1. Просто факт: ты красивый. Мне нравятся твои пятна

Вошёл. Дорвался. И тут же умер. Потому что не мог шевельнуться от накрывшей волны. Одна точка — орган, даже не весь, а только гладкая часть — крошечная, в сравнении с размерами тела, ростом, объёмом мышц, а в ней средоточие всех чувств одновременно и не только физических, но, кажется, и каких-то иных — астральных. И поцелуй нереальный, будто первый в жизни, но даже первый не был таким и быть таким не мог. Потому что таких вообще не бывает. Бывает. Значит, вот как это, когда реально сносит башку? Вот это как, когда желаешь настолько, что начинает капать с конца? Всё потому, что не надо играть в игры, испытывать стойкость, намеренно бросаясь в огонь. Кто его тянул прижиматься, когда гостья присела на край комода, раскрывшись, словно проверяя: купится или нет? Когда задравшийся будто случайно подол платья оголил ладные бёдра выше приличного, а в мозгу голосом отца, матери, брата, даже говнюка-отчима, своим собственным голосом, голосом диктора с тв предупредительно распевалось, что резинки в кармане нет? Вообще нет в квартире. Кончились. Вот так и прячься от дождя… Всё потому, что обманулся, сказав себе: только слегка, только коснуться, провести сверху вниз, мазнуть по тёплому, влажному, потому что — капец! — терпеть больше невозможно. Коснулся, провёл. И решил, что если не окунётся полностью, то вселенная рухнет, поезд сойдёт с рельсов или дом разрушится — не важно, но случится нечто непоправимое. Он сам, как поезд, уже сошёл. Вышел за непозволительный край. Какое к чёрту «только слегка»? Тут внутрь до упора и макаться до умопомрачения, чтоб пальцы на ногах подгибались. Нет сил. Сил нет. Не вынести. Звенит в ушах. Отнимаются ноги. Руки же в противовес крепнут, подхватывают под ягодицы, чтобы унести с комода в постель. Можно, конечно, списать на неё, что спровоцировала. Предложил принести полотенце, потому что текло с волос: по груди, в декольте, а глаза из-под ресниц вдруг сверкнули так, что он даже замер от неожиданности, заметив нешуточный огонь, который расплавил вмиг с головы до ног, затмил рассудок, словно кроме дерзкого взгляда не существовало больше ничего. Даже шум дождя, казалось, стих, потому что оглушило, если взглядом вообще можно оглушить. И рука. Влажная, хрупкая, слегка прохладная, поймала за запястье, он даже перевёл взгляд туда и обратно, потому что не понял, что происходит. Или — нет, понял; но виделись от силы раза четыре, поэтому не поверил в красноречивый намёк. Он привыкший. Он не против. Он сам в стабильной периодичности приводит и укладывает — оттого и прохудились запасы. Но эта какая-то вся светлая, воздушная и… не такая, как все, что ли? Не вызывала таких мыслей, когда и первый, и второй, и четвёртый (сегодняшний) раз, вошла за своим латте с подпиской «Наилучшего для Сибиллы». Вернее, вызывала, конечно, иначе бы вообще внимания не обратил. Он и имя уже запомнил, потому что приглянулась, и выводил на стаканчике маркером прежде, чем она попросит. И сколько ещё это бы длилось, если бы не конец смены и — неожиданно — одна дорога на двоих? Он внутренне посмеивается. По крайней мере, звуки на ухо подтверждают: не только у него снесло крышу напрочь.

