствовала, лишь внимательно смотрела, ожидая, что он скажет дальше.       Он протянул руку и коснулся её щеки. Миюки не отпрянула, позволив этому случиться, и на его губах появилась мягкая, почти нежная улыбка.       — Ступай, тебя ждут, — тихо произнёс он.       В тот же миг за спиной Миюки разлилось тёплое, мягкое сияние, отличавшееся от света предыдущего видения.       — А ты? — наконец спросила она, удивляясь тому, насколько странным и чужим показался собственный голос.       Он лишь покачал головой.       — Для меня всё закончилось, — прошептал он. — А для тебя всё только начинается.       С этими словами он сделал шаг назад и начал растворяться во мгле, пока его силуэт не слился с темнотой.       Миюки ещё мгновение смотрела ему вслед, ощущая в груди клубок новых, не имеющих названия чувств. Затем она отвернулась и направилась к источнику света, растворяясь в нём и впервые за всё это время испытав глубокое, необъяснимое облегчение — словно что-то важное наконец встало на своё место.

⋇⋆✦⋆⋇

      Все напряжённо затаили дыхание, не до конца веря словам, произнесённым нелюдем. Лишь когда речной владыка, в подтверждение своих слов, поднял единственную уцелевшую ладонь, Сакура-наико шумно выдохнула и выпалила, всё ещё не веря происходящему:       — Эта татуировка… ты!       Она слишком хорошо знала этот знак. За годы, проведённые рядом с покойной матерью, символ навсегда отпечатался в её памяти: точно такой же рисунок украшал запястье главной наико. Знак причастности к запретной, чёрной магии.       Кёджуро с заметным запозданием перевёл взгляд сначала на кошку, затем на Лиса. Его глаза покраснели от лопнувших капилляров, лицо побледнело, дыхание сбивалось. Тем не менее, Ренгоку из последних сил удерживал здравое сознание, боясь упустить самое важное даже на мгновение.       Ворона, наблюдавшая за происходящим со стороны, задышала чаще, будто начиная складывать части мозаики воедино. Её соратник по-прежнему хранил молчание, выжидая исход событий.       — У нас слишком мало времени на раздумья, — добавил совершенно спокойно Лис.       Некоторое время все колебались. Ни у кого не хватало духу принять окончательное решение, но и вновь бросаться на врага никто не решался. Каждый — пусть всего на мгновение — допускал мысль, что этот проклятый Лис и вправду мог оказаться единственным выходом и последней надеждой. Ведь ни у кого другого не было возможности сделать это, даже у самой Сакуры, которая должна была оставаться хранительницей равновесия ради сохранения природы и мира.       Ответственность взял на себя Кёджуро.       — Спаси её, — хрипло выдохнул он.       Следом отреагировала Ворона, небрежно махнув рукой:       — Пусть попробует. Хоть какая-то польза от этого жука.       Её голос звучал почти отстранённо, с ленивой примесью пренебрежения. Впрочем, это вовсе не означало, что она не была готова в любой миг вонзить когти ему в горло.       Лис нервно улыбнулся.       — Мне нужно коснуться её.       Солнце медленно подбиралось к горизонту, готовое вот-вот пролить свет на истерзанные земли. Это означало, что у Миюки оставались лишь считанные, судорожные толчки сердца — прежде чем оно остановится навсегда. Сакура и Ворона молча отступили в сторону. Речной владыка, неловко, почти осторожно, придвинулся, сосредоточив всё своё внимание на Миюки. Его черты смягчились, стали спокойнее; взгляд потемнел и одновременно потеплел. Он легко провёл ладонью по её щеке и волосам — и Кёджуро невольно дёрнулся, всё ещё прижимая Миюки к себе.       Лис тихо хмыкнул, пробормотал что-то неразборчивое и прикрыл глаза. Чёрные вены на лице Миюки начали медленно блекнуть. Напряжённая Сакура невольно подалась вперёд, удивлённо вытягивая шею, и Ворона, не отрывая взгляда, сделала то же самое. Ладонь Лиса слабо засветилась. Рисунок ликориса вспыхнул мистическим сиянием, обращаясь из белого в чёрный; тёмные линии, похожие на жилы, потянулись по его руке и разошлись по всему телу.       — Проживи долгую жизнь, — прошептал он и, кажется, впервые за все свои прожитые, бесконечно долгие и отчаянные века искренне улыбнулся. — Госпожа моего сердца.       В тот же миг рассветная вспышка накрыла всех присутствующих, и они на мгновение зажмурились от ослепительного света. Когда сияние поблекло и глаза вновь открылись, Лиса на месте уже не было. Он исчез — растворился навсегда, уйдя вместе с последним дыханием багряной ночи, утонув в вечности.       Битва нелюдей окончательно стихла. Некоторое время все молча и заворожённо смотрели на Миюки, ожидая, что произойдёт дальше. Прошла секунда. Потом ещё одна… мучительно долгая.       И вдруг сомкнутые веки Миюки дрогнули. Она медленно открыла глаза, привыкая к свету.       Но уже не как хозяйка гор.       А как самый обычный, смертный человек.       Первой к ней бросилась Ворона, не выдержав и расплакавшись. Следом подоспела Сакура, а затем и Кёджуро, который тоже не смог сдержать слёз и обнял их всех. Ради приличия к этой тесной группе присоединился и Воробей, явно чувствуя себя неловко в такой ситуации.       — Миюки!       — Ты жива, ты жива!       — Я так рада!       Оказавшись в эпицентре этих странных, тёплых объятий, Миюки растерянно нахмурилась.       — Если вы меня сейчас не отпустите… я и правда помру, — слабо пробормотала она.       В ответ раздался искренний, облегчённый смех. Бывшая хозяйка гор улыбнулась и неловко попыталась обнять их в ответ, всё ещё не до конца веря, что рассвет действительно наступил.       Кажется, всё и правда закончилось.

