Глава 51

Я никогда не любила плавать. А сейчас, стоя по самую грудь в воде, чувствую всеми фибрами души сковывающий осенний холод. Меня до ужаса тянет обратно на сушу, но я жестко обрываю это желание на корню. Идти становится тяжело. Я сопротивляюсь потоку озерной воды, что тормозит тело, и упрямо погружаюсь вниз. Сердце перехватывает, оно галопом стучит внутри. Я резко выныриваю и делаю жадный вдох. Легкие сводит в спазме, а страх тут же обжигает похолодевшее лицо. В голове на удивление пусто. Чувства стали первородными, скорее дикими, нежели осознанными. Я ощущала и ярость, и страх, и необычайную легкость, предшествующую освобождению. Я терялась в мириадах нахлынувших эмоций. Еще один жадный вдох и погружение. Секунды растягиваются пылающими болями в груди. Я жмурюсь что есть силы. Сжимаю кулаки. Резко выдыхаю, пуская пузыри воздуха. Тело опускается на дно. Но сознание не слушается. Против воли оно вынуждает руки и ноги барахтаться, я вновь всплываю. Ледяная вода стекает по лицу, я резко открываю глаза и щурюсь от жжения. Пальцы на руках и ногах превратились в ледышки, платье напиталось влагой настолько, что по тяжести не уступило бы целому камню. Либо сейчас сама, либо это сделает Стефано Фарнезе. Эта мысль отрезвляет, и я, несмотря на ужас, сковавший все тело, делаю последнюю попытку. Я убеждаю себя в правильности решения. Упрямо повторяю, что поступаю верно. Но как смерть может быть правильной?.. Не набирая в грудь воздуха, резко опускаюсь вниз. Тут же жадно глотаю воду легкими и едва не кричу от раздирающей боли. Лишь вода вокруг сдерживает дикий вопль. Неожиданная легкость медленно растекается по телу. Я чувствую, как руки ослабевают и поддаются давлению, тело постепенно опускается на дно. Сознание теряется в озерной мгле. Мои глаза, до этого широко открытые, медленно закрываются, а вместе с темнотой приходит и спасительное спокойствие. Я расслабляюсь, чувствуя, как уходит тревога, как расслабляется вечно напряженное тело, и голова наполняется спасительной легкостью. Если это и есть конец, то он до ужаса приятный… Чьи-то руки вдруг смыкаются у меня на плечах. Чужие пальцы сжимают кожу до синяков. Резкий толчок вверх. Нет-нет-нет-нет. Только не это. Я прихожу в себя, словно выныриваю из глубоких вод собственного разума. Поверхность все ближе и ближе, ровно как и страх за свою жизнь. Тревога, только отступившая, неумолимо возвращается вновь. Она всплывает из самых глубин озера вслед за мной. «Пожалуйста…» — молю сама не знаю, о чем, не зная, кого. Но Фортуна неумолима. Чужие сильные руки вырывают мое тело из спасительных объятий Морфея. — Глупая смертная девка! — рычащий голос Стефано Фарнезе меня обезоруживает. Несмотря на то, что мгновение назад я стояла на невидимой границе жизни и смерти, я узнала его властный глубокий тембр моментально. — Какого черта ты творишь?! Стефано тряс меня и сам стоял по пояс в воде. Он приложил к моей груди руку, и жгучая боль, раздирающая легкие, тут же ушла. Я закашляла, задыхаясь. В миг спасительный кислород стал ядом, от которого внутри все сгорало. Я проморгалась, прежде чем водная пелена спала с глаз и мне удалось рассмотреть мужчину перед собой. Стефано Фарнезе стоял напротив, злобно хмурясь. Мне пришлось закинуть голову, чтобы рассмотреть хищный блеск в темных, почти черных глазах. Его волосы намокли и растрепались, широкая челюсть была сжата до побелевших желваков. Белая рубашка тесно облепила взмокшее сильное тело, рельеф мускулов и мышц которого просматривался так, словно мужчина оказался обнажен. Руки Стефано с закатанными рукавами рубашки все еще продолжали держать меня. Но я и сама уже крепко стояла на песочной почве озера, поэтому попыталась вырваться. — Отпусти меня, — тихий голос осип, и с моих посиневших губ сорвалась скорее жалкая просьба, нежели приказ. Руки Стефано продолжали сжимать мои плечи до синяков. — Чтобы ты снова попыталась