Глава вкопанная

— Много сыпешь, — заметил Кысь, косясь одним глазом в котёл, а другим — в поваренную книгу. — Ровно три перетертых бутона. Точно как в рецепте, — возразила я, делая вид, что сосредоточенно помешиваю зелье, при этом прекрасно понимая, что ворон прав, а я действительно не сильно слежу за тем, что происходит в котле. Зелья мне неплохо давались, спасибо кулинарной «школе» мамы и наставлениям Кыся, поэтому обычно я могла себе позволить варить «вполруки», погрузившись в невесёлые мысли. — Там написано «три бутона второго дня», а у тебя бутоны в лучшем случае третьего — вон какие огромные, — Кысь нервно дернул крылом, но больше настаивать не стал. Бесполезно. Это не его зелье и не ему потом переделывать. — Тухлятину сварим, — каркнул он себе… под нос. Я не обратила на него внимания. Зелье, которое я варила, было не самым сложным. Скорее даже совсем не сложным. Такие варили ещё на первом курсе Академии, а я — дипломированный выпускник… пусть и не из числа лучших, но учиться варить суп из волшебных ингредиентов после того, как ты много лет варил его из обычных, было просто скучно. Ну и что, что я не признанный гений и не обладаю каким-то выдающимся чутьем. Я всё равно могу сварить самый элементарный состав, не так ли? Иначе откуда бы у меня был диплом? — И я вообще не понимаю, чего ради ты взялась за него на этот раз? — Кысь перелетел на подоконник, подставив чёрные бока теплым солнечным лучам. — Я понимаю, если бы с тобой за него хоть как-то расплатились, но ведь даже элементарного “спасибо” не скажут. Я безразлично пожала плечами. Варка этого зелья действительно не обещала какой-то существенной материальной выгоды. Зато если на праздник урожая будет хорошая погода, то жители деревни оставят меня в покое на целый месяц. А может быть, и два. А может быть, мне вообще повезёт и удастся сдвинуть свою репутацию с отметки «злая колдунья» до «фея-крёстная». Кысь фыркнул, угадав, о чём думает его хозяйка. По его мнению, все эти попытки «подружиться» с сельчанами пахли хуже зелья в котле. Ну, посидят эти оболтусы тихо день или два, а потом опять пойдут горланить старые песни под окном: «Ведьма, ведьма…» Ну, ведьма, и что с того? А к кому они ходят свои болячки лечить? Чай не в церкву. В церкву они ходят только лечение своё замаливать. В дверь постучали, и Кысь выглянул в окно. — Двое. Из села Вкопанного, — тихо каркнул он. — Шапки сняли, в руках держат. И мешок ещё у рыжего… м? — он сосредоточенно потянул воздух. — Курица. Позавчера зарубили, стухла почти уже, вот и притащили. Её не берём. Берём ту, что в заплечном мешке прячут у черного, там свежая. Я понимающе кивнула, сделала в зелье последний круг черпаком, размашисто стукнула им о край котла, сбивая капли, и отправилась открывать дверь гостям. — Тьфу ты, господи, — тут же послышалось за дверью. Мужики, как положено, сплюнули и расчертили в воздухе знамя господне — чтобы я (ведьма) не сглазила. Кысь тихо фыркнул. Дикие они, люди эти. Кабы их кто хотел сглазить, то никакой «господь» бы им и не помог. — С чем пожаловали? — спросила я с порога вкопанцев, грозно уперев руки в бока. Точнее, это я надеялась, что грозно, а Кысь считал, что со стороны семнадцатилетней девчонки всё это — смех да и только. Мелкая, худая, вспотевшая и всклокоченная после долгих часов у котла. Ну, вылитый воробей. Кто ж такую бояться будет? Но мужики боялись. — Слышь, ведьма, там это… помощь твоя нужна, — сбивчиво принялись объяснять вкопанцы. Я обернулась на ворона, тот нервно дернул крылом, но покорно перелетел на стол и уселся на ручку черпака. — Иди, доварю, — обречённо вздохнул Кысь. Просьбы местных сельчан мне были не в новинку, и в углу всегда лежал мешок «первой необходимости» — переломы залечить, раны зашить, утихомирить боль. Ведь если ведьму куда-то зовут, то тот, кому нужна помощь, в очень плохом состоянии и сам прийти не может. Не на праздник же