⋇⋆✦⋆⋇

Прошло несколько счастливых лет с той роковой ночи.

      Бунт нечисти удалось худо-бедно подавить — во многом благодаря Вороне и её подручным, а также тем, кто оставался верен бывшей хозяйке гор. Под конец не обошлось и без помощи подоспевших охотников, вмешавшихся в сражение, и приближённых Сакуры-наико, которая изо всех сил спешила к сестре. По пути она удачно повстречала семью Ренгоку и помогла им одолеть Змея, лишив того головы. Похоже, перерождение ему теперь не светит ещё очень долго — а если и случится, покоя ему всё равно не дадут.       После произошедшего мироустройство нелюдей навсегда изменилось. Прежняя Мать наико погибла, и вместе с ней обратились в пепел остальные сёстры — за исключением старшей, Сакуры, на которую у самой природы был свой особый замысел. Именно она заняла место ушедшей прародительницы и стала новой матерью наико. Следуя по стопам предшественницы, Сакура создала собственных дочерей, даровав каждой по клочку земли и право заботиться о нём. Природа начала постепенно восстанавливаться, возвращая утраченные краски, а вместе с ними — и дыхание жизни.       Пока дочери были слишком малы и не могли самостоятельно следить за своими владениями, Сакуре помогали верные подручные. Одной из них стала Ворона. Теперь она была не просто мастерицей маскировки, а приближённой самой матери наико и временной хранительницей земель, за которыми раньше следила одна крайне причудливая, своенравная красновласая наико с фиолетовыми глазами. С приходом Вороны к власти вся строптивая нечисть быстро поджала хвосты и уши, а кровавые вмешательства нелюдей в мир смертных — как и обратные — почти сошли на нет. Похоже, мастерица без труда вжилась в роль главной, а её неизменной правой рукой стал подопечный Воробей. Что касается остальных пернатых, после битвы Ворона брата мастерицы, отправили на «перевоспитание» к собственной семье, где его ожидала крайне обстоятельная и весьма болезненная словесная порка.       Возвращаясь к наико, ходили слухи, что все дочери Сакуры родились точными копиями своей матери — прелестными девочками с дивными розовыми волосами и зелёными глазами. Все, кроме одной, самой младшей. Ей природа даровала глаза цвета безоблачного неба — ярко-голубые. Именно ей было суждено однажды взять под своё управление земли, находящиеся под присмотром Вороны. В отличие от сестёр, отличавшихся спокойным и уравновешенным нравом, девочка росла шумной, весёлой и неугомонной, наполняя поместье матери Сакуры бесконечным смехом. Никто этому не противился: младшая дочь стала настоящим солнышком в холодном, прежде безжизненном доме наико, где теперь медленно, но, верно, вновь начинала кипеть жизнь.       Однажды рядом с ней появился неизвестный мальчик-Лис. Младшая дочь привела его сама, крепко держа за руку, уверенно заявив, что на этот раз они точно будут вместе. Сакура не стала возражать, и в её поместье вскоре поселился новый, загадочный обитатель. Долгое время он почти не отходил от окна, мучительно долго вглядываясь вдаль, словно надеясь вспомнить или разглядеть кого-то важного. Мальчик-Лис тосковал и тяжело вздыхал — ровно до того дня, когда младшая дочь крепко обняла его и пообещала, что обязательно сделает его счастливым.       Тогда мальчик-Лис впервые по-настоящему улыбнулся и доверился ей, с тех пор следуя за младшей дочерью по пятам — сначала в пределах поместья, а потом и через всю свою жизнь.       Две потерянные души, которым было суждено быть вместе, наконец нашли друг друга.       Маленький Лис обрёл свою хозяйку гор.       