Зарисовка, в которой молодые Уильям и Генри могут позволить себе мечтать

There is a house in New Orleans, they call the Rising Sun. And it's been the ruin of many a poor boy, аnd God I know I'm one. Старый радиоприемник надрывается, кашляет помехами, но все равно затягивает свое. Генри смотрит, как на покрытую ровным слоем рыжеватой пыли парковку падают последние лучи солнце, делают её золотой, будто знакомый им мех. My mother was a tailor, she sewed my new bluejeans. My father was a gamblin' man down in New Orleans. Внутри пиццерии – пока что до пиццерии далеко, но у них есть кухня и сцен, а еще на сцене желтый кролик улыбается своему приятелю-медведю – что-то гремит, Генри невольно морщится, но все равно улыбается, когда знакомая светлая рубашка разбавляет оранжево-коричневую атмосферу. Уильям выглядит потрепанно, у него на щеке темный развод масла, а волосы выглядят так, будто их невозможно будет никогда в жизни больше прочесать. Пальцы оставляют на белом боку аптечки, которую он держит в руках, слабый кровавый отпечаток, Генри на мгновение хмурится, наконец подзывает его широким жестом и двигается, освобождая место на невысоких ступенях. Now the only thing a gambler needs is a suitcase and trunk. And the only time he's satisfied is when he's on a drunk. — Сначала я, — строго говорит Генри, Уильям смотрит в ответ не менее строго, даже говорит возмущенное: — Эй. Но Генри забирает аптечку, а еще тянет первую попавшуюся из его рук следом, осматривает почти сходящие с костяшек ссадины, их уже можно не трогать. Уильям отворачивается, будто чувствует что-то неприятное от этого его взгляда. Генри касается грубыми пальцами восстанавливающийся кожи, делится своей вечной прохладой, чувствует и слышит чужой спокойный выдох. Это всегда работает. — Ты уже попался, — говорит он в заключении. Уильям жмет плечами. Oh mother tell your children, not to do what I have done. Spend your lives in sin and misery in the House of the Rising Sun. От них пахнет потом, металлом и маслом, к этому запаху примешивается пыль и немного пива, потому что это обычно хорошее завершение продуктивного дня. Генри стирает кровь со свежих царапин, её немного, в этот раз Уильям особенно тщателен и осторожен, может потому что под особым контролем, а может его настроение располагает. Генри знает его всю жизнь и еще дольше, но даже он не всегда может понять, что происходит в этой голове. А Уильям не говорит, только наблюдает внимательно за пляшущими над его рукой пальцами, хмурится сосредоточенно и прядь волос окончательно выбивается из того, что было на голове, падает на щеку. Уильям фыркает, пытаясь убрать её подальше от лица. — Не дергайся. — Не тяни. Они сталкиваются взглядами, Генри прижимает пластырь к этой из царапин, закрепляет и пытается рассмотреть собственное отражение в чужих глазах. Уильям моргает, демонстративно так, прикрывая темную радужку, будто опасается, что Генри там что-то найдет, но Генри не роется там, куда его не пускают. Перехватывает другую руку, осматривает проходящие синяки, касается ногтевой пластины, на мгновение замерев, чтобы не услышать болезненное шипение. — А как же перчатки? — потому что это их общий стабильный вопрос. Уильям смеется в ответ, быстро и хрипло, но он смеется: — Неудобные ведь. — И сковывают. — И можно что-нибудь упустить. Сам знаешь, не носишь, но спрашиваешь. Очередь Генри смеяться. Он только вытащил свежий пластырь: обычный закончился, осталась только купленная давно пачка, с которой на них смотрят золотистые медвежьи головы. — Волнуюсь. Well, I got one foot on the platform the other foot on the train. I'm goin' back to New Orleans to wear that ball and chain. — А я о тебе, — говорит Уильям куда-то в пустоту, он опускает взгляд и на мгновение всего лишь на одно мгновение улыбается так непосредственно и весело, как улыбался до того, как идея о своем бизнесе легла на их плечи. Медвежьи головы – совсем как та в темноте пиццерии за их спинами – улыбаются ему в ответ. — А кроликов нет? — он сгибает пальцы на пробу, снова разгибает и кивает удовлетворенно. Генри смотрит, как лучи солнца вырывают из темных волос золотой отблеск. Они приближаются к тридцати, а Уильям уже получает первые седые волосы, если не присматриваться, то и не заметить, но Генри замечает. — Тебя бы ими залепить, — продолжает он, теплые пальцы сжимают запястье. Генри целее, но даже у него за синяками и вечным покалыванием на кончиках пальцев остаются следы бурной работы. Уильям возится так бережно, как он вообще умеет, когда нашаривает рассеченную кожу и прикрывает её от окружающей среды. Медведи все еще ему улыбаются. И Генри тоже. Well, there is a house in New Orleans they call the Rising Sun. And it's been the ruin of many a poor boy and God I know I'm one. Они не говорят благодарности, они только совсем растягиваются на жестких ступеньках входа плечом к плечу, подставляются солнцу и грязи. Лицо греет, а спина скоро начнет отзываться болью, но это теряется где-то далеко в сознании. Уильям, его старый друг, его покрывающийся сединой товарищ, человек, который когда-то мог позволить себе касаться его ладоней губами, человек, который переступал все границы. Уильям смотрит куда-то в бесконечную золотую пустоту неба и говорит: — Мы скоро сделаем чудо, — потому что он романтик своего рода. И Генри остается только подумать про то, на что они договорились потратить жизни, оно спрятано за спинами и поддерживает их сейчас. И Генри остается только кивнуть ему, потому что в какой-то степени они оба романтики.