***

— Боже… Как я тебя хочу… — Хочешь меня? — С ума сойду сейчас. — Сильно хочешь? — Смертельно. — Смертельно не надо. — Мамочки… — Мамочки? — Господи, как же мокро… — Лучше не говори так. А то я раньше закончу… — Какой же ты приятный! — Ага. — Я не могу! — Чего ты не можешь? — Ам-м-м! — Охрененное красноречие! — Томас утыкается губами в сгиб шёлковой шеи. — Не располосуй мне зад! — бубнит, не отлепляя от кожи губы. — Это мой зад! — Когда он стал твоим? Полегче! — Я сейчас… Сейчас! О-о-м-м-м! — Я двигаться не могу! Не сжимай так крепко! — Мне надо так… Не могу-у-у… Умру щас! — Только не подо мной! Легче, детка! О, какого ж хрена так мокро? У меня ноги отнимаются… — У-у-у-у! — Вот же… — (мат/неразборчиво). — Ма-а-ать твою-ю-ю! — Томас бессильно утыкается лбом в плечо. — Охренеть! Я ног не чувствую! — Приглушает вой смыкаемым ртом, чтобы не разносить собственные предательские стоны. — Я вообще ничего не чувствую… — Ты плачешь что ли? — Это побочное. — Побочное от чего? Не пугай меня! Ты наркоту принимаешь? Тебе плохо?! Больно?! Томас ошалело подскакивает, выпрямляясь на руках. — Не принимаю! Мне хорошо-о-о! — Сибилла прикрывает глаза, гладит по торсу. — Это эстетическое. Ты просто очень красивый. — Я красивый? — Томас переводит дыхание, удостоверяется, что в потусторонний мир девчонка не собирается отъезжать, по крайней мере, в ближайшее время, и ищет взглядом на тумбочке сигареты. Не находит — только чудом не свалившуюся зажигалку, которую зажимает влажной ладонью. Он свешивается с постели, не замечая наглаживающих рук. — Если бы сказала: классный — ещё бы поверил. А красивый — как-то странно. — Почему странно? Томас упирается ладонью в пол, сползает с разгорячённого тела, спуская с кровати и ногу. Пачка смотрит на него из подкроватной тьмы. — Руки и ноги есть — уже хорошо. — Это скромность? — Просто факт. И здравый смысл. — А мне кажется излишняя скромность. — Считай как хочешь. — Просто факт: ты красивый. Мне нравятся твои пятна. Томас пропускает мимо ушей, чтобы не задумываться, как дорого эти пятна ему обходятся. — Главное не быть дебилом. — Он хватает сигареты, встаёт на обе ноги, выпрямляется и чувствует, что отъезжает: то ли дом вертится, то ли тело, не ожидавшее ничего подобного от обычного контакта с девушкой, обрушивает реакцию. Он ловит себя, придерживаясь за борт кровати, глаза застилает белёсой пеленой, но он моргает, закуривает, зажимая фильтр губами, и вытягивает подстеленное полотенце. Сибилла покорно переворачивается на бок. — Правда поступок — дебильнее некуда! Томас осматривает низ живота, трёт себя с остервенением. — Я в себе уверена. — Я тоже! — бросает он сквозь зубы, чтобы не потерять сигарету. — Не заляпай простыни. Тебе в душ надо? Иди. Если я пойду, мне потом не до тебя будет. — Какой строгий. — Ага. Томас оборачивает бёдра полотенцем, сжимает и разжимает кулаки, сгоняя неприятную липкость с ладоней, отворачивается, чтобы открыть окно. — Ты ангел или демон? — интересуется Сибилла, когда видит спину. — Чего? — Томас погружённый в свои мысли не сразу улавливает смысл. — Крылья на шее. — А-а, — он садится на подоконник одной ягодицей, задирает ногу полностью, свешивая в середину края полотенца, щурится от дыма, выдыхает в форточку. — Я наполовину. Закусывает губу, потому что всё-таки улыбается — было неплохо. Не так плохо, как могло бы — единственное, что он может констатировать, потому что признать иное не хватает смелости. — Античный бог, — комментируют с кровати. — Ну хватит, — сердится он. — Не любишь, когда тебя хвалят? — За что ты меня хвалишь? За внешность? — Почему нет? Он проедает Сибиллу взглядом, многозначительно молчит, прочищая горло, потому что уже с пелёнок в каждый мозг должно быть вколочено, что внешность не главное. Настолько очевидная истина, что должна начать передаваться с молоком матери. — Вроде не пятнадцать лет, — замечает недовольно и отводит взгляд, отвлекаясь на сигарету. — Я просто оцениваю по достоинству. — По достоинству чего? — Можно просто сказать: спасибо. — Иди давай, — кивает головой на дверь ванной. — Сначала скажи: почему? — Что «почему»? — Почему тебе не нравятся комплименты? — Секретная информация. — Ах, секретная? Ну ладно, Бонд, — в глазах просыпается хищный огонёк, Сибилла приподнимается на локтях. — Мы тебя рассекретим! — Скройся! — улыбка растягивает губы непрошено, лучисто сияют глаза. Но Томас не смотрит, как она поднимается. Она тоже красивая — нравится ему. Нравится, как пружинят волосы, когда смеётся. Нравится, как смеётся. Поэтому не может посмотреть, чтобы не вскрыться. Какой-то луч света, рассеявший тьму. Ворвавшийся беспардонно и начавший устраивать свои порядки. Сегодня он в проигрыше. Сегодня не он укладывал. Сегодня уложили его. Он оттого и сердится, что ещё не понимает, как с этим жить. Не знает: частный это случай или посредственный. Не браться же всерьёз проверять вот так, с каждой, на чистую, чтобы узнать случится ещё подобное или нет? Она подходит со спины, скользит ладонями по бокам, вкладывая пальцы под полотенце на животе. Томас слышит дыхание и следом чувствует губы, отпечатывающие поцелуй прямо в крылья. — Я пошла. — Иди. — Ухожу! — Побыстрее! — Я ушла! — Три минуты тебе! И когда она скрывается в ванной, его всё-таки передёргивает, накрывает остаточной волной. Томас впивается в фильтр крепче, закрывает глаза. Успокаивает себя: тихо-тихо. Просто потому что на чистую.