И теперь они будут вместе и навсегда.       А Миюки… Миюки наконец стала человеком — той, кем должна была быть с самого начала.       Придя в себя, она не сразу осознала, что действительно жива и что произошло той ночью. Когда мать наико погибла, природа всё же подарила Миюки последние крупицы времени, и она, не раздумывая, отдала их Кёджуро. Хотя его жизненный путь должен был оборваться, мироздание приняло эту жертву и позволило охотнику получить второй шанс.       Как и самой Миюки.       И теперь Солнце и Луна, пройдя через перерождения, горечь утрат, упадки и сожаления, наконец смогли быть вместе.       Разумеется, дальше было непросто, но вполне терпимо. Разрушенные земли восстанавливали Ворона и Сакура-наико, обезумевшую нечисть усмирили, а природа вновь обрела утраченный баланс. В доме Ренгоку же состоялось множество долгих и непростых разговоров, по итогам которых тайна одной особенной девушки с алыми волосами навсегда осталась погребённой в стенах поместья, как и необычная связь семьи мечников с нелюдями.       Да и другие всё равно бы их не поняли. Кто поверит, что те, кто когда-то истреблял нелюдей, теперь мирно сосуществует с ними, делит один дом и даже приглашает в гости? Наверняка сочли бы это сказками или пустыми выдумками. Что ж — пусть так.       Но это была реальная история. Часть пути девушки, пришедшей из ниоткуда.       Девушки, которая вопреки всему не выпустила из рук красную нить, ведущую её к своему Солнцу.       Миюки…       Тёплые руки мягко коснулись её лица и плеча. Веки Миюки дрогнули, и она слабо открыла глаза, медленно выныривая из дремоты.       — Миюки… Миюки… — тихо прозвучал у самого уха нежный голос, наполненный привычной заботой.       Она резко отстранилась от чужого плеча, моргнула сонными глазами и, наконец, сфокусировала взгляд на человеке рядом, узнав в нём своего мужа — Кёджуро Ренгоку.       До сих пор не верилось, что теперь она — Миюки Ренгоку, со своей семьёй, домом и историей. И кто бы мог подумать, что в итоге шанс на жизнь она получит от того, кого все эти годы считала своим недругом. Но это, как и прошлое её статуса хозяйки, осталось позади. Лишь однажды, подолгу всматриваясь в окно — словно выискивая кого-то вдали, — Миюки тихо прошептала: «Глупый Лис…» — и больше никогда не произносила этого имени.       — Я что, уснула? — неловко пробормотала Миюки, чуть отодвигаясь и лениво потирая глаза, всё ещё пытаясь собрать мысли воедино.       Кёджуро мягко кивнул и широко улыбнулся той самой открытой, тёплой улыбкой, которую она любила больше всего на свете. В жизни мечника тоже произошли изменения: теперь он был обычным гражданским, оставившим путь охотника и выбравшим спокойную жизнь и свою семью.       — Тебе что-то снилось? — спросил он, внимательно вглядываясь в её лицо и ласково погладив по щеке.       — Похоже на то, — тихо ответила Миюки после короткой паузы. — Я не помню, что именно… знаю только, что во сне я была безумно счастлива.       — Тогда это хорошо.       Ещё какое-то время Кёджуро молча смотрел на неё, а затем медленно наклонился ближе и коснулся её губ лёгким поцелуем. Ласковый ветерок прошёлся по энгаве, слегка растрепав волосы Миюки, и она, прикрыв глаза, ответила на поцелуй.       И всё же, когда она успела задремать? Видимо, усталость взяла своё, и она просто уснула на плече мужа, пока они сидели, любуясь садом, утопающим в зелени и мягком дневном свете. Теперь каждый день проходил именно так — спокойно, мирно, безмятежно. Не осталось и следа от той вечной тревоги и суеты, которые прежде терзали сердце Миюки. Теперь она была просто любимой женой, жившей своей лучшей, тихой жизнью, посвящая себя хозяйству и даже маленькому огороду, в котором обрела неожиданную отдушину!       