утопиться? — мужчина криво усмехнулся. — Избавь меня от этого жалкого зрелища. — Лучше я сделаю все сама, нежели кто-то другой. Я не стала называть имени Стефано, но мы оба поняли, что говорила я именно о нем. — Твоя непосредственная человеческая гордость умилительна. Неужели ты действительно предпочтешь смерть моей помощи? — Да. Стефано невесело усмехнулся. Он тряхнул меня еще раз, будто пытаясь скинуть наваждение. — Ты бы очень пожалела, если бы у тебя это получилось. — Мертвые не испытывают сожалений. — Ты бы не умерла. Я оказалась сбита столку. Нахмурившись, опустила глаза и всмотрелась в неспокойную воду вокруг наших тел. Стефано же продолжил. — Думаешь, ты первая такая умная? И до тебя были слишком самоуверенные горничные, решившие, что могут обхитрить проклятье. Меня колотило от холода. Я едва сдерживалась, чтобы не затрястись в чужих руках. Вот только я не знала, отчего меня знобит больше. От ледяной воды озера и холодной ночи или от бесстрастных, но таких страшных речей Фарнезе. Мужчина с полным равнодушием говорил о сгубленных судьбах, о девушках, что решились на самоубийство, лишь бы не пасть от чужой магии. — Ты бы познала все мучения смерти, но осталась жить. Пока ты принадлежишь особняку, смерть от своих или чужих рук — непозволительная роскошь. Я с трудом проглотила вставший в горле ком. Тут же глотку засаднило. Я обняла себя руками, пытаясь согреться, но пальцы уже совсем не сгибались, а платье будто обросло льдом. Стефано вдруг закрыл глаза. Он нахмурился, сжал пальцы на моих плечах, и тут же озноб отступил. Я почувствовала, как в теле бурлит кровь. Щеки едва не запылали от нахлынувшего жара. — Умереть ты, может, и не в силах. Но заболеть — вполне. И, поверь, в гриппе нет ничего приятного. — Зачем ты спас меня? — прошептала я с трудом. — Я не пришла на встречу. — Я не собираюсь быть должником моего брата, — отрезал Стефано жестко. — Я пообещал ему тебя спасти, значит, сделаю это. Хочешь ты того или нет. — Ты распоряжаешься моей жизнью так, словно она ничего не стоит. — А ты считаешь иначе? В вопросе Стефано послышалось настолько искреннее удивление, что я опешила. Он говорил о спасении, но вел себя как последний мерзавец. Для него моя жизнь — лишь инструмент, а я сама — незначительная помеха. — Так сложно поверить, что я собираюсь тебе помочь? — скептично поинтересовался Стефано, заломив бровь. — Ты бы смог довериться своему убийце? — Как драматично, — мужчина хмыкнул. — Уверен, последние несколько часов ты захлебывалась в жалости к себе. Думала о трагичности своей судьбы, представляла себя героиней из сказки, противостоящей сущему злу. — Так оно и есть. — Жизнь — не сказка, Мартина. Особенно твоя. Сейчас тебе лишь повезло увязаться с моим сердобольным братцем. Я сниму с тебя заклятье, и вы уйдете из особняка. Ясно? Я промолчала. Несмотря на уверения Стефано, мне было как никогда сложно довериться чужим словам. Особенно когда они пропитаны презрением и высокомерием. — Поклянись, — процедила я, не поднимая глаз. — Ты издеваешься? Мы все еще стояли в воде. Стефано она была по пояс, мне — почти по грудь. Мужчина уже давно убрал с моих плеч руки, однако места прикосновений продолжали пылать огнем. Да и все мое тело горело от жара. Мне было совсем не холодно. Отнюдь, ледяная вода озера сейчас скорее напоминала раскаленный чан. — Поклянись, — повторяю упрямо. — Черт… — Стефано нервно смеется и приглаживает черные мокрые волосы. — Мог ли я представить, что мне когда-либо придется клясться перед смертной? Я не разделила угрюмого веселья ведьмака. Стефано умолк, улыбка медленно сползла с его лица. Чуть помолчав, он произнес нехотя: — Клянусь. Я выдохнула так, словно своими словами Стефано срезал с моей груди камень. Я схватилась за соломинку, убеждая себя, что клятва обережет меня от обмана. Однако глубоко в душе знала — для ведьмака, такого, как Стефано, обещания и клятвы смертным — пустые слова.