***

Леон старше на два года. У него тело белое, словно вылеплено из лучшей муки; у Томаса красные родимые пятна. Раскидываются как острова. Одно на левой ягодице — обхватывает по бедру и доходит почти до колена, а второе — на плече, растекается к грудной мышце, словно разлитое на полу молоко. Пятна, которые сводили с ума, которые он сдирал мочалкой в надежде очиститься, чтобы стать идеальным, как брат. Теперь эти пятна, как оазисы в пустыне — притягивают жаждущих путников. И в комплект к ним — дьявольские глаза, чёрные и яркие, в бездне которых утопают безропотные сердца — видимо, от отца, которого он не видел даже ни разу, потому что у матери светлые, как у Леона, как у отца Леона, которого больше нет. Нет больше и отчима обоих. Но то, что не стало последнего, Томаса печалило меньше всего. Он всё ещё слышит его голос в кошмарных снах: «Томми, не надо подглядывать, мой мальчик, садись рядом. Вы как две капли воды с братом — оба похожи на мать, но ты особенный. Тебе нравится, что ты особенный?» От этого и сейчас проснулся. В дрожь бросает не только от повторяющегося сна, но и от мыслей, что и он отправится туда же — в небытие, как отец старшего брата, как, наверное, и его отец (кто знает, жив ли вообще?), и как грёбаный извращенец отчим. Может, на матери висело какое-то проклятье, что все мужики закончили одинаково? Но Леону двадцать шесть и он ещё жив, здоров и иногда наведывается в съёмную квартирку. Хотя, впрочем, не стало и матери, а она не мужик. Да и что такого ужасного в небытие? Может, это избавление, которое освободит от пагубных последствий из-за которых бывает настолько хреново, что волком вой? Вон, отчим избавился. От последствий. От последствий за которые Томас угробил бы его теперь, потому что вырос и понял. И осознал. И получил такой груз на плечи, породивший остальное, в тяжести которого не признаешься даже брату, так что лучше точно помереть. Тело всё липкое. Неприятно жарко. Мечется, как в бреду. Тут не поможет и сигарета: ни одна, ни вторая. Разве что привычный набор букв в поисковике. А может, не привычный, а из разряда пожёсче. Вот только Томас в завязке. Это слабость — не владеть ситуацией. Томас давно усвоил: всё, на что ты подсажен и не можешь слезть — по определению плохо. Пусть хоть сто раз приносит облегчение. Ни с чем несравнимое облегчение. Но будь всё так гладко, не было бы пустоты и безысходности после. А вот образ девушки вызывает неожиданную улыбку. Он вспоминает вечер. И побочное вдруг проходит. Словно обезболивающее снимает спазм. Прекращает ломать резко и неожиданно, как только перед глазами всплывает копна пружинящих завитушек, которые ещё сильнее лохматятся от дождевой воды. «Мы тебя рассекретим, Бонд!» «Ангел ты или демон? Или сразу: античный бог?» Томас трёт себя по груди как-то успокаивающе. Улыбается краем губ. Если уж воспоминание имеет такую лечебную силу, то у личного присутствия эффект явно будет мощнее. Причина пробуждения не тяготит — Томас вовсе о ней забывает, потому что вспоминает совсем другое. Крутит по кругу с начала до конца, с конца в начало, и обрывками то, что засело особо. Придумывает, что напишет на стакане в следующий раз. Что-нибудь из разряда… Идей одновременно столько, что хватит на год вперёд. Да пофиг. На месте решит, какая будет первой. Томас вдруг рвано вздыхает, тряхнув головой, и всё-таки поднимается. Идёт к окну, выбивает из пачки сигарету, усаживается на подоконник, закуривает. В квартире темно, лишь свет от фонарей позволяет безопасно передвигаться и даже слепит, когда Томас бросает на улицу взгляд. То что отпустило от кошмара — хорошо. Отвлекло от навязчивых мыслей — прекрасно. А вот танцующая в голове девчонка со своими заявлениями… Томас скользит взглядом по дороге, пытается создать в голове вакуум, затягивается, упираясь затылком назад. Не плохо. Танцующая в голове девчонка — не плохо. Плохо, что она не даёт спать. Всё пляшет и пляшет. И наверняка, выдала бы сейчас: «Как красиво ложатся тени, ты такой опасный в ночи». Ну… или что там может прийти ей в голову?.. Красивый. — Херня это всё. Томас выдыхает с резкостью. Тушит сигарету, переламывая в середине, не докурив. Херня. Кровать чуть остыла — остужает кожу прохладой тканей, и, кутаясь в одеяло, пряча голову под подушку, ему удаётся скрыться и от Сибиллы, и от себя. Пусть не так надолго, как бы хотелось.