меня позвали, в самом деле. — Вот, — рыжий шустро скинул свой мешок со старой курицей и протянул. — Это от нас щедрый дар. За твое беспокойство. Я прищурилась и деловито сложила руки на груди. Хотелось бы сейчас рыжему промеж ушей врезать, да вот только ссориться с сельчанами — дело гиблое. Сегодня ты им затрещину дашь, а завтра они твой дом сожгут. Но если взять тухлятину, то меня Кысь живьём съест. — Оба мешка давайте, — решилась я в итоге на «компромисс». Ну вот: вроде бы и не ругаю дураков, а вроде и свежую курицу заберу. А из тухлой можно кости извлечь для всяких колдовских премудростей. Мужики хмуро переглянулись, и чёрный снял с плеч и свой мешок. — Давай-ка быстрее, ведьма, — сплюнул он прямо на порог. — Время не ждёт. Я кивнула. У меня тоже были дела. Прошло уже десять лет с тех пор, как переродилась злодейкой в нашумевшем в моём мире бестолковом романе «Влюблённые вопреки» для скучающих домохозяек, которым не хватало в жизни романтики. Короче, для кого-то вроде меня. В прошлой жизни мне было тридцать, а в этом при перерождении — только семь лет. Я не знала, кто и откуда та девочка, но фамильяр, бывший при ней, не оставил места для полёта фантазии. Кысь был хорошим советчиком и верным другом. Даже не знаю, как бы мне удалось выжить без него в мире, про который мне было известно просто ничего. Звали меня теперь Далия: рыжая, кучерявая, конопатая, худая и с зелеными глазами. Короче, всё, как и положено стандартной ведьме, других в мире империи Лазурит и не бывает. По сюжету на своё восемнадцатилетие злая колдунья Далия повстречала в лесу наследного принца Валентина и влюбилась в него без памяти своим сухим и черствым сердцем. Пытаясь добиться его внимания, она перепробовала все способы… в том числе и приворот. Околдованный принц прожил с Далией три месяца, после чего силами крёстных фей злые чары были разрушены, и он вернулся в родной замок. А на следующий год у Далии родилась дочь — Лисия. После бегства принца Далия еще много лет потратила на тщетные попытки навредить Валентину и его невесте Софии, дочери герцога Делфи, за что в конце концов её сожгли на костре, а маленькая Лисия была поймана и превращена в рабыню во дворце, где у неё был только один друг — старая и больная, с подпалинами от огня крыса по имени Кысь, приползавшая по канализации к девочке по ночам. Сколько раз читала эту книгу, мне было жаль Лисию, которая больше всех пострадала из-за безумной страсти своей матери. А вот самой Далии мне очень хотелось настучать по голове. И вот надо же было мне переродиться именно ей? Если бы я была Софией, невестой наследного принца, я бы могла спокойно пережить все нападения Далии и самолично вправить ей мозги, а потом приютить маленькую Лисию. Теперь же Лисия никогда не родится, потому я не собираюсь связываться ни с принцем, ни с приворотным зельем. И честно говоря, мне немного жаль, что мы с ней никогда не встретимся. До Вкопанного пришлось добираться пешком: мужики побрезговали подпускать меня к своей телеге и лошади. Сглажу ведь скотину — мне же совсем нечем заняться. Я давно привыкла к такому отношению и зла на дураков не держала, но было немного жаль, ведь лошадей я любила. Еще в прошлой жизни мне доводилось на них кататься по туристическим маршрутам. Я думала, что вот однажды соберусь и непременно присоединюсь к какому-нибудь конному клубу, займусь верховой ездой не в режиме мешка, а полноправного наездника. Конечно, это «однажды» так и не наступило. А теперь и возможности такой не было. Мне едва удавалось прокормить себя с Кысем, ни о каких лошадях и речи быть не могло. Да и на что бы я коня купила? И кто бы мне его продал? — Заходи, — черный, у которого я забрала свежую курицу, стоял на пороге добротно сложенного деревянного дома. — Да без глупостей. Очень хотелось ему ляпнуть в ответ что-нибудь остроумное, но я прикусила язык. Вкопанцы хоть и относились в целом