Кёджуро нежно отстранился, мягко перехватил её ладонь и, наклонившись, поцеловал пальцы. Миюки смущённо улыбнулась. Кёджуро был чудесным мужем. Как же ей с ним повезло.       Сёдзи за спинами супругов раздвинулись, и к ним с радостным шумом бросились близнецы — два мальчика с чуть вьющимися алыми волосами и фиолетовыми глазами, Коичи и Масаши. Такие разные и в то же время удивительно похожие. Коичи, как всегда, кипел энергией, а Масаши был более спокойным. Но, несмотря на разные характеры, их объединяли искренность, доброта и безграничная любовь к матери.       — Мамочка! — радостно воскликнули они почти одновременно, бросаясь к Миюки.       Она широко улыбнулась и тут же утонула в их объятиях.       — Тётушка Миюки! — следом раздался звонкий голос.       В проёме появилась маленькая, очаровательная девочка с аккуратными чёрными косичками и яркими зелёными глазами — Сумико, дочь Мицури, которая теперь стала близкой подругой Миюки. Сама Мицури вскоре последовала за ней, появившись на пороге вместе с мужем, Обанаем, таким же, как и она, бывшим охотником. Эти двое стали добрыми друзьями семьи, частыми и желанными гостями в доме Ренгоку, разумеется, не подозревая о странных секретах, которые скрывало это семейство.       — Ты так весь ужин проспишь, хозяйка Ренгоку, — раздался голос Вороны, которая выглянула в проёме в своём человеческом облике, кажется, в образе Мэй.       За её спиной появился тот самый помощник, который когда-то помогал в битве с Лисом. Теперь они время от времени наведывались в дом бывших охотников, скрываясь под человеческими масками. Сами Ренгоку ничего об этом не говорили — либо не возражали, либо давно смирились с тем, что у них теперь такие… своеобразные гости.       Впрочем, сейчас это уже не имело значения. Они скрывали свою суть настолько искусно, что даже проницательная Мицури ничего не заподозрила, а значит, всё было в порядке. Куда важнее было другое: сегодня было запланировано большое семейное застолье, которое Миюки едва не проспала!       — Да что вы все на меня набросились со всех сторон! — со смешком буркнула Миюки, окончательно утонув в объятиях детей.       В соседней комнате хлопотала госпожа Рука, рядом с ней неспешно беседовал Шинджуро, а неподалёку Сенджуро разговаривал со своей невестой Мизуки — очаровательной девушкой, которая, как когда-то сама Миюки, удивительно быстро стала любимицей всего дома.       Дети наконец отлипли от Миюки и, смеясь, умчались вглубь дома. Остальные последовали за детьми и махнули парочке рукой, дав понять, что их уже ждут.       Кёджуро и Миюки переглянулись и тихо рассмеялись.       — Похоже, сегодня будет весело, — тепло произнесла Миюки, чувствуя, как рука мужа обвила её талию.       — Как и всегда, — мягко отозвался он.       «Надо бы связать новый красный шарфик», — неожиданно мелькнуло в голове у Миюки, и она тихо усмехнулась, вспомнив, как все эти годы в их доме то появлялся, то таинственным образом исчезал один и тот же странный алый шарф.       А впереди их ждали по-настоящему тёплые и светлые дни, наполненные любовью, смехом и самым простыми человеческими радостями — день за днём, год за годом. И, кажется, так будет всегда. Ведь отныне две души, связанные одной алой нитью судьбы, будут неразлучны.

И жили они долго и счастливо.

Конец.