довольно лояльно к ведьмам по сравнению с остальными сёлами и легко пользовались их услугами, но с опаской. А при первом же подозрении и сжечь могли. Ну, сгорит одна Далия, на опушке в лесу тут же заведётся другая. Сельчане даже не утруждали себя тем, чтобы запоминать ведьминские имена. Ведьма и ведьма. Ладно хоть порядковые номера не давали. — Что у вас здесь? — деловито спросила я, перешагивая порог, и замерла. На столе, стоящим посреди избы, лежала девчонка, совсем молоденькая, но бледная как смерть, и взгляд уже совсем пустой. Лежит, не шевелится уже, только свой огромный беременный живот руками обхватила и едва заметно поглаживает пальцем. Вокруг неё суетились бабы всех возрастов и поколений. Кто-то охал и ахал, причитал и жалел девочку, кто-то суетился, носил вёдра и полотенца, кто-то бился лбом в красный угол, читая молитвы. — Чего вздумали? А ну вон отседова. Не мужицкое это дело — в бабьи дела лезть, — кинулась к порогу одна из них, размахивая полотенцем и явно намереваясь прогнать непрошенных гостей мужского пола, но увидела меня, обомлела, охнула и бросилась в красный угол лбом биться и молитвы читать вперемежку с причитаниями. — Ох, о-хо-хох! Что же это творится, пречистый, окаянную в дом приволокли-и-и! Бабы вокруг разом подняли вой, заголосили, забегали из стороны в сторону, принялись соль искать, чтобы круг вокруг девчонки насыпать, а меня стали исподним обмахивать — так по их мнению можно было злые чары обратно на ведьму обратить. Девчонка же на столе даже не шелохнулась, только глаза скосила в мою сторону, но ни страха, ни надежды у неё во взгляде уже не было. Над ней и над её животом клубилось три черных облака — предвестника смерти. И с каждой секундой они становились всё плотнее и плотнее, ясно говоря, что уже скоро… Я повернулась к черному, чувствуя, как во мне закипает ярость. — Твоя? — прямо спросила я. Тот кивнул, мрачно глядя в сторону, и я, не выдержав, с размаху врезала ему кулаком прямо по лицу. Черный пошатнулся, схватился за место ушиба и покраснел как помидор, явно собираясь кинуться на ведьму, посмевшую на него руку поднять. Где это видано, чтобы баба (даром что ведьма) на мужика руку поднимала? Такое только жене позволено, да и то — скалкой и сугубо по очень веской причине. А мне было уже всё равно, что и кому позволено. У меня у самой в прошлом мире осталось двое: Маша и Лиза. Лапочки мои ненаглядные, которых я никогда уже, наверно, не увижу. И помня всё, через что я прошла в роддоме, девчонку на столе было до слёз жалко. — Ты бы за мной ещё завтра отправился, чтобы наверняка. И гробы бы по пути заодно у плотника заказал, чего два раза ходить-то? — прошипела я черному, и он как будто немного сник. Кулаки во всяком случае опустил. — Делай своё дело, ведьма. А не то я тебя вместе с ней в один гроб положу. «Ага, — подумала я со злостью. — Напортачили вы сами, а я — расхлёбывай. А не расхлебаю, то я и виновата во всём случившемся, так что ли?» Но озвучивать свои мысли не стала. Первая волна ярости схлынула, и в голове снова зашевелились мозги. Так глупо умирать было нельзя, да и девчонка без меня не выберется. — Её хотя бы спаси. Шут с ним, с ребенком, будут ещё. А не будут — сирот подберем, — почти шёпотом продолжил черный, и я бросила на него чуть менее злой взгляд. — Двое у неё там, не один, — зачем-то уточнила я ему. — Баб выгоняйте своих, только мешать будут. Под визги и писки изгоняемого из избы женского населения Вкопанного я принялась раскладывать свой реквизит. Божечки, как хорошо, что я ещё из прошлой жизни уяснила общий принцип тревожной сумки, и под рукой было почти всё необходимое. А остальное легко было найти в самом селе. — Яйца принесите свежие, три штуки, — раздавала я указания мужикам, смело переступив через соляной барьер, который только на тараканов разве что действовал. — Веник новый, которым полы не мели. Три простыни чистых, на которых не спали, лучше без вышивки, но какие найдёте, оторвём, если что. Три рубахи чистых. Иголку и две нитки. Три ведра чистой воды и… горячей воды тоже. И лохань какую. Ножницы чистые и четыре прищепки. Тоже чистых. Ай, да всё чистое! Ножницы надо на огне прокалить и дать им остынуть. И давайте, парни, тоже выметайтесь отсюда. Меньше народу — больше… чистого воздуха. Нет, окна открывать не нужно, сквозняк и уличная пыль тут ни к чему. — Я здесь останусь, прослежу, — сурово заявил черный, сложил руки на груди и уселся на самую дальнюю скамейку в мужской половине избы. Смотреть на стол при этом он избегал, так что уставился куда-то в окно. — Да следи, — махнула я на него рукой. — Мне-то что. Пригодишься ещё. Я старалась делать всё быстро и чётко, чтобы девчонка на столе не мучилась и лишней минуты, но всё равно уложилась только в три часа. К тому времени она была уже совсем слабенькая, но стойко выдержала все ритуалы и, несмотря на слабость, старалась точно выполнять все мои указания, пока я накрывала её и живот тремя простынями, а потом бегала с веником и «сметала» черные тучи в яйца. — Вот, — я отставила три ведра с холодной водой в сторону. В каждом из них лежало по яйцу, завернутому в рубашку. — Раскопаешь сегодня ночью на кладбище три ямы, в каждую поставишь ведро целиком, как есть, накроешь деревянной крышкой, прибьешь её гвоздями к вёдрам и засыпешь землёй, а сверху посадишь по яблоне. Яблони на следующий год вырастут, а еще через два — погибнут. Их оградкой огороди, чтобы люди по ним не ходили, как если бы это могилки были. Для верности прикрепи таблички пустые, чтобы точно никто не полез. — А если не закопаю? — нахохлился черный, явно не желая выполнять мои наказы. — А не закопаешь, я за их жизни, — я кивнула в сторону стола, — не ручаюсь. Смерть я с них сняла, но вернётся ли она за ними или яйцами удовлетворится — это уже от тебя зависит. Роды прошли хорошо. Две из трёх простыней я проштопала ниткой и вытянула по ней детей наружу. Один из них запутался в пуповине, сам выбраться не мог и второму не давал, вот и встало у них дело. Это ещё повезло, что мы успели их достать живыми. Просто сказочно повезло. Обмыв близнецов девочку и мальчика теплой водой в лохани и спеленав в простыни, я разложила их по лавкам и сама села рядом, утирая пот. — Спасибо, — едва слышно прошелестела девчонка на столе. — Да не за что, — так же тихо ответила я. Я бы закурила, да здесь сигареты не продают. — Я тебе рецепт оставлю целебных настоек. Каждый день одну утром и вечером пить, поняла? А во второй ванны принимать будешь. Тоже каждый день. А если не будет, то не поправится, понял? — это я уже черному сказала, внимательно глядя ему в глаза. Обычно мужикам было мало дела до баб своих. Одна умерла, нарожав десяток, из которого выжило трое, так он себе другую найдет — и дело с концом. Но этот, видно, свою любит. Или думает, что любит. Деревенская жизнь здесь суровая. Ведьмам-то туго приходится, а сельчанам с барскими поборами, болезнями и тяжёлым трудом — и того хуже. — И работать ей нельзя. Два месяца точно, а дальше — по состоянию. Только за детьми ухаживать разрешаю. Но никаких ведер с водой, стряпни, огородов и прочего. Пусть другие на себя это возьмут. Иначе снова заболеет. Черный понятливо кивнул. — Как тебя зовут? — неожиданно спросила девчонка, и я опасливо покосилась на неё, заподозрив неладное. — Никак, — твёрдо ответила я. — Негоже детям ведьминские имена давать, даже если намерения самые чистые. Назови, как хочешь. А если невтерпеж меня приплести, то назови Русланом и Людмилой. Будут, как из сказки. Уточнять, из какой именно сказки, к счастью, никто не стал, и я, собравшись с силами и вещами, выбралась из избы, выжатая как лимон, и поплелась домой. Разумеется, подвезти меня никто не хотел. Благодарность ведьме — это одно, а помогать ей — совсем другое. Камнями в спину не закидали, и то ладно.